Пяйви.

Я всё чаще думаю о доме у океана.

Маленький домик на небольшом утёсе. Запах соли, твой смех за спиной, тонкий, живой, теплый как само солнце. Мы бы просыпались с криком чаек. Не от будильника, не от тревоги, а просто потому что утро. Пили бы кофе, пока волны бьются о берег и делают вид, что у них есть цель. Никаких звонков. Никаких людей. Никаких разговоров о том, что «надо». Только о том что «можно».

Я представляю, как ты выходишь на веранду. Босиком.

В моей рубашке, которая на тебе всегда сидит лучше, чем на мне. Волосы липнут к лицу, улыбка расползается сама, без команды. Ты смотришь так, будто знаешь про меня что-то, чего я сам стараюсь не вспоминать. И в этот момент я понимаю простую вещь: красивее этого я уже ничего не увижу. Даже если проживу ещё сто лет. Даже если буду стараться.

Только ветер, только свобода, только ты.

Но это всё потом, а сейчас снова эта липкая рутина. Проблема ведь даже не в запахе, к запахам привыкаешь. И не в тяжести — мышцы отзываются правильно, успели привыкнуть, делают, что им говорят. Проблема в суставах.

Человеческие суставы ломаются совсем не так, как в кино. Там всё мягко, чисто, быстро.

Здесь же — просто скучно. Лишнее упрямство костей и сухожилий. Материя, которая никак не хочет сотрудничать.

В ванной душно, как в консервной банке. Воздух вязкий, настолько что его можно размешивать ложкой.

Я оставил окно открытым, но что толку — сюда вместо ветра, нашли дорогу только мухи. Теперь это их квартира. Должен признать, они освоились куда быстрее меня.

Я почти голый. Оставил только трусы. Не из кокетства. Просто одежда помимо крови, впитывает запах. А этот запах потом живёт очень долго. Металлический, чуть сладковатый. Будто мясной бульон, который забыли на плите.

От этого запаха желудок сжимается, даже у меня, человека казалось бы привыкшего.

Нож затупился. Вначале шёл, как по маслу, а теперь рвёт и жует.

Приходится давить что есть сил, работать медленно. Ещё и руки скользят, резиновые перчатки порвались минут тридцать назад, казалось бы тонкая трещина, а из-за крови руки липнут к пластмассе.

Я думаю, было бы здорово быстренько прошвырнуться вниз, купить новые перчатки.

Те, что с текстурой, жёлтые, хозяйственные.

Но там ведь люди, кассы, запах выпечки и кофе.

И я бы снова начал думать о тебе.

О том, как мы стоим в очереди и спорим, брать хлеб или булочки. Обыденность рядом с тобой, она как антидот к печали.

Но булочки ещё дождутся нас.

Кровь собирается в сливе, густеет, будто сопротивляется. Я открываю кран. Кипяток смывает остатки, шипит на кафеле, будто злится.

И я вот думаю: океан ведь тоже всё смывает. Песок. Время. Грехи. Если смотреть на волны достаточно долго, они сотрут даже память.

Я вижу себя на крыльце того дома. Солнце тонет в воде, как нож снова тонет в мясе.

Тепло. Спокойно.

Ты рядом. Обнимаешь за плечи.

Моргаю и вдруг понимаю, что в этой ванной тоже есть океан. Просто маленький, хлорированный, с забитой дренажной воронкой вместо горизонта.

Раскладываю остатки по пакетам, будто собираю посылку. Каждая часть в отдельный, плотный, шуршащий мешок.

Я стараюсь не смотреть на зеркало: запотевшее, мутное, там что-то движется, отражается. Наверное, я. Надеюсь что я.

Пластик тянется, жалобно скрипит, словно не хочет брать на себя такую ношу.

Ванна пустеет медленно, как сцена после спектакля: занавес в виде шторок душа опускается, зрители в лице одного меня уходят, остаются только запах и мухи.

Я стараюсь работать аккуратно. Почти с уважением. Не из жалости. Из привычки. На кухне таких пакетов было уже несколько, и каждый раз я думал, что сделаю всё быстрее, но нет.

Взгляд всегда находит за что зацепится.

Вот и сейчас — голова. Она лежит, неловко выглядывая из-за угла двери, неловко, как стеснительный зверёк.

Лицо застыло в том самом выражении, которое при жизни делало его таким уверенным.

Разве что чуть-чуть удивления. Я ведь правда застал его врасплох.

И только глаза всё портят, они теперь просто две матовые стекляшки, что смотрят совсем мимо.

Поднимаю за волосы, они ещё влажные, и от этого что странно, неприятное ощущение расползается по всему телу.

Лицо его блеклое, рот приоткрыт. Голова молчит.

Только слабый хруст — будто кто-то наступил на стекло. Я вздрагиваю, потом понимаю, что это просто пластик треснул от натяжения.

Сую его голову в мешок, она не хочет укладываться, тяжёлая, неловкая. Пластик натягивается, шуршит, и мне кажется, будто он выдыхает. Как будто рад, что скоро всё закончится.

Всё чего касаюсь липнет к пальцам, пот течёт по спине, собирается в ложбинке между лопатками.

Пахнет хлоркой и чем-то слишком сладким, будто карамель перегорела.

Скользко.

Я чувствую себя мясником, что работает вот уже вечность.

Завязываю последний узел, туго, чтобы не просочилось.

Пакеты лежат рядами, ровно, будто отдыхают. Смотрю на них, как на чемоданы перед отъездом. И думаю, что, может быть, дом у океана действительно существует. Просто наша с тобой дорога туда затянулась. С пробками. С объездами. С ненужными остановками.

Выхожу в главную комнату, и сразу становится слишком просторно. Воздух совсем другой — холодный, но всё же тяжёлый, будто квартира всё ещё переваривает случившееся. В коридоре свет подрагивает, а на стенах следы — уже чёрные, жирные, размазанные.

Меня встречает тишина и беспорядок. Кофейный столик опрокинут. Ножка торчит вверх, как сломанный палец. Шкаф перекошен, вещи рассыпаны по полу. В углу лежит телевизор. Окно настежь. Шторы трепыхаются, будто дышат. Втягивают воздух. Выпускают. Снова втягивают.

Под ногами хрустит стекло. Хрупкий, пронзительный звук. Повезло что хватило ума надеть тапки. Да эти два зайчика нелепые, но только что спасли меня он того что бы оставить тут свою ДНК. Я смотрю на осколки под ногами — в них отражается всё сразу: потолок, лампа, я. Изломанные, перемешанные отражения.

На журнальном столике валяется пачка сигарет. Смятая. Почти пустая.

Беру последнюю. Провожу пальцами по фильтру и понимаю, что не помню, когда курил в последний раз.

Скорее всего — никогда.

Зажигалка щёлкает с первого раза, будто ждала этого момента.

Я затягиваюсь. Кашляю. Вкус горчит, но в нём есть смысл. Как будто весь день был нужен только ради этого момента.

Как будто весь день только ради этого.

— Может, пора начать, — говорю в пустоту.

Голос звучит чужим. Как будто я одолжил его на вечер.

Выхожу на балкон. Снаружи пахнет мокрым асфальтом и грозой. Ветер вырывает дым изо рта, дождь накрапывает, не понятно начинается или заканчивается. Капли бьют по перилам, по лицу, по рукам. Смывают пот. Запах. Следы. Город внизу дышит — гулкий, тяжёлый, живой.

Я стою, курю и думаю, что океан, наверное, начинается где-то здесь.

В этих каплях, в этой тяжести воздуха. Просто нужно дождаться, когда вода поднимется выше, захлестнёт улицу, балкон, дом. И тогда я доплыву до тебя.

До нашего рая на двоих.

Огни режут ночь, отражаясь в стеклянных витринах.

На фоне всего этого нагромождения неона свет флуоресцентных ламп круглосуточного магазина кажется почти уютным.

За прилавком стоит девушка, которая сразу притягивает к себе взгляд.

Короткие волосы, цвета спелой вишни, небрежно взлохмачены и торчат во все стороны, будто она вела отчаянную битву с будильником и проиграла.

Её уставшее лицо освещено мягким блеском ламп, и в этом свете особенно заметны её большие голубые глаза, в которых прячется загадка.

Загадка, которую никто никогда не отгадает. Потому что никто и не спрашивает. А зачем? Ответ, скорее всего, будет скучным, как и её смена.

Но это не выражение скуки на её лице. Это что-то глубже, даже хуже чем отрешённость.

Это выражение человека, застрявшего между днём и ночью, между суетой и пустотой.

Её рабочая форма — это нелепый фирменный жилет и толстовка, слишком много повидавшая. Чересчур выцветшая, чтобы быть новой, но ещё не настолько потрёпанная, чтобы стать старой.

Эта толстовка — как броня. Или, возможно, просто напоминание, что за стенами этого магазина есть другая реальность.

Реальность, где не пахнет просроченными хот-догами и дешёвым пивом, которое покупают те, кто уже сдался.

Клиенты приходят и уходят, оставляя после себя только мелочь, грязные следы на полу и тоскливые взгляды. Для неё они все – фоновые персонажи.

Они не задерживаются в её жизни дольше, чем нужно, чтобы пробить чек.

Она протягивает сдачу очередному клиенту — ровно два доллара шестьдесят центов.

Движение её руки словно у заведённой куклы. Никакого энтузиазма, ни тени эмоции. Только маленькая, едва заметная улыбка — жест вежливости, от которого ещё никто не умирал.

За прилавком время размывается, будто часы вовсе остановились.

Но для неё это не имеет значения. Время, пространство, даже собственные мысли — всё это слилось в монотонный фон.

Это её мир – пускай и крошечный, пускай и душный, но её.

И этот мир будет существовать до самого утра, пока не сменится другим – таким же бессмысленным, таким же предсказуемым.

В этой предрассветной ночи тишина на мгновение сгущается настолько, что кажется, можно резать ножом.

Но вместо ножа – лишь монотонный звук автоматических дверей, открывающихся и закрывающихся с механической покорностью.

Звук слишком знакомый, слишком неизбежный.

Для неё он — как собственное дыхание, которое уже давно не замечаешь.

За дверью, открывшейся на пару секунд, слышится убаюкивающий шум дождя, заполняющий собой пространство – это напоминание, что за этими стенами время ещё идёт.

Девушка только что отпустившая очередного клиента, замирает на мгновение.

Её взгляд ускользает за окно. Чудесные глаза, едва заметно прищуренные, выискивают там что-то.

Тонкие губы слегка шевелятся, и она издаёт тяжёлый вздох.

Что-то гложет её. Что-то незримое просачивается в мысли, как запах дождя, врывающийся в магазин каждый раз, когда двери открываются.

Снова клиент. Раздумья обрываются. Её мир снова приходит в движение.

Неумолимый механизм, который никогда не останавливается.

Лёгкий поворот головы, тень, скользящая по лицу — в каждом её движении читается необъяснимая тревога.

Вся её неуверенность, все страхи и надежды, которые она прячет от других.

Её короткий вздох — словно портал в тот мир, что скрыт за её усталой улыбкой.

Мир, который мало кому интересен, но который так манит меня…

Я сижу в холодном свете кафе, где стерильный блеск плитки отчётливо намекает: здесь уюта столько же, сколько в хирургическом кабинете.

Одна рука поддерживает голову — отяжелевшую то ли от усталости, то ли от груза мыслей.

Передо мной — листок бумаги исписанный вдоль и поперёк и недопитый стакан с чем-то розовым. Название этого напитка я уже не помню.

Что-то сладкое и настолько приторное, что создаётся ощущение, будто кто-то вылил в мой стакан все существующие подсластители разом.

— Похоже, сегодня покупателей немного…

Здесь так тихо, что моя фраза катится по залу, как потерянный шар для боулинга.

Всё это место словно создано для дешёвой драмы: пустые столики, блеклый свет, неон, который лениво мигает за окном.

Если это фильм, то сейчас именно тот момент, когда главный герой должен делать что-то важное, но я просто сижу на месте.

Потому что если это все фильм — это не экшен.

Это хроника человекоподобного растения, обдумывающего свои поступки вместо того, чтобы их совершать.

Взгляд вновь скользит за окно.

Неоновые вывески подсвечивают ливень, превращая его в калейдоскоп.

Прохожие мечутся под дождём, как тараканы при включённом свете.

Один — промокший до нитки. Второй — бьётся с зонтом, как с драконом.

Третий смотрит на всё это, как будто понимает какой-то великий смысл.

А я? А я наблюдаю. Не за ними. За ней.

Кафе, в котором я сейчас сижу, — одно из лучших мест, где я могу за ней наблюдать.

Она всегда забывает свой зонт. Вот уже неделя, как в городе идёт дождь, но она ни разу не взяла его с собой.

Каждый раз я вижу, как она, заходя на смену, выжимает рукава толстовки и ругает наушники, которые перестают работать от воды. Она словно решила бросить дождю вызов.

Взгляд мой снова прикован к словам и цифрам на листке передо мной. **

Список. Мой список.

Не слишком длинный, но оттого ещё более значимый.

Каждый пункт на этом листке — это её часть: привычки, любимые блюда, напитки. Мелочи.

Те самые мелочи, которые определяют человека, делают его личностью.

Ещё один посетитель Кафе вышел подышать дождём, я остался тут один не считая персонала, что спрятался на кухне.

Так даже лучше, пустой зал кафе помогает сосредоточиться.

Почти ничто не отвлекает меня, кроме капель дождя, стучащих по окну, и приглушённого гула холодильника с газировкой в углу.

То что я делаю это не навязчивость и не странность. Просто у каждого есть свои привычки. Моя — наблюдать её. А её… Ну, у меня есть целый список.

Не знаю, почему это все так важно для меня.

Возможно, причина банальна: вера в то, что она однажды зайдёт в это кафе, просто делает мой день чуть светлее.

Даже смешно от того, какие мелочи могут удерживать на плаву.

Дождь наконец утихает, и теперь сквозь мутное стекло я могу вновь её разглядеть.

Она там, за прилавком, выглядит особенно сонливой. Её шаги чуть медленнее, движения чуть тяжелее. Очевидно, бедняжка не выспалась.

Она смотрит на одного из постоянных клиентов.

Он странный. Всегда покупает одно и то же: лаймовую газировку и лапшу быстрого приготовления.

Уже две-три недели подряд, в одно и то же время, в одной и той же одежде.

Люди замечают такие вещи. Особенно я.

Она зевает, прикрывая рот своей аккуратной ручкой, как бы извиняясь перед вновь опустевшим залом магазина за свою усталость.

Я наблюдаю, как уголок её губ поднимается в искренней улыбке, когда она смотрит в окно.

В мою сторону. Я поднимаю руку, пытаясь поймать её взгляд.

И — ничего.

Конечно, ничего.

За стеклом, в полутьме этого кафе, меня не разглядеть.

Снова зевает. Её жизнь — пустой цикл.

Она заслуживает большего.

Её губы шевелятся, будто произносят заклинание.

Что она считает? Минуты до конца смены или клиентов, которых ещё предстоит обслужить?

Люди не прячутся за работой, когда довольны жизнью.

Нет. Так они убегают от чего-то, вопрос только в том, от чего убегает она?

Каждый раз, когда я её вижу, желание узнать о ней все, только крепнет.

Понять её, как сложную мелодию, разобрать по нотам каждую эмоцию*.*

Наш взгляд встречается на миг.

Её улыбка — мягкая, немного грустная — всё-таки достигает меня, хоть и случайно.

Она смотрит, не видя, но я вижу её.

В эти моменты мне кажется, будто между нами есть какая-то связь.

Бред.

Это всё просто иллюзия. Глупая мечта, за которую я цепляюсь, чтобы оправдать себя.

Но я ведь живу этой мечтой. Каждый день.

Она бросает взгляд на очередного клиента. Быстро, безразлично, но с какой-то обескураживающей вежливостью. Глаза у неё такие усталые, что я почти чувствую этот груз на себе.

Её голова на секунду поднимается вверх, к потолку. Думает о чём-то своём. Её лицо остаётся таким же спокойным, но я-то знаю. Она не здесь.

Она уносится мыслями далеко, подальше от серых стен, которые пахнут растворимым кофе.

Со стороны кажется, что её сегодняшний день ничем не отличается от вчерашнего. Или позавчерашнего. Или вообще любого дня за последний месяц.

Она сладко потягивается, извиняется перед клиентом за свою невнимательность, а затем снова, практически моментально, погружается в свои мысли.

Может быть, где-то внутри неё ещё тлеет слабая надежда? На перемены, на какой-то прорыв, на внезапный свет среди этой удушающей серости?

Ответ приходит быстро.

Её сменщик появляется в дверях, и его ленивая улыбка служит ей сигналом, открывающим путь к свободе.

Она исчезает в комнате для персонала и я остаюсь сам с собой.

Моё отражение в стекле неприятно давит. Спутанные тёмные пряди падают на лоб.

Глаза — тусклые, смотрят на меня с выражением, которое я когда-то ненавидел.

— Во что я превратился…

Пот стекает по лбу, добавляя неуместный драматизм моим раздумьям.

Я ведь не слежу за ней круглосуточно. Я просто замечаю детали. Просто... наблюдаю.

— Что я пытаюсь себе доказать?

Моя куртка и толстовка выглядят так, словно просят пощады.

Любой, взглянув на меня, без труда понял бы, что я провёл в этом наряде весь день, а то и два, не утруждая себя мыслями о внешнем виде.

Усталость, смешанная с потерянностью, проступает не только в складках ткани, но и в моём лице.

Я выгляжу так, будто меня собрали из отложенных решений и просроченных надежд.

Впрочем, кафе вокруг идеально подходит к моему образу.

Это место — выцветшая декорация жизни, утопающая в бесконечном монохроме.

А снаружи всё так же льёт дождь, и его шум становится фоновой музыкой.

Идеальный саундтрек для такого, как я.

Я поднимаю голову в надежде увидеть её — будто она способна возникнуть по моему желанию.

Но вместо этого я снова вижу лишь своё отражение в стекле.

Мой собственный взгляд встречает меня — точно не та встреча, которую я ждал.

— Что же мне сделать, чтобы наконец заговорить с тобой?

Каждый раз, когда эта мысль приходит, я пытаюсь найти ответ. Слова. Действия. Планы.

Каждый раз я методично выстраиваю их в линию, чтобы я мог так же методично отвергнуть их все.

Замкнутый круг.

Дождь начинает усиливаться. Шум становится громче. Это аплодисменты. Дождь смеётся надо мной, провожая мои попытки придумать что-то стоящее, фанфарой равнодушия.

Но я мечтаю. Мечтаю о том, чтобы это изменить.

Сделать хоть что-то. Сказать хоть что-то, но каждый раз, когда я близок к этому, реальность аккуратно избавляет меня от такой возможности.

Дождь нарастает до оглушительного гула.

В тусклом свете мои пальцы выглядят восковыми и неестественно белыми.

Они напряжены, как струны, что вот-вот лопнут.

Кончик карандаша дрожит над страницей блокнота. Я даже не могу сделать первый штрих.

В голове мантра: «Что же делать? Что же делать? Что же делать?»

Эти слова, как и дождь за окном, сливаются в бессмысленный гул.

Я смотрю на страницу. Десятки возможных сценариев, сотни слов, которые я мог бы ей сказать, проносятся у меня в голове и все они неправильные.

Либо слишком простые, либо слишком сложные.

Карандаш едва касается бумаги - будто само прикосновение может разрушить хрупкий строй мыслей.

Вот он момент, который можно назвать апогеем моей нерешительности.

Весь мир сужается до этого белого пространства страницы и чем дольше я смотрю на неё, тем дальше от меня уходит решение.

“Привет.”

Ночь, медленно сдаваясь рассвету, все так же окутана потоками дождя.

Кислотный свет неоновых вывесок прорывается сквозь водяную завесу, обманчиво маня.

А вот и она… Смеётся. Её голос такой яркий и искристый, что пробивает дождевую завесу, как фейерверк.

— Тогда я пошла!

Сказала она и её слова, простые и обыденные, наполнили эту ночь странной, несвойственной ей жизнью.

Я сижу внутри, всё ещё наблюдая, всё ещё думая.

До этого момента мысли звучали как приглушённый параноидальный шёпот.

Сейчас же — они похожи на раскаты грома.

— Что мне нужно сделать, чтобы сблизиться с тобой.

Эта мысль звучала так громко, что кажется, вырвалась наружу.

Руки вспотели. Всё внутри меня орёт, что пора действовать, что каждая секунда, что я остаюсь здесь, рискует стать для нас фатальной.

Я вскочил. Выбежал наружу. Ледяные капли обрушились на меня с той же безжалостностью, что и на всех прочих.

Капюшон не помогает. Капли находят путь, стекая по лбу и щекам.

Я сжимаю зонт так сильно, что пальцы немеют*.*

Этот зонт — мой план. Шанс. Надежда.

Уверен, мои глаза блестят от волнения. В голове звучит ритм, нескладный, как барабанная дробь дождя, он всё же двигает меня вперёд.

Я смотрю на неё. Она все ещё стоит у входа в магазин, сияя под неоновым светом. Картинка из сна, которую я отчаянно хочу запомнить.

Моё сердце начинает бешено колотиться. Она кажется снова не взяла зонт.

Конечно, она не взяла его! Это мой момент. Сигнал который я ждал всё это время.

Шаг вперёд. Ещё один. Сомнения тают, как утренний туман.

Мои руки слегка дрожат, но это не имеет значения. Всё остальное — пустяк.

Я почти рядом. Мои губы уже начали складываться в слова, которые я репетировал в голове тысячи раз. На моём лице даже появляется слабая улыбка.

Но тут я слышу щелчок.

Лёгкий шорох ткани — едва уловимый звук.

Она раскрывает маленький зонтик над головой, преграждая путь бесконечным каплям дождя.

Я замираю. Смотрю на неё. На зонт, на то, как она спокойно выходит под дождь, даже не замечая моего присутствия.

В голове всё шумит, но это уже не громкий рёв надежды, а треск.

Сломанный динамик надежды.

— Что…

Мой вопрос висит в воздухе, не ища ответа. Это эпитафия.

Надгробная надпись на могиле всех моих построенных планов.

Дождь отбивает ритм по плитке — как старый музыкант, уставший от своей мелодии.

Редкие капли скатываются с её куртки верескового цвета, словно боясь задержаться на ней слишком надолго.

Зонтик у неё яркий, розовое пятнышко в этой мутной серой акварели.

Мой собственный зонт раскрывается с тихим скрипом.

Место, где могла случиться наша первая встреча, теперь позади.

Автоматические двери круглосуточного магазина закрываются у меня за спиной, как занавес. Сцена закончилась, вот только второй главный актёр не успел выйти на сцену.

Она движется вперёд, а ветер обходит её стороной.

Толпа, мокрая и равнодушная, обтекает её, как мутный поток обтекает гладкий камень.

Я вылавливаю её лицо среди десятков других, отсеиваю все лишнее.

Её лицо. Оно спокойное, слегка задумчивое. В нём нет ничего такого, что можно было бы назвать ослепительным, но в этом и есть магия.

Её голубые глаза отражают мерцание неоновых вывесок и от этого моё сердце бьется подобно дождю. Громко. Нервно. Неумолимо.

За ней остаются мокрые следы, но дождь быстро стирает их, как будто хочет скрыть доказательства того, что она существует.

Но каждый новый её шаг — подтверждение того, что она настоящая. Что я не сошел с ума.

Что чудо действительно существует.

Я иду в тени, наполовину скрытый от случайных взглядов.

Это моё привычное место, где я могу быть ближе к ней, но всё ещё оставаться частью фона.

Она идёт, и каждый её шаг совершенство. Как она это делает?

Как можно так легко перепрыгивать через лужи — словно в этом нет никакого смысла, кроме как заставить меня затаить дыхание?

Она под зонтом, но это не мешает дождю ловить её волосы — лёгкий хаос, который только добавляет ей шарма.

Я чувствую, как от умиления на моём лице расползается улыбка, слишком широкая, чтобы её спрятать. Неуместно и глупо, но я не могу сдержаться.

Её шаги лёгкие — ещё чуть-чуть, и она взлетит.

Сегодня она взяла зонт. Её первый зонт за всю неделю.

Именно сегодня, когда я наконец решился использовать дождь как повод.

Испытание? Судьба? Вселенная решила поглумиться надо мной?

Как бы то ни было, мне нужно придумать другой план. Другой способ показать, что я могу быть частью её мира.

Внутри моей головы роятся мысли, но ни одна из них не хочет оформиться в действие.

Пустота.

Да, это всё, что у меня есть. Эта зияющая пропасть в моём горле, где должны быть слова.

Её фигура постепенно исчезает вдали за поворотом.

Каждый шаг будто говорит мне: "Ты не успеешь."

Я знаю, что не успею и всё же не могу отвести от неё взгляд.

Дождь барабанит по моему зонту, будто торопит меня действовать, но мои ноги не двигаются.

Я — памятник собственному страху.

Уверен, со стороны это, наверное, выглядит как кадр из артхауса: двое людей, каждый под своим зонтом, каждый в своём собственном мирке.

Суть этой сцены проста — один из нас движется вперёд, другой — остаётся позади.

Если бы я смотрел это на экране, я бы уже заорал: "Ну давай! Сделай хоть что-нибудь!”

Она скрывается за углом.

Всё. Конец.

Завтра будет новый день, но какая разница если я снова проведу его, лишь наблюдая?

Остаётся только принять поражение.

Туше вселенная, твоя взяла…

Вдруг розовый зонт снова выныривает из-за угла.

Меня накрывает волна адреналина, а пальцы сжимаются вокруг ручки зонта, ставшего вдруг слишком тяжёлым.

Это знак. Это она.

Окружающие зонтики пляшут вокруг нас, укрывая чужих, торопливых людей.

Их больше, чем нужно, и каждый из них кажется лишним. Никто из них не замечает её.

Никто из них не замечает нас.

Она идёт целеустремлённо, направляясь куда-то, куда я никогда не ходил. Не с ней.

Полагаю весь этот день — всего лишь пролог нашей встречи.

Она сворачивает в сторону, исчезая в водовороте дождя и тумана, но её розовый зонт остаётся для меня путеводной звездой.

Вновь найти её не составит труда.

Капли дождя, как удары хлыста, бьют по асфальту, по крышам, по зонтам. Звук проникает под кожу, заполняя собой всё, что ещё можно заполнить.

Она сворачивает к небольшому фургончику еды, где расположился совершенно иной мир.

Огни многочисленных ламп здесь бросают тёплый, будто бы домашний свет. На фоне сырости этот островок света и запахов выглядит почти неправдоподобно.

Когда я подхожу, она уже стоит у прилавка. Верескового цвета куртка. Розовый зонт.

Весь её образ кричит о наивности. Словно девичий дневник, полный замысловатых почеркушек и мечтаний.

Она устала, это видно сразу, но она продолжает улыбаться, изо всех сил, цепляясь за то что мы называем вежливостью.

Поднимает палец. На мгновение мне кажется, что она собирается выдать истину — раскрыть ответ на все вопросы, которые мучают человечество.

Но нет, она просто делает заказ.

Парень за прилавком тут же начинает суетиться.

Мне ведь тоже не помешает подкрепиться. Почему бы и нет? В конце концов, в том кафе, я угостился лишь газировкой, которая теперь прожигает дыру у меня в желудке.

Я подхожу ближе.

— Бургер.

Парень за прилавком не слышит из-за дождя, и я вынужден повторить.

— БУРГЕР.

Чуть громче, но всё равно без энтузиазма.

Парню придётся читать по губам, ведь если я подниму голос, она может заметить меня.

Не хочу что бы наша первая встреча прошла здесь.

Он наконец кивает, делая вид, что понял.

Пока он крошит салат и что-то жарит, у меня появляется мгновение, чтобы взглянуть на неё. Она стоит неподалёку, увлечённо уткнувшись в телефон. Ветер слегка растрепал её волосы, но ей будто всё равно. Она выглядит так, словно дождь, ветер и шум города просто не существуют.

Я все ещё смотрю, не могу остановиться.

Она наклоняет голову, её взгляд едва заметно скользит в мою сторону. Я тут же отворачиваюсь, начиная поправлять воротник и рукава, будто вся моя жизнь зависит от того, ровно ли сидит на мне куртка.

Парень выдаёт мне мой заказ неожиданно быстро.

Он передаёт мне в руки горячую упаковку с бургером, и в этот момент она поворачивает голову.

Взгляд скользит от его руки к моей, дальше к бургеру. Секунда и наши с ней взгляды сопрекоснуться.

Но нет.

Она резко бросает взгляд на парня за прилавком, который извиняется перед ней за задержку. — Ещё пара минут, пока готовится мясо.

Она чешет нос и улыбается. Механически. Как будто это не выражение эмоции, а рефлекс.

Её лицо идеально натренировано для таких моментов.

А я? Я уже отступаю назад, подальше в тень, где её любопытный взгляд не сможет меня поймать.

В руке горячий бургер — символ недостижимого комфорта в такую погоду.

Впрочем, это не мешает мне прикончить его за несколько жадных укусов.

Было вкусно. Возможно, даже слишком. Когда я закончил с бургером, она уже получила свой заказ и потопала дальше по дальней стороне улицы.

Я сразу двинул за ней.

Дождь почти прекратился. Её розовый зонт — больше не ориентир.

Теперь есть только я и моё желание не потерять её из виду. Я сворачиваю за угол.

И теряю её.

На секунду всё внутри сжимается, как от удара в грудь, но это чувство быстро проходит.

Сворачивая ещё раз, натыкаюсь на сцену, которая возвращает мне равновесие.

Она стоит у стойки ещё одного магазинчика на колёсах.

Её улыбка… Теперь она другая. Живая. Искренняя.

Разговор с продавщицей тоже другой — непринуждённый, их явно связывает что-то большее, чем просто обмен товарами. Продавщица смеётся ей в ответ и их смех заполняет собой все пространство вокруг.

Я отступаю, почти инстинктивно, и прячусь за колонной здания.

Смотрю на неё. Как она смеётся. Как её лицо светится. Она кажется такой далёкой от меня, как будто мы не просто разделены пространством, но живём в разных измерениях.

Такая яркая, лёгкая, свободная. А я? Я её тень. Бесформенная, зависимая от её света.

Продавщица, та, что смеётся вместе с ней, вдруг замечает меня. Взгляд её меняется.

Становится тяжёлым, настороженным. Доброжелательность исчезает, так же как и я снова исчезаю за колонной.

Я как подглядывающий ребёнок, который знает, что делает что-то неправильное, но не может остановиться.

Нелепо.

И всё же стою.

Слышу, как она заказывает что-то, как смех снова вспыхивает. Эти звуки, будто хлопья снега, падают на корку моего сознания — и сразу тают.

Спустя пару минут я выглядываю из-за колонны, и в этот момент в внутри меня смешивается коктейль из паники и страха.

Глаза широко распахнуты. Янтарная радужка полна напряжения.

Чувствую себя животным. Только не хищником, что преследует жертву.

Нет.

Скорее — испуганным оленем, замершим посреди дороги.

— А?

Это всё, что я смог выдавить из себя. Короткое, тупое «А».

Весь мир вокруг застыл. Застыло всё, кроме моих мыслей, которые мчались вперед, как поезд без тормозов.

Она исчезла. Не убежала, не спряталась. Исчезла. Дым от сигареты, развеянный одним грубым выдохом.

Я рванул за ней. Без плана. Без идей. Без здравого смысла.

Продавщица что-то крикнула мне в след, но было плевать.

Я бежал грохоча и спотыкаясь, как марафонец с двумя левыми ногами.

Она могла быть где угодно. Ускользнуть в одном из тысяч углов этого душного бетонного лабиринта.

Я бросился к единственному месту, где она могла раствориться быстрее, чем в воздухе.

Метро.

Если бы я был умнее, я бы понял, что метро — это худший выбор, но я не умнее.

Сейчас я — животное, ведомое только отчаянием.

С моей стороны было опрометчиво надеяться, что ранним утром здесь будет безлюдно. Толпа дышит и ворочается, как живой организм.

Грязный, душный, до тошноты равнодушный к чужим проблемам.

— Куда она пошла?!

Слова срываются с губ и теряются в шуме. Никому нет дела. Толпа не слышит. Она поглощает меня, сжимает, словно зубчатый пресс.

Мой взгляд как мерцающий свет прожектора рыскает вокруг. Лица мелькают, одно за другим. Безликие. Бесполезные.

Я вижу двух девушек, смеющихся слишком громко. Слишком счастливо.

Они оживлённо разговаривают, полностью отрезаны от этого холодного мира, словно они в своей личной кофейне, где воздух пропитан карамельным сиропом, а не потом и сыростью.

Видимо им никто не сказал, что моя жизнь разваливается на части прямо здесь, в этой бетонной утробе.

Толпа несёт меня дальше. Я сканирую лица, пытаясь найти единственный лист зелени в лесу из пластика и бетона.

Шагаю дальше в стремительном движении. Чужие тела двигаются, соприкасаются, вокруг царит какофония бездушных оболочек.

Кто-то задевает меня плечом. Удар несильный, почти незаметный, но в этот момент он разносится по моим нервам, как удар электричеством. Я вздрагиваю. По всему телу пробегает дрожь.

Резко оборачиваюсь и на одно короткое мгновение забываю как дышать. Звуки затихают, движение вокруг растворяется. Я смотрю на статичную картинку.

И на этой картинке… Она.

— Извините.

Вежливое, невинное слово, которое сразу заполняет пространство между нами.

Её голос мягкий, обволакивающий. Шёлковая ткань, касающаяся обнажённой кожи.

Она стоит прямо передо мной.

Её глаза — два глубоких озера, в которых пляшет свет.

Она выглядит, как ангел.

Ангел, который спустился к нам грешникам в этот бетонный ад.

Она держит в руке телефон. Такой же, как у всех.

Только почему-то её телефон кажется не гаджетом, а маленьким артефактом, что может открыть мне двери в её реальность, где всё проще, ярче, теплее.

Она наклоняет голову, и её лицо освещает лёгкая почти неуловимая улыбка. Искра в её глазах вспыхивает.

Она ждёт. Ждёт чего-то от меня. Одним только взглядом призывая меня вернуться в реальность.

Моё лицо в огне, словно супер-нова. Мои глаза раскрыты как у зверя, загнанного в угол.

Пот бежит по голове, словно дождь просочился в это проклятое метро.

Я чувствую, как что-то внутри меня рвётся. Эмоции накрывают с головой.

— Прости!

Мой крик разрывает пространство между нами.

Секунда и я бегу. Бегу прочь, со всех ног. Мчусь вперёд, будто меня подхватил ураган.

Не думаю, не дышу, просто бегу. Прочь от неё. Прочь от этого момента. Прочь от себя.

В глазах прохожих, в её глазах, я наверное выгляжу как безумец.

Но правда куда проще. Я струсил.

Там где-то позади остаётся она. Отдаляясь с каждой секундой, смотря мне вслед.

Глаза широко раскрыты, её лицо отражает нечто среднее между недоумением и печалью.

Пространство между нами растягивается в бесконечный океан, разделяющий два мира, одновременно опустошённых от этой встречи.

12.07.25.

Бег — худшее, что придумало человечество после понедельников.

Сердце колотит, как барабанщик-самоучка на спидах. Колени хрустят, в ушах пульсирует боль, лёгкие ведут себя так, будто я вдохнул напалм. Язык — сухая тряпка, прилипшая к нёбу. Каждая клетка орёт одно и то же сообщение, без подписи и знаков препинания: остановисьидиот.

Но нет.

Я продолжаю.

Я бегу.

Асфальт отзывается тупым эхом под кроссовками.

Солнце жарит так, будто мстит лично мне.

Пот имеет вкус моей ненависти, а я сейчас ненавижу всё живое.

Ненавижу это утро.

Ненавижу людей, которые говорят: «Ну, после первых десяти минут станет легче».

Прошло двадцать.

Не минут.

Дней.

Легче не стало.

Зато стало ясно: человек не создан для бега.

Мы изобрели колёса, лифты и диваны. Мы придумали цивилизацию, чтобы не заниматься вот этим.

И всё равно кто-то решил: «А давайте побежим!».

Мимо проносится парень в обтягивающем костюме цвета мятной жвачки. Задранный подбородок, полу-ухмылка на лице, словно мы сейчас в рекламе.

Даже пот у него выглядит эстетично.

Вырываясь вперёд, он делает вид, что не слышит, как я дышу, словно выброшенный на берег кит.

Позади — старик в бейсболке, лет пятидесяти, с посеребрённой щетиной и шагом метронома. Даже он меня обгоняет. Без усилий.

Я бы посмеялся в голос, если бы смех не требовал кислорода. Показал бы ему средний палец, если бы не боялся упасть лицом в бордюр.

Я ненавижу людей, которые бегают «для удовольствия».

Ненавижу их сияние.

Их ровное дыхание.

Их невесомое счастье.

Ненавижу каждого, кто произносит слово «эндорфин» и не задыхается на втором слоге.

Мимо проезжает велосипедист. Говорит что-то вроде: «Держись, брат».

В голове только одно слово.

Зачем.

Оно пульсирует вместе с сердцем, вспыхивает с каждым шагом.

Зачем? Зачем? Зачем?

Я знаю ответ. Просто не хочу его произносить.

Если сказать — придётся признать, что всё это не про здоровье.

Не про волю. Не про дисциплину.

Это про кого-то другого.

Пока держу эту мысль на поводке. Пусть дёргается где-то в тени.

Главное — не останавливаться..

И тут — он.

На перекрёстке, через дорогу.

“Атлет”.

Появляется, будто мираж, сотканный из солнца и пыли.

Даже отсюда узнаю его силуэт.

Плечи, линия шеи, лёгкий наклон головы — всё то же, что и раньше.

Стоит, переводя дыхание, прислонившись к дереву. Волосы собраны в тугой хвост, глаза прикрыты от слепящего солнца, а кожа блестит от пота.

Мир сжимается до точки.

Пот, боль, дыхание — всё отступает.

Я вспоминаю, зачем начал эти проклятые пробежки. Не ради здоровья. Не ради формы. Не ради галочки в приложении.

Просто ради того, чтобы однажды оказаться с ним на одной линии.

Выпрямляюсь. Втягиваю воздух.

И бегу.

На этот раз — по-настоящему.

Не из злости, не из упрямства. Из чего-то другого, более простого.

Шаг, вдох, выдох — мой рваный ритм. Мир снова обретает звук.

Тело перестаёт спорить. Оно просто подчиняется.

Беги.

Я обгоняю старика что бросает удивлённый взгляд мне вслед.

Обгоняю парня в мятном костюме, лицо перекошено от возмущения.

Мелькание лиц, тел, теней — я пролетаю мимо них, не замечая.

Атлет впереди. Всего каких-то двадцать метров.

Бежит — легко, уверенно, будто для неё это не мука, а музыка.

Каждое движение идеально, как у человека, который давно привык быть впереди.

Хвост волос качается в такт и этот ритм будто специально дразнит.

Я чувствую, как моё дыхание превращается в звериное рычание.

Солнце ослепляет, но я уже даже не моргаю.

Я вижу только его.

Я вижу, как двигаются его плечи, как мышцы перекатываются, будто волны под ветром.

Всё остальное исчезает.

Есть только его спина, темная полоска пота вдоль позвоночника. Я не чувствую усталости. Не чувствую ничего, кроме этого — притяжения.

Он сворачивает в ту сторону парка, где меньше людей, где шум улицы тонет в листве.

Воздух становится гуще, прохладнее.

Я ускоряюсь. Бегу почти бесшумно.

Его спина ближе.

Мир сжимается до одного ритма — шаг, вдох, выдох, шаг, вдох, выдох.

Остаётся только мысль: сейчас.

Камень у обочины кажется надёжным.

Я подхватываю его на бегу, почти не думая.

Он ложится в руку так, будто ждал этого момента.

Я сокращаю дистанцию.

Четыре метра.

Три.

Два.

Ещё один день. Ещё одна неделя.

Свинцовая пелена дождя снова укрывает город, словно старое, изношенное одеяло, прохудившееся в сотнях мест.

Я иду вдоль улицы, укрывшись под зонтом. Шаги тяжёлые, будто на ноги мне прикованы цепи, а за спиной тянется невидимая ноша. Это груз сожалений.

Вода стекает с зонта тонкими струйками. Это мечты о чудесной первой встрече, утекающие в трещины серого асфальта.

В голове беспорядок. Мысли как те же капли, что скачут по мостовой, сталкиваясь друг с другом в хаосе.

Наконец останавливаюсь под козырьком здания, не для того что бы спрятаться от погоды.

— Вроде я не должен был опоздать…

Взгляд поднимается, и вот она.

На другой стороне улицы, из подземного мира метро сначала выглядывает её розовый, до нелепого яркий зонт, а через мгновение появляется она.

В её движениях сквозит тревога. Неуловимая, как тень на периферии зрения.

Я медлю мгновение, но ноги сами несут меня за ней.

Зонт в моих руках дрожит от порыва ветра, пока я пересекаю улицу.

Дождь заполняет тишину между нами.

В этом дрожащем, дождливом вакууме, я осознаю простую истину.

Наши с ней два одиночества встретились не случайно.

Мысли ударяют в голову набатом. Лоб сжимается, виски ноют.

Глаза, кажется, вовсе вот-вот лопнут от пульсации.

Эта боль не физическая. Это память о нашей первой встрече, что как открытая рана, причиняет боль.

Она идёт впереди меня. Всего в десятке шагов.

Зонт её смотрится так, словно она специально принесла в этот день частичку чужого, более доброго мира.

Её взгляд устремлён на экран телефона, но пальцы уже давно не касаются экрана.

Мысли её где-то далеко, в другом времени, в другом месте.

Это угадывается в её походке, в том, как она замедляется на поворотах.

Каждый раз, когда мы идём этим переулком к её дому, она кажется мне другой.

Беспокойство заполняет её сердце.

А может, я просто придумываю это. Может, мне просто хочется думать, что она чувствует что-то такое же странное и тяжёлое, как я.

Каждый шаг в этом переулке отдаётся эхом.

Моё эхо. Её.

Наши шаги звучат, как два параллельных ритма, что всегда рядом но никогда не соприкоснутся.

— Привет...

Мой голос тихий, слабый, едва различимый шёпот, который растворяется в шуме дождя.

Я повторяю это слово снова и снова. Пытаюсь подобрать правильную интонацию, как актёр, застрявший на одной сцене.

Каждый раз я пытаюсь сделать голос увереннее, крепче.

Но тщетно.

Моя рука, сжимающая ручку зонта, слегка дрожит. Не от холода. От страха.

Страха, который превращается в удушливый туман.

Я хочу крикнуть громче. Хочу, чтобы она обернулась.

Но мои слова смешиваются с сотнями других звуков города. Дождь, машины, разговоры прохожих. Всё это делает меня невидимым.

Каждое моё "Привет" — как ещё один камень, брошенный в бескрайний океан. Невидимая рябь, исчезает прежде, чем кто-то успевает заметить.

Сегодня, как и вчера, я был уверен, что всё изменится.

Я говорил себе: сегодня — тот самый день. Но что-то снова пошло не так.

Она снова под зонтом. Это уже не просто защита от дождя, но барьер, отделяющий её от меня.

А ведь прогноз сегодня обещал лишь лёгкую морось.

Я вот поверил прогнозу.

Мой новый зонт мне пришлось позаимствовать у какой-то счастливой пары.

Они сидели в кафе, вечно хихикая и переглядываясь, как в дешёвом ром-коме.

Я не чувствую угрызения совести. У них был второй зонт, а вдвоём под одним зонтом, как известно, творятся чудеса.

— Жаль, что сегодня для меня чуда не случится.

Мой голос снова тонет в дождливом воздухе. Слова вырываются из уст облачком пара, прежде чем исчезнуть.

Влага цепляется за кожу, за одежду, но я не обращаю внимания.

Внутри меня смерч из эмоций и я не могу это остановить.

Головная боль становится невыносимой. Пульсация в висках и глазах заставляет меня стиснуть зубы.

Я делаю ещё один шаг. Я закрываю глаза.

На долю секунды мир исчезает.

Мгновение…

В этом мгновении я погружаюсь в мечту — туда, где мы с ней парим в безграничном космосе.

Вокруг нас звёздная пыль, искрящаяся, как миллиарды осколков разбитого стекла.

Свет далёких галактик переливается, обнимая нас мягким свечением.

Здесь нет верха и низа, плохого и хорошего, нет времени, нет реальности. Только мы.

Я протягиваю руку, тянусь к ней. Её лицо выглядит таким спокойным, почти безмятежным.

В этот момент кажется, что она наконец-то нашла гармонию, которую я искал всю свою жизнь.

Её тело расслаблено, будто она полностью отдалась мне.

Мгновение абсолютной, бесконечной близости.

Мы парим лицом к лицу, так близко, что я почти ощущаю её дыхание — тёплое, лёгкое.

Во всём мире только я и она.

В её глазах — тайны, мечты, воспоминания.

— Посмотри же на меня.

Этот призыв витает между нами, обволакивает нас, заполняя все пространство космоса вокруг.

Этот момент — всё, что у меня есть. Воплощение всех моих надежд, всех несказанных слов, которые рвутся наружу. Мой мир сжимается до одной точки. До одного взгляда.

До того мгновения, где весь космос становится просто фоном.

Декорацией для того, чтобы она подняла взгляд на меня.

Это всё, что нам с ней нужно. Один точный взгляд. Одна выверенная секунда. Одно нежное прикосновение той невидимой, незабвенной связи, которая могла бы сделать этот мир значимым для нас.

— Посмотри же на меня.

Мой собственный голос вырывает меня из грёз. Я открываю глаза.

Она обернулась. Быстро. Её зонт едва шелохнулся. Капли дождя стекают с его краёв тонкими струйками, похожими на слёзы.

Её большие голубые глаза блуждают в полумраке. В них недоумение.

Мои слова повисают в воздухе, обрывки мечты, которой никогда не суждено сбыться.

Бесконечный шум дождя создаёт звуковую стену между нами. Завесу, за которой прячутся мои чувства. Завесу, за которой прячусь я.

Её пронзительный взгляд скользит мимо той тени, в которой я прячусь. Но выражение лица всё равно меняется. От лёгкого недоумения к напряженному сомнению.

Она чувствует, что в этом переулке она не одна. Ждёт, что голос снова раздастся.

Замкнутая между страхом и желанием.

Желанием узнать, чей голос окликнул её и страхом того, что правда окажется куда хуже, чем эта тишина.

Звук дождя заполняет паузу, тяжёлую и вязкую.

— Странно, неужели показалось?

Её слова, тихие и задумчивые, растворяются в шуме падающих капель. На мгновение она замирает, осматривая всё вокруг в последний раз. Её глаза мечутся. Она смотрит на мокрый асфальт, на блестящие тротуары. Пытается поймать хоть намёк на движение.

— Похоже, это от недосыпа...

Её голос звучит чуть увереннее, но в нём слышен лёгкий надлом. Она встряхивает головой.

Всё же где-то в глубине души чувство, что за ней следят, не отпускает её. Сегодня оно останется с ней.

Она смотрит вдаль, на тёмную улицу, через которую пролегает её путь домой.

На другой стороне узкой дороги стоит чёрная машина, её мокрый корпус поблёскивает от капель, почти сливаясь с пеленой, а за ней, в тени, притаилась моя фигура.

Я не двигаюсь. Даже не дышу.

Её пальцы сильнее сжимают ручку зонта.

Прежде чем уйти, она бросает быстрый, почти инстинктивный взгляд куда-то в темноту — туда, где тени сгущаются сильнее всего. Не прямо на меня, но близко.

Она не знает, что я здесь, но похоже чувствует.

Тудум… Тудум…

Звук её удаляющихся шагов сливается с ударами моего сердца, будто кто-то включил метроном. Я сижу на корточках. Моя фигура напряжена. Каждый глухой шаг словно бьёт по моей груди изнутри.

Тудум… Тудум…

Я осторожно выглядываю из-за своего укрытия.

Её силуэт становится всё дальше, всё меньше.

Шаги удаляются прочь, как грозовые раскаты, исчезающие за горизонтом.

Мои пальцы вцепляются в сложенный зонт.

Я сжимаю его так сильно, что костяшки белеют.

Тудум… Тудум…

Этот ритм — единственное, что остаётся неизменным, пока мир вокруг превращается в вязкий, бесформенный хаос.

Вода стекает по моему лицу, смешиваясь с холодным потом и слезами, которые я едва могу сдержать.

Щёки горят от стыда, страха, и чего-то ещё, чему я не могу дать имя.

Мои пальцы судорожно сжимаются в кулаки. Кажется, если разжать их хоть на мгновение, из меня вырвется вся эта буря, которая разрывает меня изнутри.

Я стою на краю водоворота собственных сомнений, бездны, которая тянет всё глубже.

Всё, что я могу сделать, — это просто сидеть под дождём и чувствовать, как мир вокруг сжимается до одной-единственной, навязчивой мысли.

“Действуй.”

Вспышка. Молния на мгновение заливает улицу ярким светом, выхватывая из серого мрака мокрый асфальт.

Раскат грома разрезает мою мысль, словно сама природа решила вмешаться.

Я медленно поднимаюсь, цепляясь за край чёрной машины.

Моя рука до боли сжимает зонт, как единственное, что ещё связывает меня с этой реальностью.

“Действуй. Сейчас или никогда.”

Всё, что я хочу, — увидеть её силуэт.

Но… Её нет.

— Только не снова! Идиот!

Я резко разворачиваюсь. Мои глаза расширены, а грудь тяжело вздымается.

Улица пуста. Тут только дождь и я.

Звуковая завеса воды теперь кажется мне не защитой, а тюрьмой, которая скрывает от меня то, что я могу потерять.

Мир вокруг становится холодным, враждебным. Все мои надежды, мысли, планы — всё утекает в грязные уличные стоки.

Я смотрю вперёд, пытаясь зацепиться за любую деталь, но там ничего. Нет зонта. Нет фигуры. Нет её.

Нужно найти её.

Я бегу вперёд, стиснув зубы. Моё лицо — чистое отчаяние, вырезанное в камне.

Влажные пряди волос прилипают ко лбу, капюшон толстовки сорвался назад, обнажая морду, что больше не может скрыть ни страха, ни боли.

Мир вокруг меня размывается. Я не вижу ни зданий, ни света фонарей, ни редких прохожих.

Всё исчезает, превращаясь в бесформенное пятно. Есть только одно.

Тот угол.

Я должен добраться до него.

Дождь хлещет как из ведра, вода заливает глаза, но я продолжаю бежать. Каждое движение даётся с трудом: ноги скользят по мокрому асфальту, ботинки чавкают в лужах, но я не останавливаюсь.

Не могу остановиться. Я тянусь вперёд всем своим существом.

Время ускользает. Дыхание превращается в рваные глотки воздуха, грудь горит от напряжения.

Передо мной снова вспыхивает её образ. Манящий мираж.

Я хочу верить, что вижу её.

Она будет там. Должна быть.

— Куда же?!

Звук моих шагов по лужам отдаётся в ушах, лишь усиливая панику.

Этот чавкающий ритм раздражает. Насмешка над моей беспомощностью.

Ускоряюсь, скольжу, чуть не падаю. Ноги дрожат, и я вынужден остановиться.

Смотрю влево, вправо. Сердце долбит уже где-то в горле, словно хочет убежать вперёд меня.

— Куда ты пошла?!

Голос рвётся наружу сам, как выпущенный из клетки зверь и разносится эхом.

Дождь хлещет по лицу. Вода струится с волос, стекает за воротник.

Весь мир обернулся сырой, липкой простынёй, которая скользит по телу и душит.

Каждый вдох — судорожный. Каждый выдох — болезненный.

— Где ты?!

Снова бегу. Не знаю, куда, знаю, зачем.

Бегу, потому что если остановлюсь, это будет конец. Конец всего.

Задыхаясь, я протискиваюсь через узкий проход между зданиями. Дождь бьет по кирпичным стенам, создавая иллюзию, что мир вокруг меня рушится.

Глаза, по-прежнему широко раскрытые, ищут её во всех направлениях.

Проход выводит меня к пустой парковке, где отражения фонарей дрожат в лужах.

— Ах!

Внезапно мой взгляд наталкивается на то, что заставляет меня остановиться.

Её фигура, едва видимая сквозь пелену воды, кажется призраком, но она реальна. Я замираю. Лицо озаряется улыбкой. Смех вырывается, как хрип, сдавленный и странный.

Это мгновение, этот короткий миг, становится для меня всей вселенной.

— Нашёл…

Шепчу я, боясь спугнуть сам момент.

Стою, не двигаясь, просто смотрю. Позволяю этому моменту проникнуть под кожу, вытеснить из меня холод, дождь, всё, что секунду назад имело хоть какое-то значение.

Теперь всё что имеет смысл — она.

Она стоит неподвижно. Хрупкая, уязвимая.

Я стою, не чувствуя ног. Мысли начинают путаться.

Мозг сейчас занят тем, чтобы превратить этот момент в произведение искусства.

Делаю шаг, а может просто падаю вперёд. Всё равно. Главное, что она здесь.

Сердце колотится, после моего марафона, но теперь это не страх — это надежда, смешанная с предвкушением.

Этот момент — начало. Я знаю это.

Начало новой главы, где всё будет иначе. Где я всегда буду рядом.

— Я нашёл тебя.

Воздух разрывается от визга шин. Шум дождя становится глухим фоном.

Сердце проваливается в пустоту. Глаза распахиваются так, что могут выпасть.

Я вижу, как фургон теряет контроль. Колёса скользят по асфальту, как по льду.

Он летит прямо на неё.

Она стоит в трёх шагах от перехода, я — в пятнадцати. Между нами — лента мокрого асфальта и гул дождя.

Моя эйфория испаряется в секунду, сменяясь ледяной волной ужаса.

Хочется броситься к ней, схватить её, но ноги словно приросли к земле.

Тело отказывается слушаться и только голос вырывается наружу.

— Беги!

Крик мой смешивается с визгом шин. Она не слышит. Даже не смотрит.

Её взгляд застыл, словно в попытке осознать то, что происходит.

На миг я думаю, что водитель теряет управление. Но когда дверь распахивается ещё до того, как фургон тормозит, понимаю — это не случайность.

Чёрная рука в перчатке показывается из тьмы фургона. Хватает её, как хищник хватает добычу.

От момента визга шин до открывшейся двери прошло меньше трёх секунд. Но в моей голове — целая вечность.

Время стало вязким, как патока, а её голос стал громче любого звука в мире.

— Ааааааа!

Этот крик невозможно описать. Он разрывает не только воздух, он разрывает сердце.

Розовый зонт падает на землю, словно флаг капитуляции. Вода из лужи брызжет вверх, когда рука в перчатке тянет её к фургону.

Её глаза. В них ужас и шок.

Вода хлещет из-под её ног, когда её подхватывает ещё пара рук, появившихся из фургона.

Я всё ещё стою. Почему?! Почему!? Что со мной не так?!

Щёлк.

Что-то внутри меня ломается.

В груди что-то оживает.

Жажда. Желание рвать, бить, кусать, кричать. Слепое, горячее, животное чувство.

Желание защитить её, становится чем-то огромным, бесформенным.

Всепоглощающим.

Я обязан её спасти.

Иначе мне просто незачем быть.

Бросаюсь вперёд, и в этот миг взгляд её молящих синих глаз падает на меня.

Центр моей вселенной смотрит на меня так, словно я единственное спасение.

Её ладонь на миг цепляется за мокрую кромку двери.

Я вижу, как ногти срываются.

Слышу её голос, отчаянный, рвущийся из глубины.

— Помоги!!!

Руки трясутся.

Дыхание сбивается, воздух нужно жевать, чтобы вдохнуть.

Её боль. Её страх. Её страдание.

Невыносимо.

Она исчезает в глубине фургона.

Колёса с визгом уносят фургон прочь.

Я едва мог успеть добежать до двери, едва мог успеть разглядеть что-то важное.

К моменту, когда я добегаю до места, где всё ещё лежит её розовый зонт, фургон уже далеко.

Его красные задние фары, как демонические глаза, смотрят на меня, удаляясь всё дальше. Но они не скрываются. Нет.

Авто не уходит в трафик, чтобы раствориться среди остальных. Оно сворачивает вглубь.

Глубже в спальные районы.

Мой взгляд скользит по всему, что меня окружает. Кирпичные стены домов. Мокрый асфальт, отражающий свет фонарей. Пустота улиц.

Здесь нет ничего что поможет мне нагнать фургон.

В моей голове всё ещё звучит её голос.

«Помоги! Помоги! Помоги!»

Эти слова не уходят. Они становятся моим пульсом.

Мой страх сжимается в тугую точку, превращаясь в ярость.

Моё тело, налитое адреналином, как электрическим током, взрывается движением.

Рывок вперёд.

Каждый шаг болезненный, каждый удар ботинка о асфальт — словно война с гравитацией.

Бегу, как если бы весь мой мир зависел от этого. Потому что так и есть.

Внутри всё кипит, кто-то открыл клапан давления и забыл его закрыть.

Мотор фургона ревёт, эхом разносясь по переулкам, и я вижу, как его тёмный силуэт вырывается вперёд. Сердце бешено колотится в груди, заглушая все остальные звуки, кроме рева двигателя.

Я бегу наперерез — он свернул направо, я успею перехватить его на узком повороте.

Слышу его. Этот звук становится частью меня. Он ускоряется. Я тоже.

Шаги грохочут по асфальту. Дыхание становится всё более тяжёлым.

Фургон проносится передо мной и вырывается вперёд, оставляя за собой шлейф брызг.

Фары машины пробивают дождь, освещая дорогу перед собой и создавая иллюзию, что время застыло.

Я вижу, как фургон уходит.

— Нет-нет-нет!

Я не успел.

Сердце пропускает удар. Внутри меня всё кричит, всё рвётся вперёд, но ноги начинают подводить.

Силы заканчиваются.

Мой взгляд прикован к этому проклятому фургону.

Разум крутится на бешеных оборотах, выискивая хоть какой-то выход. Хоть какую-то возможность.

— Думай, думай, думай!

Я сворачиваю в следующий переулок. Каждый шаг отдаётся болью, каждый вдох — ножом в лёгких. Я чувствую, как ноги дрожат.

Всё вокруг превращается в коридор. Узкий. Мокрый. Бесконечный. Кирпичные стены давят, ветер режет лицо ледяными каплями.

Но всё это второстепенно. Неважно. Единственное, что я слышу, рёв мотора.

Я бегу. Слишком быстро для человека на пределе.

Ещё немного — и я начну плеваться кровью. Мышцы на ногах сводит судорогой, а голова пульсирует так, что кажется, череп вот-вот лопнет.

Мокрая поверхность под моими кедами скользит, но это не остановило меня. Напряжение в моём теле достигло предела.

Я выбежал на дорогу.

Звук моего шага глухим эхом разлетелся по улице. Капли дождя замерли в воздухе, не успев упасть и разбиться о землю.

На миг кажется, что я просто завис где-то между "до" и "после".

Но этот миг — иллюзия. Приближается гул. Тот самый звук, что я преследовал.

Он становится громче. Гул двигателя, который звучит как сигнал конца.

Фары. Белые. Холодные. Безжалостные. Они ослепляют меня. Контуры мира исчезают слишком быстро. Время оживает и я понимаю.

Удар неизбежен.

Хочу увернуться, хочу прыгнуть в сторону, но мои ноги предали меня.

Свет фар поглощает меня целиком.

В ту же секунду…

Фургон резко дёргается.

Я слышу, как визг тормозов превращается в отчаянный, бессмысленный вопль металла.

Машина вылетает с дороги, резко заваливаясь влево. Шины не справляются с мокрым асфальтом.

Гром гремит в унисон, удар сливается с ним в одно мерцающее эхо.

Фургон подскакивает на бордюре и со всей силы врезается в угол здания.

Витрина магазинчика разлетается тысячей осколков, как шрапнель. Некоторые из них свистят в воздухе у моего лица.

Мои ноги подкашиваются. Стена дрожит. Куски штукатурки сыплются вниз.

Кузов сминается с диким хрустом.

В ушах звенит от удара.

Я стою в десяти шагах. И не верю глазам. Так ведь бывает только в кино.

Подхожу ближе. Витрины уже не существует, и я шагаю внутрь. Стекло, древесина и штукатурка хрустят под ногами.

Свет в магазине мигает. Электричество гудит. Сигнализация орёт, но звучит как-то глухо, словно как и я, не верит, что всё это происходит по-настоящему.

Внутри — беспорядок, как после взрыва бомбы. Металлические полки накренились, одна лежит на боку.

Пачки лапши и бутылки воды рассыпались по полу. Из разбитой морозилки вытекает мутная жидкость, впитываясь в пол. Воздух внутри магазина искрит запахом дешёвого пластика, раскалённых проводов и пролившегося энергетика.

Фургон застрял в глубине зала. Стёкла мелкой крошкой лежат у пробитых шин.

Там, внутри, начинается движение.

Грохот. Крики. Возня. Что-то бьется о двери в грузовой отсек с чудовищным грохотом, словно там пытаются удержать бурю.

Я слышу удары изнутри.

Тупые. Глухие. Упрямые.

Кто-то бьёт в дверь так, будто пытается выбить себе свободу лбом.

Голоса, злые, сорванные, нервные: — Держи её! Держи, сука!

— Руль надо было держать, дебил!

— Машину не заглушай, не смей глушить!

— Свяжи её! Быстрее! Быстрее, блядь!

Звук ног по металлу. Скрежет. Один из них открывает боковую дверь — наполовину.

Звук изнутри вырывается, как дыхание разъярённого зверя. Вместе с ним — кашель. Женский. Надрывный. И этот кашель — мой нож под рёбра.

Она там. Теперь между нами — только несколько шагов и дверь. Полураскрытая как рана.

Любое моё следующие решение грозит избавить меня от нормальной жизни.

Рука моя двинулась ниже, к ручке двери фургона.

Пальцы окоченели, ощутив ледянной холод металла.

Громкость реальности выкручивается на максимум, когда я полноценно осознаю, что вот она, точка невозврата.

Она там. Совсем рядом.

И впервые за всё время, я ей действительно нужен.

С последним рывком воли моя дрожащая рука дёрнула дверь в сторону.

— ...!?

Первое что я слышу, это смесь вскрика и панического вдоха.

И ни секунды на то, чтобы понять, кто сейчас кого испугался.

Всё произошло быстрее, чем мысли могли сложиться в голове.

Контакт.

Это чей-то кулак коснулся моего лица.

Мир вокруг захрустел.

Тело дернулось.

Судорожно, будто кто-то отдёрнул меня за леску, привязанную к шее.

Удар прошёл через тело, заставляя каждый нерв вибрировать в агонии.

Я пытаюсь выдать крик, но выходит только какой-то утопленный хрип.

Не звук человека — звук мебели, которую сломали.

Я рухнул резко, как мешок с песком, который никто не обещал беречь.

Брызги воды вытекшей из под повреждённой морозилки ударили мне в лицо.

Мир провалился в тишину.

Только дождь продолжал барабанить, где-то снаружи, создавая ритм. Почти музыку. Саундтрек к тому, как я очень эффективно обложался.

Я пытаюсь вдохнуть. Получается… почти.

Проходит секунда, ещё одна, но ощущения всё ещё размыты, словно я только что вынырнул из другого измерения, где боль это в целом норма.

Каждое моё движение в попытке подняться было аккомпанировано тихим, но зловещим кашлем глохнущего двигателя фургона.

Свет одной пережившей удар фары, пронзал тьму магазина, освещая дешёвый кафель и создавая отблески на стеклянных витринах.

С трудом поднявшись, я вновь смотрю в тьму открытой боковой двери фургона.

Мгновение и из тёмного нутра выныривает фигура, мне навстречу.

На две головы меня выше, словно паук-палочник. На голове балаклава, и даже в полутьме я различаю нездоровый взгляд, от которого хочется тут же отвернутся.

Я заставляю себя шевелиться.

Чуть хромая я отхожу назад. Пятка скользит по липкой лужице лимонада.

Стеллаж за спиной дрожит, коробки лапши сыплются на плечи. Шуршание заглушает мой собственный хриплый вдох.

Напряжение тягучее настолько что его можно мазать на стены.

Он идёт не спеша. Идёт уверенно, будто смакует момент.

Каждый его шаг звучит громче сирены, что включилась с запозданием.

Нож в его руке блестит, как аргумент, который никто не перебьёт.

Спина упирается в холодильник с газировкой. Холод простреливает сквозь куртку.

Вот она — финальная точка.

Я в ловушке.

Голова пустеет до чистого белого шума.

И в этот момент нож уже режет воздух — быстрая, хищная дуга.

Бросаюсь вбок.

Лезвие и его рука впивается в стекло холодильника, осколки веером летят в стороны. Газировка шипит, заливая пол. Запах сахара, металла, крови.

Спотыкаюсь о ящик, падаю на колени. Оборачиваюсь. Он уже снова замахивается.

Хватаю первое, что попалось под руку — тупая жестянка с кукурузой.

Моя первая и очень жалкая попытка обороны.

Швыряю в него. Банка глухо бьёт по плечу. Он только злится. Серьёзно злится.

Его шаги становятся быстрее. Я отползаю назад, руки скользят в пролитом энергетике. Пальцы липнут, как будто пытаются удержать меня здесь, на полу, в роли мишени.

Я хватаюсь за стеллаж, дёргаю что есть сил, пытаясь подняться. Он заваливается, осыпая нас пачками чипсов и батончиков. Он ругается, закрывается рукой, нож всё равно сжат в кулаке, когда он прорывается сквозь лавину дешёвой еды.

Вскакиваю на ноги.

Бросаюсь в сторону и запрыгиваю на низкий холодильник с мороженым. Стеклянная крышка прогибается, под подошвами, хрустит как лёд.

Он замахивается, клинок чиркает в милимметре от моей ноги. Снова замах.

Скачком перескакиваю на соседний холодильник.

Стекло тут же сдаётся. Лопается.

Ноги проваливаются внутрь, мороженое крошится, ломается под подошвами.

Холодильник кренится. Потом валится.

Коробки с пломбиром, брикеты льда, полуфабрикаты летят вниз.

И я вместе с ними.

Ледяные иглы пронзают кожу.

Я поднимаюсь — мокрый, липкий, дрожащий.

Он же уже снова рядом.

Хватаю брикет льда под ногами. Кидаю.

Ледяной кирпич нелепо ударяет его по скуле.

От удара он отводит голову в сторону — не больно, но неприятно.

И тут — удар.

Не нож.

Не он.

Это с грохотом, как таран, в меня влетает его товарищ. Мы пробиваем прилавок с комиксами насквозь.

Ощущение словно меня сбила фура, без тормозов и сочувствия.

Кости трещат, суставы горят огнём.

В голове крик, но я не слышу себя. Слышу лишь звон в ушах.

Пальцы на руках немеют, собственные руки становятся словно чужими.

Моргаю, вырывая из мрака силуэт.

Он куда крупнее первого, широкий, как шкаф. Лицо спокойное, надменное даже. Взгляд такой, будто он уже знает, чем всё закончится.

Я пытаюсь сфокусироваться на его лице, но всё расползается.

Он хватает меня за грудки. Воздух исчезает из лёгких.

Я не успеваю даже дёрнуться.

Его руки — тиски. Рывок. И я взмываю в воздух, как тряпичная кукла.

В следующую секунду он вбивает меня в снековый автомат.

Стекло крошится и сыплется осколками в капюшон, под куртку, впивается в кожу. Внутри что-то гремит: банки с пивом лопаются, газировка шипит, вырывается фонтанами. Я весь в липкой пене, в крови, в стекле.

Мир вращается. Тело не моё. Грудь горит, спина стонет. Я пытаюсь вдохнуть — и не могу.

Жар боли перекрывает всё.

Его дыхание рядом. Громкое, тяжёлое, спокойное. Моё же похоже на скулёж.

Я заглатываю воздух, слюну, страх — и захлёбываюсь ими всеми сразу.

Тянусь в сторону, последняя попытка спастись.

Но в следующую секунду я уже лечу туда куда полз.

Падаю на пол, ударяюсь головой о плитку, слышу протяжный стон. Секунды уходят на то что бы понять что это мой голос.

Я задыхаюсь, но всё равно цепляюсь за жизнь.

Они уже идут ко мне. Переглядываются.

Я визжу. Страх вырывается из груди. Руки хватают первое, что попадается. Осколок. Большой кусок стекла из холодильника. Он режет ладонь, я чувствую, как кровь смешивается с потом и соком на пальцах.

Поднимаюсь на одно колено, стекло дрожит в моей руке. Я машу им, как ребёнок палкой. Коряво. Слепо. Бесполезно.

Оба смеются.

— Да не дергайся ты, всё уже… Всё. — слышен чей-то бас.

Тот что Шкаф, делает шаг. Поднимает руку — готовый вбить меня в кафель, как гвоздь.

Признаюсь на секунду, лишь на крохотное мгновение, я забылся, и случайность превратилась в чудо.

Первое, что я слышу, — его рёв. Не просто крик, а животный звук. Как будто я наступил на горло медведю.

Разжав веки я вижу как осколок стекла в моей руке, рвёт мясо, на его, той что держит меня за волосы. Глубоко рвёт. Там, где сухожилия уже как натянутые струны. Я чувствую, как осколок перерезает их, чувствую их натяжение, слышу этот хруст. И в моменте это приводит меня в восторг. В грязный, дикий, внезапный.

Его пальцы тут же разжимаются, рука повисает безжизненно, как кукольная.

Я в шоке. Моё дыхание рваное. В глазах все ещё пульсирует паника, но под ней рождается что-то новое.

Что-то очень плохое.

Смотрю на него. Он держится за руку, корчится, но всё ещё жив.

Смотрю на второго — того, что с ножом. Он застыл, наблюдая.

Глаза полны ненависти,

Он бросается на меня рывком.

Я отшатываюсь, падая на спину. Стекло всё ещё в моей ладони. Я замахиваюсь и бью.

И вдруг — женский всхлип боли.

Она хрипит, оседая на меня всем весом, прижимая меня к полу.

Я снова бью. Слепо. Наугад. Везде. Лишь бы выжить.

— Сука! — Визг, после которого следует удар в голову.

Когда я прихожу в себя, она уже пятится, держась за бок. В её глазах появляется то, чего раньше не было.

Страх.

И в этот миг что-то щёлкает во мне. Паника превращается в ярость. Взрыв.

Я бросаюсь вперёд, ей вдогонку, она едва успевает повернутся ко мне всем телом, как мы врезаемся в колонну.

Её спина глухо бьётся о бетон, воздух вырывается у меня из груди.

Удары.

Локти, кулаки, голова — всё, чем можно бить. По лицу, по плечам, по животу, по рёбрам. Бью, пока пальцы не немеют, пока суставы не начинают гореть.

Кровь летит на плитку, смешивается с

липкой газировкой, что растеклась по полу.

Вдруг я слышу хруст.

Это нечто разбивается об мою спину.

Боль приходит с задержкой.

Затем будто кто-то одним щелчком выключил звук и свет.

Моргаю.

И медленно осознаю что пропустил тот момент когда меня отшвырнули от неё.

Она все ещё стоит, облокотившись о колонну, дышит рвано, как и я.

Рядом с ней мужчина. Лицо у него пустое, как у витринного манекена. Глаза — две дыры.

Он не говорит ни слова. Просто делает шаг. Потом — резкий рывок.

Бьёт меня пинком, сильным, коротким, будто отгоняет собаку.

И в этом мгновении — я понимаю. Всё.

Просто знаю. Без слов, без мыслей.

Я кое-как отползаю на четвереньках, в сторону. Дышу сипло, будто в груди дыра и по ней гуляет ветер.

Меня трясёт. Слёзы сами катятся по лицу. Смех и плач выходят вместе — один рвётся наружу, другой давится внутри.

Из-за звона в ушах голоса доходят приглушённо, будто из-под воды.

— Ну вы и черти… — голос у него низкий, почти усталый. — С блядским зевакой справится не можете?

Та, что с ножом, дышит хрипло, прижимает бок обеими руками.

Кровь у неё на ладонях — тёмная, густая.

— Он… сука… порезал меня, — выплёвывает она.

Второй, Шкаф, сидит у холодильника, держится за вскрытую руку, пальцы которой болтаются безвольно. Он бледный, как бумага.

— Глубоко… бля… — шепчет он, больше самому себе.

Главный кивает, будто всё уже видел. — Валим. Сигналка ревёт уже минуты три, копы уже несутся. — Обернувшись добавляет. — Фургон бросаем, номера всё равно палёные.

— А девчонка?! — сипит та в балаклаве. — Мы её как? На руках понесём?!

Главный смотрит на неё, словно та задала самый тупой вопрос в мире. — Оставляем. Возьмём в другой раз.

— А этот?! — она кивает в мою сторону.

Я лежу, не в силах пошевелиться, дышу рвано. Вижу только, как мутный силуэт приближается.

Он смотрит на меня сверху вниз. В его взгляде — ровным счётом ничего.

— Да хуй с ним. — говорит он. — Видишь, дышит уже через кровь. Двигаем.

Они исчезают за дверью, и вместе с ними уходит шум.

Только где-то вдали воет сирена — близко, но не настолько, чтобы помочь.

Я остаюсь один — среди битого стекла, липкой пены и мигающего света.

Дышу, все ещё дышу.

Сначала была — пустота.

Шум ушёл, боль ушла, даже страх будто выветрился.

Осталась только странная ясность, как перед грозой, когда воздух уже дрожит, но ещё не ударила ни одна молния.

Я не чувствую рук. Не чувствую лица. Только тяжесть где-то внутри, там, где сердце должно биться.

Кажется, оно просто остановилось.

А потом — щелчок.

Каждый звук теперь весит тонну.

Дверь фургона открывается. Металл визжит, словно не хочет выпускать то, что внутри.

Капли дождя снаружи постукивают по асфальту.

Редко. Тихо.

Как будто кто-то хлопает из последних сил.

Аплодисменты умирающего зрителя.

Тонкий тёмный ручей крови ползёт по полу магазина, смешиваясь с лужами от газировки и подтаявшего мороженного.

Я выношу её на руках. С гордостью. С триумфом.

Будто сейчас заиграет оркестр. Это он, это финал, и вот-вот появятся титры.

Но нет. Сцена все продолжается.

Руки подламываются, но я этого почти не замечаю.

Пальцы будто деревянные, и мне приходится смотреть, чтобы убедиться, что они всё ещё сжимают её тело.

Я не чувствую её веса.

Только что-то тёплое и хрупкое в моих онемевших ладонях.

Я впервые прикоснулся к ней.

Я чувствую её запах.

Я слышу её сбивчивое дыхание.

Она без сознания, но выглядит она именно так, как я представлял в своих фантазиях.

Всё, что сейчас нужно, это чтобы она подняла на меня свой взгляд.

Увидела, на что я готов ради неё.

Но она продолжает спать.

Я усаживаю её там, где кровь не тронула плитку. Аккуратно.

Так нежно, как только могут позволить мне мои немеющие руки.

Вдруг я ловлю себя на том, что просто смотрю на неё.

Слишком долго.

Слишком близко.

Моргаю лишь от того что кровь со лба затекла в один из глаз, возвращая меня в реальность.

Оглядываюсь — полумрак магазина начинает бледнеть. Утро подступает.

Натягиваю свой рваный капюшон кофты. Моё лицо растворяется.

Наклоняюсь к ней. Осторожно, боясь потревожить её хрупкий покой.

Снимаю свою куртку. Кладу на неё. Глупый жест. Наивный даже.

Будто эта окровавленная куртейка может защитить её от этого безжалостного мира и этого холода.

Солнечные лучи рисуют длинные тени снаружи, превращая всё происходящее в спектакль, где каждый шорох звучит значимо.

Дождь, что был моим верным спутником, всю эту ночь полностью утих.

Я вновь смотрю на неё.

Её лицо скрыто влажными прядями волос, что касаются бледных щёк.

Глаза всё так же закрыты.

Как у ребёнка, который впервые спит без кошмаров.

Или как человека, который уже не проснётся.

Она кажется неестественно спокойной. Спит ли она? Притворяется?

Капли пота падают с её волос, скатываются по коже, заменяя собой слёзы.

Одежда прилипла к хрупкому телу, как пергамент, готовый разорваться.

Я прищуриваюсь. В уголках губ — тень создаёт намёк на улыбку. Или мне кажется?

Определенно кажется.

Мозг любит давать ложные знаки.

Стоять становиться все тяжелее. Колени подкашиваются.

Я буквально сползаю по стене, оседая рядом.

Стоило мне приземлится как боль вспыхнула во всём теле, жадно, ярко. Напоминание о цене, которую я заплатил.

Дышать становиться тяжело.

Я лишь на мгновение отрываю от неё свой взгляд.

Ищу что-то… отражающее.

Хочу увидеть себя.

Убедиться, что я ещё существую.

Искать долго не приходится, да и отрывать от неё глаза, впрочем, тоже.

Я вижу телефон. В её нагрудном кармане.

Нужно просто аккуратно его взять, не потревожив её и её честь.

Моя рука медленно движется вперёд.

Телефон кажется чем-то недосягаемым. Пальцы замирают в миллиметре от ткани её рубашки.

Нужно просто взять.

Но движение становится неестественно медленным. Как будто я боюсь не самого действия, а его последствий.

Грудь.

Мысль вспыхивает, как огонёк спички. Я заставляю себя не думать об этом, но именно в этот момент осознаю, насколько близко моя рука.

Чёрт.

Проклятье, это же просто телефон. И всё же я чувствую, как лицо заливает жар, а пальцы становятся слишком осторожными.

Ткань мягко поддаётся под кончиками. Я едва касаюсь её, но этого достаточно, чтобы по спине пробежал неприятный холодок — стыд.

Наконец, пластиковый корпус телефона оказывается в моих пальцах.

Я аккуратно вытаскиваю его, не дыша.

Она не шевелится.

Но я всё равно чувствую себя так, будто только что сделал что-то неправильное.

Я сижу, напряжённый, сжимая его в руке, и все моё внимание полностью сосредоточено на нём.

Она всё так же сидит рядом, опустив голову, как цветок под тяжестью капель.

Её поза выражает всю глубину её смирения.

Руки мои дрожат, будь-то от холода или от боли — невозможно сказать.

Я вглядываюсь в тёмный экран.

Там лицо. Моё. Порезанное, разбитое. Глаза дикие, чужие. Жидкость стекает по волосам, смешиваясь с потом и все ещё тёплой, липкой кровью.

Я тяжело дышу. Воздух рвётся наружу с судорожными вздохами. Дыхание как у подстреленного животного.

Каждая капля, стекающая с моих волос на раны, ощущается словно пощёчина.

Одна за другой. Удары от которых нельзя уклониться.

Я выгляжу изнурённым. Живая карикатура из плоти и боли.

Поднимаю взгляд на неё.

— Прости…

Слова слетают с моих губ осторожно, будто я боюсь разбудить её. Хотя, скорее всего я боюсь разбудить что-то в себе.

— Я возьму твой телефон… Ненадолго.

Я говорю хриплым шёпотом. Капли падают с моих волос и стекают по экрану, смешиваясь с моим отражением.

Её молчаливое согласие — это то, на что я надеялся. Крошечная ниточка доверия, связывающая нас.

Она не возражает. И она не блокирует телефон.

Глупышка. Впрочем сейчас это весьма кстати.

Я набираю номер.

Гудки…

Лучи восходящего солнца начинают отражаться от окон и слепить меня.

Секунда, другая и вдруг я понимаю, что не помню, кому звоню.

Сознание — где-то позади, отстаёт, хромает.

Телефон плотно прижат к моему уху.

Гудки…

Звук превращается в центр мира. В единственное, что держит меня на поверхности.

Я смотрю на неё. Её лицо еще бледнее, чем мгновение назад.

Где-то вдали город начинает оживать — фары, голоса, скрип колёс.

Но на этой улице мир всё ещё кажется на удивление дремлющим.

Нет машин. Нет людей. Только я, она и гудки телефона.

Наконец…

Щелчок.

Глухой, обнадёживающий звук. На том конце линии кто-то взял трубку.

Я не шевелюсь, впиваюсь в этот момент, как утопающий в край лодки.

— …911. Слушаю вас.

Я хватаю ртом воздух, и слова вырываются наружу быстрее, чем я успеваю их обдумать.

— Здравствуйте! Т-тут девушку пытались похитить. Мы… она сейчас в магазине, у… не знаю, кажется, 38-39 улицы.

Я тороплюсь. Слова вырываются, ломаются, толкаются друг о друга.

Далёкий нарастающий шум города становится фоном.

Мокрые крыши и появляющиеся на главных дорогах потоки машин — молчаливые свидетели этого момента.

Но их существование не имеет значения. Важно только одно — кто-то слушает. Кто-то готов ей помочь.

Я остаюсь с ней.

Сижу рядом, ощущая, как холод пропитывает одежду, но не двигаюсь.

Смиренно жду. Просто смотрю, как подрагивают её ресницы, как грудь едва заметно поднимается и опускается.

Она жива. Этого достаточно.

Я думаю, что должен остаться.

Объяснить. Рассказать.

Но потом понимаю — как это выглядит со стороны и какого масштаба проблемы может создать.

Я слишком хорошо понимаю, что для полиции я не буду белым рыцарем. Никакого моего красноречия не хватит, что бы объясниться.

Звук приближающейся сирены я услышал задолго до того, как увидел мигающие проблесковые огни.

Я поднимаюсь, тяжело, будто через вязкую воду.

Смотрю на неё в последний раз.

— Ты в безопасности, — шепчу я, нам двоим.

Выхожу в свет улицы и тут же отступаю в тень.

Незамеченным.

Меня больше нет — есть только шум сирены.

Когда скорая подъезжает и люди бросаются к ней, я стою вдали и смотрю.

Наблюдаю сквозь стеклянную крошку на ресницах.

И только когда я своими глазами вижу, как к ней спешат люди, вижу, как её поднимают на носилки, я понимаю что на сегодня с меня хватит.

Я исчезаю в переулке, растворяюсь в свете утра. Ни звука, ни следа. Будто меня тут и не было.

Домыслы о том, что произошло, я оставлю полиции. Пусть гадают. Пусть составляют версии. Они ведь любят такое.

Солнце уже полностью вступило в свои права, растекаясь по городу.

Свет скользит по стенам многоэтажного здания, превращая его в серую, мрачную крепость на фоне безупречно синего неба.

Окна, отражающие ослепительные солнечные блики, напоминают глаза — наблюдающие за миром с равнодушием.

Они создают иллюзию жизни среди холодного бетона и стекла.

В этом величественном и одновременно пугающем здании, среди пары десятков этажей, где-то прячется моя квартирка.

Тёмная комната, погружённая в безмолвие, с занавешенными окнами, едва пропускающими свет, потревожена звонким, неприятным звуком ключа.

Не помню, как добрался домой. Только капли крови на лестничной клетке.

Войдя внутрь, я замираю, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь тихим шорохом влажной одежды.

Воздух затхлый, пропитанный пылью.

Я вдыхаю глубже, пытаясь привыкнуть, но он только царапает горло, будя тягостное чувство что я вернулся туда где мне не рады.

Половицы скрипят под моими шагами.

Комната встречает меня полумраком.

Сквозь занавешенные окна пробивается мутный солнечный свет, оставляя на полу размытые тени.

Мои чёрные кеды — истёртые, грязные, перепачканные в крови — оставляют влажные следы на ковре. Я неуклюже стаскиваю их.

В груди — пустота.

В голове — тишина.

Мой взгляд, опущенный к полу, цепляется за солнечные полосы. Мысли роятся не позволяя сосредоточиться.

Я ощущаю что кофта прилипла к телу, как вторая кожа.

Я тяну её вверх, но она не поддаётся. Ткань пропиталась потом и кровью, липнет к ране, дерётся за каждый сантиметр.

Чёрт.

Замираю, стиснув зубы. Боль отзывается тупым гулом под рёбрами, но выбора нет.

Нужно продолжать.

Пробую снова — осторожно, медленно, но всё равно чувствую, как кожа жжётся, края раны натягиваются.

Рывок.

Дыхание сбивается, но я наконец освобождаюсь от этой проклятой тряпки. Она падает на пол с влажным шлепком.

На миг мне кажется, что я тоже сейчас упаду.

Я тянусь к спинке стула, но пальцы дрожат. Боль с каждой секундой разрастается.

Опираюсь.

Тело протестует, мышцы сводит судорогой, но выбора нет. Я сжимаю зубы и давлю сильнее, заставляя себя сделать ещё хоть один шаг.

Стул неприятно скрипит, когда я резко оседаю на него.

Глубокий вдох.

Протянув руку, я нащупываю выключатель лампы. Клац.

Свет вспыхивает резко, больно ударяя по глазам.

Я щурюсь, позволяя себе секунду чтобы привыкнуть.

Комната медленно обретает форму — стол с разбросанными бумагами, облезлый диван с продавленными подушками.

В углу — кухонная стойка, раковина, полная грязной посуды, и холодильник, работающий с едва слышным гулом.

Я наклоняюсь вперёд, упираясь локтями в стол. Дыхание всё ещё неровное, а внутри, помимо боли, начинает расти усталость**.**

Мои пальцы нащупывают кожаную обложку блокнота.

Он лежит среди разбросанных бумаг, полуоткрытый, с загнутыми уголками страниц. Я беру его, ощущая под пальцами потрёпанную поверхность, испачканную чем-то.

Щелчок — открывается старая металлическая застёжка.

Рука тянется за ручкой. Чернильный стержень чуть дрожит, когда я сжимаю его в пальцах.

«05 часов, 22 минуты, 22 секунды.»

Я записываю эти цифры так, будто без них всё потеряет смысл. Они жгут мой разум.

Строчки рождаются хаотично — короткие, резкие, пропитанные тревогой.

«Её похитили.»

Ставлю точку с таким нажимом, что бумага едва не рвётся.

Я ненавижу себя за каждую секунду моего бездействия в тот момент.

Снова глубоко вдыхаю.

«05 часов, 26 минут, 17 секунд.»

Я ведь сделал то, что должен был.

Ручка в моих пальцах непроизвольно надавила на бумагу. Эти слова я обвёл несколько раз.

«Я чувствую, как стекло перерезает сухожилия, слышу этот хруст. И в моменте это приводит меня в восторг…»

«05 часов, 27 минут, 02 секунды.»

«Случайность превратилась в чудо...»

Каждое движение ручки оставляет чернильные следы на белом листе бумаги, словно шрамы на коже.

Но строчка за строчкой моя рука, покрытая порезами, обретает уверенность.

Время застывает между строк.

Каждый миг будет зафиксирован.

Каждое событие, каждый шаг описан с хладнокровной ясностью.

Свет лампы подчёркивает каждую букву. В этих записях я нахожу смысл.

Я знаю что однажды это пригодится.

Каждое слово, написанное на бумаге, живое свидетельство моих благих намерений.

Моих поступков. Моего выбора.

Я продолжаю писать, не замечая нарастающей боли в руке и отмахиваясь от усталости. Потому что в этих словах моя правда, моя реальность, мой шанс на понимание.

«05 часов, 30 минут, 44 секунды.»

«Я выношу её на руках. С гордостью. С триумфом...»

«05 часов, 47 минут, 02 секунды. »

«Когда скорая подъезжает и люди бросаются к ней, я стою вдали и смотрю…»

Слова текли. Строки на странице множились эхом.

Я знал, что каждый момент важен, каждая секунда в моём рассказе имеет значение.

«06 часов, 01 минута, 26 секунд.»

Я перечитываю свои записи. Слова. Даты. Время. Всё чётко. Всё правильно.

Ничего не упущено.

Я наконец могу написать главное.

Губы растянулись в стороны. Непроизвольная улыбка прорезала мрак.

— Она очнулась.

Едва слышный звук собственного голоса разлился по комнате сладостной симфонией.

Символ того, что все мои усилия не напрасны.

Я чувствую, что мир снова обретает краски. Жизнь возвращается ко мне, и вместе с ней возвращается вера в лучшее.

Я бросаю взгляд на стены моей комнаты, которые обклеены десятком фотографий.

На каждой из них — её лицо. Я знаю каждую черту, каждое выражение.

Испуг, задумчивость, радость. Последнее мне нравилось больше всего.

Оно было самым честным.

Мой взгляд сверкает эмоциями, и моя тонкая улыбка растягивается ещё шире.

Я медленно провожу пальцами по исписанным страницам.

— С Пяйви сегодня всё так же всё хорошо.

Эти строки я произнёс вслух, словно молитву, наслаждаясь их звучанием, их весом.

Моё лицо, измученное и покрытое запёкшейся кровью, казалось, осветило комнату ярче лампы.

Сегодня я стал к ней ближе, чем когда-либо.