Пьеса без последнего акта

Витя Тосин носил шарф и беретик. Шарф был памятью о жене, беретик - о любовнице. Еще висели у него в прихожей два пальто и телогрейка. Когда-то одно пальто претендовало быть парадным, но Тосин в нем прыгал, сильно напившись, с обрыва и с тех пор различал их только по тому, как оторваны пуговицы.

Когда от Вити со скандалом ушла жена, любовница тут же куда-то делась, и Витя, подумав, нашел взаимосвязь этих явлений, но не остановился и стал искать дальше. Пока он искал, вся мебель из квартиры, включая люстру, куда-то делась, а соседи стали ужасно нервными и по любому поводу вызывали милицию. Милиция, правда, приезжала редко - там Тосина уже знали, знали и то, что если он вопит истошным голосом: "Убью! Зарежу!" - то допился до такого состояния, что вряд ли сможет кого-то зарезать или убить.

Была у него гордость. Ребенок, можно сказать. Пьеса. Она писалась про революцию, и ее ставили с периодичностью маятника. В день, когда пьеса грохотала и стреляла в каком-нибудь театре, Виктор Тосин с лицом цвета хаки пил с друзьями, Петей Шваббе и мальчиком Игорем в рюмочной "На углу", за высокими круглыми столиками, а потом, выставив из шарфика огромный нос, щурился на людей. Он мог угадывать на лицах знаки будущей судьбы, но любил делать это только взбодрившись покрепче.

Потом про революцию ставить перестали, а нового Витя написать был не в силах: руки сильно дрожали. Он мог бы диктовать, но кому? А в мыслях та, другая пьеса была почти готова, и так нравилась Вите, что он даже жить в нее временами перебирался, пока ему не мешали.

А Петя Шваббе был печатником. Он работал печатником уже двадцать лет, и ладони его потрескались, а в легких накопилось достаточно бумажной пыли, что мешало ему иногда дышать. Петя любил вместе с Тосиным "выпрямляться", как он говорил, после трудового дня.

Мальчик Игорек работал у Пети в учениках. Помощником он был неважным, как человек несостоявшийся и по молодости глупый, но умел Петю слушать, и приволакивал каждый раз своего начальника с "выпрямления" на себе.

Игорьку часто снилось, что он скачет на коне, размахивая шашкой. Но поскольку на коня он не садился в жизни ни разу, представлялось ему что-то вроде "козла" в физкультурном зале. Еще ему грезилось, что он летает, размахивая руками и ногами. Это было так приятно, что и на работе он продолжал мечтать, и воображал себя в разных героических видах, или занесет его мысль - и изобретается сам собой какой-нибудь механизм о множестве колес, с трубами, машинка летающая, а там, глядишь, уже и обед, а потом и смена к концу подходит. В силу грез своих люди представлялись ему большими - потому что смотрел он на них снизу вверх и с незнанием, и хорошими - потому что относились к нему ласково и покровительственно, как обычно к детям или юродивым. В очереди в столовой всегда его пропускали, в обиду не давали, а на то, чтобы научить чему-нибудь - плюнули. Бесполезное это было дело.

Как-то, отмечая поминки по усопшей пьесе, Витя Тосин с друзьями увидели бегущего по улице мимо рюмочной человека, босого и разодранного, с бородой, торчащей во все стороны клоками и глазами совершенно безумными.

- Наш клиент, - определил Петя. - Чего же это он мимо чешет, не разобрал что-ли? Ага, увидел.

Расталкивая завязшую в дверях очередь, бородатый кинулся к стойке, и тут же завертелся, хлопая себя по карманам.

- Ну вот, деньги забыл, - пожалел Петя. - Позови его к нам, Игорек.

Осторожно пробравшись между столиками и людьми, Игорек сказал бородатому:

- Простите пожалуйста, вы не могли бы подойти к моим друзьям, вон там, у окна?

Бородач молча вытаращился на Игорька сперва, потом на Витю с Петей. Витя сделал ему ручкой. Он был в одном из своих пальто, а Петя - как убежал из типографии на обеденный перерыв - в замасленной рубахе и штанах спецовочных. Бородатый, размыслив, подошел, и тут же в его сторону поехал на две трети полный стакан пшеничной.

- Игорек, дай ему конфетку, чтоб закусить, - скомандовал Петя. - Выпей, друг, и говори, что там у тебя?

- Жена деньги украла, - перехваченным голосом сказал бородач, осушивши стакан.

- Во как?

- Побил ее, стекла побил, и телефон об стену.

- А телефон-то зачем?

- Мой телефон.

- Так об стенку-то зачем?

- Все равно отключили... Мои деньги! - ударил бородач себя в седую грудь. - А они только тянут! На то им дай, на это... Ноги моей больше там не будет!

- А может не украла? - поинтересовался Петя. - Может, сам куда засунул, да и забыл?

- Может, - согласился бородач и заплакал.

- Домой бы его надо отвести, - сказал Игорек, - замерзнет. И ноги у него босые.

- А в чем дело, - согласился Петя, бывший уже слегка навеселе. - Сейчас допьем и отведем его. Как тебя?

- Федя.

- Где ты живешь, друг?

Сообразили еще по рюмке и всей компанией отправились туда, куда указывал дорогу всклокоченный бородатый Федя. Сначала парадным Невским, потом, через дворы-колодцы, какими-то задворками, где Игорек никогда еще не бывал. Поднялись широченной парадной лестницей, построенной, наверное, еще во времена швейцаров, ливрей, галош и городовых.

На звонок открыла женщина в алой рубашке. Кроме длинной этой, рваной рубашки, ничего больше на женщине не было, а в руке она держала увесистую мраморную пепельницу.

- Что еще сделал этот подонок?! - страшно закричала она, увидев бородатого, обвисшего на руках друзей, и насев на мужа, принялась драть ему и так достаточно редкие волосы. Тот слабо сопротивлялся и что-то неразборчиво мычал.

- Мое дело, конечно, сторона, - начал рассудительно Петя, осторожно поглядывая на фингал под глазом женщины в алой рубашке, - но если не хочешь, чтобы мужик тебя колотил, волосы ему не дергай.

- А вы знаете, что натворил этот негодяй, этот подлец?! - воскликнула женщина. - Смотрите! Глядите, во что превратилась квартира!

Друзья заволокли бородатого в прихожую, положили на пол и огляделись. Квартира и правда выглядела неважно: везде лежали осколки стекла и посуды, а дверь в комнату, разбитая, висела на одной петле.

- Ну чего орешь? - глухо спросил бородач. - Соседи опять жалобу напишут.

- Пусть все знают, какой ты мерзавец!

- Все и так давно знают, - пробормотал бородач и затих.

- Нам пора, - буркнул Петя, проталкиваясь спиной к двери. - На смену опаздываем, - прошипел он Игорьку. - Кабан сегодня мастер, не забыл?

Он дернул заевшую дверь и разозлился.

- Что с замком?

- Я не знаю, - задумчиво отвечала женщина. - Иногда бывает, что заедает, тогда нужно снаружи толкнуть. Вы полезайте через окно, тут невысоко, по трубам, второй этаж.

Петя так рванул дверь, что замок оторвался и упал на пол.

- Здравствуй, Ира, - произнес вдруг тихо Тосин.

Женщина вздрогнула.

- Это ты? - нервно спросила она. - Боже мой, кто бы мог подумать.

Она машинально застегнула на рубашке пуговицу. - А я, как видишь

- Вижу, Ира, - тихо отвечал Тосин.

- А ты... То есть, я хотела сказать, у тебя как?

- Женился, - неторопливо соврал Тосин.

- Прекрасно. И кто она? Молодая?

- Да. С ребенком. Но это ничего.

- Да, да, конечно, - лихорадочно прошептала Ира, - ты же хотел, я помню... Да... А пьеса?

- Написал и пьесу.

- Это очень хорошо, - сказала женщина и, помолчав, повторила. - Это очень хорошо... А живешь... У нее?

- Да нет, как прежде, - сказал Тосин и улыбнулся. - Ну, я пошел? Прощай.

Он с треском захлопнул дверь.

- Зачем вы ей врете? - удивился Игорек. - Она бы поняла.

Петя скривился зло, а Тосин, вздохнув, разъяснил Игорьку:

- Она простила мне себя, карьеру свою поломанную, диссертацию. Но моей жизни, моей пьесы она мне не простит.

Простившись с друзьями Витя слепо свернул в какую-то подворотню, плутал по грязным задворкам, перелез через железнодорожные пути и вышел к гранитному парапету Невы. Спустившись, он присел на ступеньки, подложив под себя берет и распустив шарф на шее, стал наблюдать за течением серой, громадной реки, возникающей откуда-то из-за Охтинского моста и медленно ползущей к морю. И вдруг из кипящей, черной тени моста выплыл крохотный белый треугольник. Тосин вгляделся и увидел маленький кораблик, сложенный из листа бумаги. Его крутило течением и трепало порывами ветерка. Причудливым зигзагом размокший кораблик двигался по поверхности Невы, чтобы затонуть в холодной Балтике, в устье Финского залива, где зыбь раскачивала обросшие водорослями бакены, и кричали чайки, истоптавшие зыбкие песчаные берега. Витя улыбнулся, подумав вдруг, что все, кто строил дороги, мосты, дома, варил из толстых листов железа огромные корабли, когда-то пускали в лужах, ручейках и реках, такие же маленькие, хрупкие и бесполезные кораблики.

Поздние прохожие на петербургских улицах видели в этот вечер странного человека в растерзанном пальто и мятом берете, который шел, совершенно счастливо улыбаясь, и что-то ритмично бормотал себе под нос, а временами кидался к стене ближайшего дома и выводил на листе бумаге огрызком карандаша каракули, отдаленно напоминающие слова.