Пыль Имени

Первым пришло осознание песка.
Не чувство — именно осознание. Песок был повсюду: под ним, над ним, внутри него. Мерцающая, переливающаяся всеми оттенками сепии и охры пыль, вязкая и невесомая одновременно. Она не давила, не лезла в рот и легкие. Она просто была.
Частью него.
Он открыл глаза.
Небо.
Небо из пыли. Беспросветная, беззвездная пелена. Багровые, свинцовые, золотые потоки медленно клубятся в вышине, смешиваясь в унылом, бессмысленном танце. Свет, кажется, исходит отовсюду, рассеянный и безжалостный, не отбрасывающий теней. Плоский ландшафт простирается до горизонта, прерываемый лишь редкими волнами зыбких дюн.

Он лежит на песке. Обнаженный. Песчаная взвесь покрывает его тонким, чуть липким слоем, будто вторая кожа из мириады мельчайших частиц. Он попытался вдохнуть полной грудью — воздух оказался густым, безвкусным, не приносящим ни облегчения, ни дискомфорта. Легкие работают бесшумно, как исправный механизм, не требующий внимания. Тело не ощущает ни жара, ни холода. Даже песок на его теле ощущается чем-то невесомым и эфемерным.

Он поднимает руку перед лицом, чтобы стряхнуть с него эту песчаную пленку. Рука кажется чужой. Исхудавшая, почти до прозрачности. Кожа, похожая на старый пергамент, туго обтягивает хрупкие кости и сухие, атрофированные мускулы. Он сжал пальцы в кулак — движение вышло вялым, лишенным привычной силы, будто сигналы из мозга доходят с помехами. Он провел ладонью по груди. Осязание было приглушенным, словно через слой ваты; он чувствует форму, но не текстуру, не живое тепло. Тело кажется пустой оболочкой, долгое время пролежавшей в забвении.

Он сел.
Мышцы отозвались тупой, отдаленной болью, невыносимой слабостью. Голова закружилась от простого усилия, заставив опереться на трясущиеся руки. Пыль беззвучно уступила, не оставив вмятины.

Он попытался вспомнить.
Имя.
Должно же быть имя.
В памяти — стерильная пустота. Белая комната с выбеленными стенами. Ни лица, ни голоса, ни места. Лишь один обрывок, острый, как стекло: ослепительная вспышка в темноте. И звук — не крик, а оглушительный, металлический грохот, разрывающий все на части.
И тишина...

Он поднялся на ноги, покачиваясь, едва удерживая равновесие на зыбкой поверхности. Сделал шаг. Затем другой. Ни цели, ни направления. Только бесконечность.
Только в этот момент осознание накрыло его целиком, холодной и тяжелой волной.
Он не хочет пить. Горло влажное, словно он только что напился.
Он не хочет есть. В желудке — ни пустоты, ни тяжести, лишь абсолютное безразличие.
Он не хочет спать. Несмотря на изнуряющую слабость тела, сознание было ясным, запертым в этой немощной плоти.
Он не чувствует себя.
И это кажется страшнее любой пытки.

Он остановился, глядя в багровое, безликое небо. Внутри что-то сжалось в тугой, болезненный комок. Не страх. Не паника. Глухая, всепоглощающая тоска по утраченному. По самому себе. Какая-то тягучая тоска и чувство пустоты внутри. Не боль, скорее некое глубочайшее неудовлетворение, какое-то странное, иррациональное желание заполнить внутреннюю пустоту чем-то неизвестным. Это ощущение- единственное яркое чувство, которое он испытывает на данный момент.

Его губы шевельнулись беззвучно, а потом выдохнули в безразличную тишину единственный вопрос, на который не было ответа.

— Кто я?

Звук собственного голоса кажется чужим. Сиплый, непривычно низкий, словно годы молчания оставили на связках шрамы. Язык в рту двигается неохотно, будто сопротивляясь его желанию. Вопрос повис в безвоздушном пространстве, не найдя отклика.

Нужно что-то делать.

Шаг.

Другой.

Ноги подчиняются нехотя, мышцы ноют от непривычного напряжения, но уже не отказывают на ровном месте. Тело, хоть и чуждое, начинает вспоминать свою механику. Слабость физическая, но не предсмертная — это осознание придало ему крупицу решимости.

Он побрёл наугад, оставляя за собой едва заметные вмятины, которые тут же сглаживаются, как будто вся песчаная поверхность, на самом деле, является лишь тонкой посыпкой на резиновой пленке. Пейзаж не меняется, лишь песок перетекает из одного цветового оттенка в другой. Перед глазами раскинулись дюны. Они вздымаются волнами застывшего песка болотного цвета, уступая место равнинам, отливающим тусклой бронзой. В иных местах пыль была цвета окисленной меди, в других — глубокого индиго, словно всё окружающее окрашено грубыми мазками безумного художника, не знавшего привычной природы. Небо оставалось неизменным — плотная пелена из медленно блуждающих частиц, источник нестерпимо ровного, бестеневого света. Здесь не было ни солнца, ни луны, ни звёзд. Ни дня, ни ночи. Только вечные, безвременные сумерки.

«Это не Земля», — пронеслось в голове с холодной, неоспоримой ясностью. Мысль была не панической, а констатирующей, словно некий внутренний индикатор окончательно зафиксировал аномалию. Ни один уголок его родной планеты не мог выглядеть столь… сконструированно-безупречным в своём безразличии.

«Земля…»

Слово-ключ. Оно щёлкнуло, и в заблокированных кладовых памяти что-то дрогнуло. Не чёткие картины, а обрывки ощущений. Воспоминание не как образ, а как запах, призрачный и неуловимый.

Влажный ветер с реки, несущий запах асфальта и тополей. Острые грани высотных зданий, разрезающие свинцовое небо. Гулкая какофония большого города: рёв моторов, отдалённый гул поезда, смутный гул тысяч голосов.

Он зажмурился, пытаясь ухватиться за мираж. Он знал его. Оно было его. Но не вызывало ни тепла, ни тоски. Ощущение пустой рамы, из которой извлекли портрет.

Люди. Мелькающие лица в толпе. Кто-то в тёмном пальто, кто-то в яркой куртке. Разноцветные фары, скользящие по мокрому асфальту ночью. Рекламные щиты, мигающие неестественным светом.

Он не помнил ни одного лица. Не помнил, кем был. Год, эпоха — всё это растворилось, как соль в воде. Осталась лишь голая суть: он был оттуда. Из мира, где были города, машины, другие люди. Из мира, где существовали голод, жажда, усталость. Где тело было живым, а не куклой из плоти и праха.

Он шёл, и каждое воспоминание-призрак делало окружающий пейзаж ещё более нереальным, ещё более враждебным в своей ненормальной, выморочной красоте. Он был песчинкой, затерянной не в пустыне, а в гигантской, безупречно выполненной инсталляции, смысла которой он не мог постичь. И это осознание было горше любого страха.

Когда тревога стала уже совсем нестерпимой, на самом краю зрения, в разрыве между лиловыми дюнами, возникло пятно. Не цветное марево, а тонкая, темная вертикаль, колеблющуюся в неподвижном воздухе.

Дым.

Надежда, острая и болезненная, вонзилась в него, заставив забыть о немощи. Он ускорил шаг, почти бежал, спотыкаясь о невидимые неровности, атрофированные мышцы горели огнем, но он не останавливался. Этот призрачный след был единственным нарушением безупречного, мертвенного порядка Пустошей. Знаком жизни. Или чего-то, ее напоминающего.

Разумеется, такая спешка сказалась на внимательности — да и на что, казалось бы, обращать внимание в этой стерильной пустоши. Потому он и не заметил, как песок в десяти шагах в стороне от него потерял твердость. Поверхность вздулась бесшумно, без малейшего шелеста, обнажив не плотный слой, а бездонную зыбь. Из нее медленно, как поднимающийся из глубины утопленник, выплыла фигура. Она была слеплена из спрессованной пыли антрацитового цвета, но обрела идеальную, пугающую форму. Длинное, сегментированное тело, покрытое шероховатым панцирем. Клешни, массивные и бугристые. Хвост, изогнутый мертвенной дугой, с каменным жалом на конце. Скорпион. Разве что размером с крупную собаку.

Он замер, леденящий ужас сковал конечности. Тут явно было не раздумий о привычных размерах скорпионов и собак. Чудовище было лишено глаз, его слепая, сглаженная морда была обращена прямо на него. Оно не шипело, не издавало звуков. Лишь тишина, звенящая от его появления. Песок не хрустел под его лапами — он принимал их, будто это была часть его самой.

Оно сделало шаг. Потом еще один. Медленно, неумолимо, отрезая путь к желанному дыму. Хвост с наверняка ядовитым острием плавно покачивался, вымеряя ритм этого безмолвного танца смерти.

Вряд ли эта тварь желает проводить его до ближайшего оазиса… Почему-то эта, вне всякого сомнения, здравая и адекватная мысль вывела его из ступора. Ледяной паралич сменился адреналиновым взрывом. Он резко развернулся и бросился прочь, к прямому столпу дыма.

Бег был кошмаром. Казавшаяся до этого ровной и комфортной поверхность вдруг решила предать его. Ноги вязли в зыбком песке, словно пустоши сознательно решили скормить его инопланетной твари. За спиной он слышал не звук погони, а нечто куда похуже — абсолютную тишину, нарушаемую лишь шелестом собственных движений и отрывистым дыханием. Он не смел оглянуться, но спиной чувствовал чужое присутствие, приближающееся с каменным спокойствием.

Дым становился ближе. Теперь он различал не просто вертикальную черту, а клубящееся серое облако, поднимающееся из-за гряды дюн. Мысли метались, выстраивая хлипкие планы.

Огонь.

Значит, горение.

Значит, возможно, угли, палки, камни — что-то, что можно схватить, во что вцепиться, чем отбиться.

Эта надежда придавала сил его слабым мышцам.

Он достиг подножия песчаного холма и начал карабкаться наверх, падая и срываясь, осыпая себя потоками рыжего песка. Задыхаясь от животного страха — он оглянулся.

Тварь была уже близко. Она не бежала, а словно плыла по поверхности, ее хитиновые лапы лишь слегка касались грунта. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Еще мгновение — и изогнутое жало найдёт свою цель.

Собрав последние силы, он рывком преодолел гребень дюны.

И застыл.

Впереди не было ни костра, ни поселения. Дым поднимался из глубокой трещины в земле, длинного разлома, из которого и сочился едкий, серый дым вперемешку с пеплом. Вокруг валялись не палки, а обломки чего-то, напоминающего кости исполинских рыб, поблескивающие на свету тусклым, неестественным материалом.

Это место было не спасением.

Инстинкт выжег остатки разума. Он рванул к ближайшему обломку — длинной, неестественно прямой кости. Материал- холодный и пористый, но на удивление твердый. Схватив его обеими руками, он срывающимся от ужаса криком развернулся к чудовищу.

Скорпион был уже здесь. Крик его явно не впечатлил. Клешня, словно наковальня, опустилась на него. Он инстинктивно подставил кость. Удар отозвался оглушительным лязгом, отбросившим его на пол шага. Боль пронзила запястья, осушила руки, но неведомая кость уцелела. Эта маленькая победа, добытая чистейшим адреналином, вскрикнула в нем истерической надеждой. Он не просто жертва! Он может драться! Он выживет!

Тварь же не проявляла ни ярости, ни удивления. Она просто двигалась дальше, её слепая морда неотрывно следила за ним. Хвост с жалом метнулся вбок, пытаясь зайти с фланга. Он отпрыгнул, песок осыпался под его пятками. Каждое движение нелепо и медлительно, каждый рывок давался ценой невероятных усилий, но он уворачивался, падал, снова вскакивал, водя своей импровизированной дубиной перед собой.

Второй удар клешни он парировал снова, и снова кость выдержала, отправив в воздух облачко песчаной пыли с панциря твари. Он закричал снова — не от ярости, а от отчаяния, пытаясь этим звуком отогнать всесокрушающий страх. Это был бой тени против камня.

И камень явно побеждает.

Он не рассчитал траекторию третьей атаки. Изогнутый хвост, молнией метнувшийся не в сторону, а прямо вперёд, оказался быстрее его запоздалой реакции. Острое жало, холодное, как сама пустота, вошло в его тело чуть ниже груди.

Крика не последовало. Воздух вырвался из лёгких тихим, беспомощным стоном. Невыразимая, разрывающая боль, о которой он уже успел забыть, пронзила всё его существо. Оказывается, это жалкое тело способно что-то чувствовать. Он не видел ничего, кроме слепой морды твари перед собой. Мысль была одна, простая и детская: «Нет. Я не хочу. Я не хочу умирать!».

Жало было готово погрузиться глубже, чтобы выпустить в него не яд, но нечто худшее — небытие.

В этот миг раздался тихий свист.

Тонкий шип, сотканный из спрессованной пыли, вонзился в бок скорпиона с такой силой, что отшвырнул тяжелое тело монстра в сторону. Тварь замерла от болевого шока, её слепая голова беспомощно дернулась. Насквозь пробитый песчаный дротик торчал из её панциря, медленно рассыпаясь обратно в прах.

Он рухнул на колени, всё ещё сжимая в онемевших пальцах кость. Боль пылала в его теле, а в ушах стоял оглушительный звон тишины, наступившей так же внезапно, как и спасение.