Пыль Айона : Запретная Эволюция

Лифт уходил вниз не с гулом, а с тихим, противным присвистом, будто планета вздыхала сквозь стиснутые зубы. Лев прижался к холодной стенке кабины, стараясь не смотреть в глаза двадцати другим таким же, как он. Здесь пахло потом, ржавчиной и озоном — запах «Узла-17». Запах его жизни последние шесть лет.

Напротив, на стене, мигал светодиодный экран. Бегущая строка, как в автобусе давно умершего мира:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА УРОВЕНЬ -7. СЕГОДНЯШНИЙ ПЛАН ДОБЫЧИ: 92%. ЛИЧНЫЙ КВОРУМ РАБОЧЕГО ЛЕВ-447: 0%. НАПОМИНАНИЕ: ВЫПОЛНЕНИЕ НЕДЕЛЬНОГО ПЛАНА НА 100% ПОВЫШАЕТ ЛИЧНЫЙ РЕЙТИНГ И ПРИБЛИЖАЕТ ДАТУ ПОВЫШЕНИЯ.

«Повышения». Этим словом здесь кормили, как наркотиком. Не повышение зарплаты — её не было, была «квота на обмен» в столовой и магазине при бараке. Повышением называли мифический перевод наверх, на поверхность. В «зелёный сектор», где, как шептались, трава ещё помнила солнце, а не только тусклый свет ламп подземных агроферм.

«Именно ради этого я здесь и работаю. Не ради выживания. Ради выхода», — мысль эта была старой и потёртой, как подошвы его ботинок. Он вцепился в неё шесть лет назад, когда подписывал контракт в Координационном Совете. Подписывал за себя и за память о тех, кого не стало в первые дни после Прибытия. Тогда «они» — никто не произносил вслух слово Рой — обещали порядок и стабильность в обмен на труд. А лучшим труженикам — место в новом мире. Наверху.

Лифт дёрнулся, остановившись. Двери разъехались, и в кабину ворвался грохот: лязг компрессоров, скрежет конвейеров, мерный стук отбойных молотков. Это был ад, но ад размеренный, ритмичный и бесконечный.

Шахта «Узел-17» не была похожа на древние человеческие рудники. Здесь не было тёмных, сырых проходов. Это был гигантский, высотой в пятьдесят метров, ангар, освещённый яркими лампами холодного света. Стены были не из породы, а из правильных, геометрически безупречных шестиугольных ячеек, как пчелиные соты, только чёрные и холодные на ощупь. Люди, одетые в одинаковые серые комбинезоны, как муравьи, копошились у этих ячеек, извлекая из них породу с помощью вибрационных кирок. Рабочие. Это была его каста.

Льву выдали инструмент — не кирку, а что-то вроде тяжёлого вибрационного стилета. Нужно было вонзить его в центр шестигранника, дождаться, пока порода треснет по невидимым линиям, и вывалить содержимое на конвейер. Всё, что не было редкоземельными элементами с нужной спектральной сигнатурой, конвейер сбрасывал в дробилку. Отходы. Пыль. Настоящую, каменную. Не ту, о которой он не знал.

Работа была монотонной, убийственной для спины и глушащей разум. Через два часа у него свело предплечье. Он выпрямился, потирая запястье, и его взгляд скользнул в сторону надсмотрщика.

Тот стоял неподвижно, как статуя, на возвышении в центре зала. Три метра роста. Панцирь цвета запёкшейся крови. Сложенные за спиной конечности, заканчивающиеся не руками, а чем-то средним между клинком и манипулятором. Лицо… лица не было. Была лишь гладкая хитиновая пластина с двумя тёмными впадинами, где сквозь биостекло мерцали крошечные холодные огоньки. Солдат Роя. Он не командовал. Не кричал. Он просто наблюдал. Его присутствие висло в воздухе тяжелее, чем грохот машин. Это был не надзиратель — это был элемент пейзажа, неотъемлемая и жестокая деталь вселенной, как гравитация или смерть.

«Он и есть закон», — подумал Лев, опуская взгляд. Прямой взгляд мог быть воспринят как вызов. А вызовы здесь заканчивались быстро и беззвучно. Он видел, как полгода назад такой же «вызов» унёс Петрова. Солдат даже не двинулся с места. Просто один из «глаз» блеснул, и от Петрова осталось лишь тёмное пятно на полу и запах озона.

Внезапно его собственный комбинезон коротко пискнул. На наручном дисплее, вшитом в рукав, всплыло сообщение от Координационного Совета Земли:

РАБОЧИЙ ЛЕВ-447. ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ ЗА СЕАНС: 87%. НИЖЕ СРЕДНЕГО ПО СЕКТОРУ. УВЕДОМЛЕНИЕ: ВАШ ЛИЧНЫЙ РЕЙТИНГ (ОБЩИЙ СТАЖ 6 ЛЕТ 4 МЕС.) ОПУСТИЛСЯ НА 0.3 ПУНКТА. ДЛЯ АКТИВАЦИИ ПРОГРАММЫ “ПОВЫШЕНИЕ” ТРЕБУЕТСЯ РЕЙТИНГ 85.0. ТЕКУЩИЙ: 81.7. СООБЩЕНИЕ КОНЕЦ.

Он сжал кулаки, и старый шрам на костяшке побелел. Ложь. Он чувствовал её кожей. Каждый раз, когда он приближался к заветной цифре, критерии «среднего по сектору» чудесным образом росли, а его рейтинг давал сбой. Он не был дураком. Он видел, как «повышали» одного — старого шахтёра Грошева. Его не отправили наверх. Его перевели в соседний, чуть более чистый сектор, где он проработал ещё год, пока не умер от лёгочной болезни. Система не выпускала. Она лишь перераспределяла ресурсы до их полного истощения.

«Всех обманывают», — эта мысль родилась не сегодня. Она зрела годами, тихо, как плесень в сыром углу. «Нас не выпустят. Никогда. Мы — батарейки. Мы копаем, пока не сдохнем, чтобы эта чёрная штуковина» — он мысленно кивнул в сторону гигантской чёрной трубы, входившей в потолок ангара, Монолита — «продолжала жировать».

Обеденный перерыв был коротким. В столовой давали густую питательную пасту без вкуса и стакан обогащённой воды. Лев ел молча, в углу. Рядом двое молодых парней, новичков, азартно спорили, сколько им ещё «нарабатывать» до зелёных лужаек.

—Говорят, наверху даже дождь бывает, настоящий! — горячился один.

—Да брось, это всё сказки для лохов, — буркнул второй, но в его глазах тоже горела искра надежды, которую система ещё не успела выжечь.

Лев не стал их разубеждать. Пусть держатся за эту надежду. Без неё здесь сходят с ума за месяц. У него самого осталась другая надежда — не на систему, а против неё. Тупая, упрямая злоба шахтёра, который знает, что его кидают, но пока не может доказать это. И смутная, неоформленная мысль: «Если выход — это ложь, то, может, надо искать его не в их правилах, а в обход них?»

Вечером, когда смена закончилась, и измождённые люди потянулись к лифтам, он сделал то, что делал раз в неделю. Вместо того чтобы идти к основному выходу, он свернул в старый, заброшенный вентиляционный тоннель, помеченный на схеме как «Зона нестабильности. Вход воспрещён».

Здесь не было камер. Здесь не было надсмотрщиков. Здесь был только вековой камень, пыль и тишина, нарушаемая лишь каплями воды. Он шёл не из любопытства. Он искал тишины. Места, где можно было не быть номером 447, не слышать лживых цифр рейтинга, а просто быть собой. Быть Львом, который помнит запах дождя, а не питательной пасты.

В этот раз, отойдя дальше обычного, он наткнулся на свежий завал. Видимо, недавний толчок. Что-то блеснуло в луче его фонаря среди обломков. Не металл породы. Что-то гладкое, тёмно-синее, с неестественными, слишком правильными изгибами.

Он наклонился, отбросив камень. И замер.

Перед ним лежал браслет. Но не человеческий. Он был словно сплетён из жил тёмного металла, скелетообразный и холодный. И в его центре пульсировало слабым, синим светом крошечное шестиугольное гнездо, внутри которого перекатывались, как песчинки, несколько светящихся частиц.

Лев услышал, как его собственное сердце заколотилось о рёбра. Он обвёл лучом вокруг. Никого. Только камень и тишина.

«Это их вещь», — пронеслось в голове. «Оружие? Прибор? Смерть?»

Рука сама потянулась. Он поднял браслет. Он был удивительно лёгким. И холодным. Как лёд.

В следующее мгновение мир взорвался.

Не снаружи. Изнутри.