Пыль на мольберте

Будильник прозвенел в шесть тридцать. Елена выключила его привычным движением и уставилась в потолок. В голове, как всегда, начал тикать невидимый таймер: «Встать, умыться, кофе, метро, офис». День сурка. Она знала этот сценарий наизусть.

На кухне она налила себе кофе. Муж уже ушёл — у него какая-то важная встреча с утра. На столе стоял ланч-бокс с салатом из киноа. Елена приготовила его вчера вечером, как и всегда. Готовить что-то сложное или просто вкусное было некогда и, честно говоря, лень.

Она оделась, даже не глядя в зеркало. Серая юбка-карандаш, белая блузка, тёмно-синий жакет. Волосы — в строгий пучок. Минимум макияжа. Лодочки на каблуке. Сумка собрана ещё с вечера: ноутбук, ежедневник, ручка, пропуск. Всё на своих местах.

Дверь закрылась с мягким щелчком.

В офисе было душно и пахло кофе из кофемашины в зоне отдыха для начальства. Елена прошла к своему столу — четырнадцатый во втором ряду от окна. Она включила компьютер и погрузилась в мир цифр.

Дебет... Кредит... Сальдо...

Для неё это был не просто отчёт. Это был идеальный порядок, где всё имело своё место и свою цену. В одиннадцать ноль-ноль — сверка с логистами. В тринадцать тридцать — звонок в головной офис. В пятнадцать сорок пять — подготовка презентации для совета директоров.

День тянулся как обычно, пока в шестнадцать ноль-ноль Елена не заметила ошибку.

В отчёте по движению денежных средств не сходился баланс. На какую-то смешную сумму — восемьдесят семь евро и тридцать два цента. Копейки на фоне миллионов.

Но для Елены это был конец света.

Она перепроверила всё трижды. Пересчитала на калькуляторе. Ошибка никуда не делась.

— Да чтоб тебя... — прошептала она.

Руки начали дрожать. Перед глазами поплыли цифры. Запах кофе стал невыносим. Ей вдруг стало душно, словно офис превратился в тесную коробку.

Елена резко встала, схватила сумку и, не говоря ни слова коллегам, быстрым шагом пошла к лифту. Она даже не стала ждать кабину, а почти побежала по лестнице вниз, на парковку.

Сев в машину, она рванула с места так, будто за ней гнались. Она не знала, куда едет. Просто гнала вперёд, перестраиваясь из ряда в ряд и игнорируя недовольные гудки водителей.

Через десять минут она поняла, что стоит у ворот городского парка. Двигатель заглох.

Елена откинулась на сиденье и закрыла лицо руками.

Цифры исчезли. В голове была звенящая пустота и странное чувство паники от того, что мир оказался несовершенным и его нельзя исправить простой формулой в таблице Excel.

Домой ехать не хотелось. Там будет всё то же самое: тишина, ужин перед телевизором и попытка уснуть под гул мыслей о работе.

Елена вышла из машины и пошла по аллее парка. Листья под ногами шуршали мокро и грустно — осень в этом году выдалась затяжной.

Она шла без цели, просто чтобы идти. Мыслей не было, только звенящая пустота.

Дома она всё-таки оказалась ближе к вечеру. Муж встретил её обычным вопросом:

— Устала? Ужин на плите.

— Спасибо, я не голодна, — ответила она и прошла в комнату.

Спать не хотелось. Бессмысленно щёлкая пультом от телевизора, Елена наткнулась взглядом на антресоль в коридоре. Там пылились старые вещи: ёлочные игрушки, фотоальбомы и... что-то большое, накрытое белой простынёй.

Любопытство оказалось сильнее усталости. Она принесла стул из кухни и полезла наверх. Пыль ударила в нос, заставив чихнуть. С трудом стянув вниз тяжёлый свёрток, она с грохотом опустила его на пол в гостиной.

Это был мольберт. Её старый деревянный мольберт.

Елена смахнула пыль с рамы дрожащими пальцами. Она не доставала его лет двенадцать, с тех самых пор, как устроилась бухгалтером и решила, что «рисование — это несерьёзно».

Рядом в коробке лежал альбом с эскизами. Она открыла его на первой странице.

Солнечный луч упал на бумагу, высветив карандашный набросок: старый двор-колодец, бельевые верёвки, кот на подоконнике. Это было так живо, так по-настоящему... Не то что сухие цифры дебета и кредита.

На глаза навернулись слёзы. Она смотрела на свои руки — руки, которые когда-то чувствовали шероховатость холста и вес кисти, а теперь знали только холод пластика компьютерной мыши и гладкость калькулятора.

— Что я наделала... — прошептала она.

Ночью Елена почти не спала. Утром она встала раньше будильника. Сердце колотилось от странного волнения.

Она достала мольберт из коридора и поставила его посреди комнаты у окна. Он занял почти всё свободное пространство, словно инородное тело в её идеально выверенном мире.

Рядом она положила альбом и коробку с красками и кистями, которую нашла там же на антрресолях. Краски засохли, но она надеялась их реанимировать.

Час она просто смотрела на чистый лист ватмана, закреплённый на мольберте.

«Начни с чего-нибудь простого», — говорила ей память голосом старого преподавателя из художественной школы.

Она взяла карандаш HB. Рука была чужой, непослушной. Линия дёрнулась и ушла не туда.

Елена попыталась нарисовать круг — базовое упражнение для постановки руки. Получился неровный овал.

— Чёрт! — она швырнула карандаш на пол.

Вторая попытка была ещё хуже. Третий круг напоминал кляксу.

Она чувствовала себя беспомощной. Талант не ржавеет? Чушь! Он умер от голода и забвения двенадцать лет назад.

В ярости она сорвала лист с мольберта, скомкала его и швырнула в угол.

Мольберт простоял в комнате до вечера, а потом Елена, чувствуя себя проигравшей, убрала его обратно в коридор за шкаф.

Следующий день на работе был сущим адом. Ошибка в восемьдесят семь евро висела над ней дамокловым мечом, хотя бухгалтерия уже приняла сверку «как есть», списав расхождение на курсовую разницу при округлении. Но для Елены это было личным поражением.

В обеденный перерыв она снова сбежала в парк. Ей нужен был воздух и тишина.

Она села на ту же скамейку под старым клёном, где вчера сидела в машине.

— Тяжело нести груз чужих ожиданий?

Голос был тихим, скрипучим, но уверенным. Елена вздрогнула и подняла голову. Рядом сидел старик в потёртом пальто и смешной вязаной шапке с помпоном. Он опирался на простую деревянную трость и смотрел не на неё, а куда-то вдаль, на голые ветки деревьев.

— Простите? — переспросила она.

— Я говорю: тяжело жить по чужому расписанию? — старик повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был пронзительным и спокойным одновременно.

— Я... я просто работаю, — растерялась Елена.

— Работаете? Или служите? Есть разница между тем, чтобы строить дом, и тем, чтобы быть кирпичом в чужой стене, — философски заметил он и аккуратно присел на край скамейки, оставив между ними небольшое расстояние из вежливости.

Елена молчала, не зная, что ответить незнакомцу, который так точно описал её жизнь.

— Вы смотрите на мир так, будто он состоит из чёрных и красных чернил, — продолжил старик после паузы. — А где же другие цвета?

— Какие ещё цвета? У меня отчёт горит... — начала было она свою обычную отговорку.

— Зелёный цвет травы под ногами вы видите? Жёлтый цвет этого последнего листа? Синий цвет неба? — он ткнул тростью вверх. — Или для вас это просто «данные о состоянии окружающей среды»?

Елена посмотрела вниз. Под ногами действительно лежал кленовый лист — ярко-жёлтый с багровыми прожилками. Она никогда раньше не замечала этого оттенка красного.

— Я разучилась видеть цвета... — тихо призналась она самой себе.

— Глупости! — фыркнул старик так энергично, что помпон на шапке подпрыгнул. — Вы просто забыли язык красок. Но буквы-то остались! Не пытайся написать роман сразу. Начни с одного предложения. Нарисуй то, что видишь прямо сейчас, не думая о технике и перспективе.

Он тяжело поднялся со скамейки.

— Талант не ржавеет как старый замок от бездействия... Его просто нужно смазать желанием снова его повернуть, — сказал он напоследок и медленно пошёл по аллее прочь, постукивая тростью по асфальту.

Елена осталась сидеть одна, глядя ему вслед до тех пор, пока его фигура не скрылась за поворотом дорожки со старыми фонарями.

Старик ушёл, а его слова остались висеть в воздухе вместе с запахом прелой листвы: «Нарисуй то, что видишь прямо сейчас».

Идти обратно в офис не было сил. Елена поехала домой сразу после обеда.

Дома она не стала включать телевизор или проверять рабочую почту (хотя телефон вибрировал уведомлениями). Она пошла прямиком к шкафу в коридоре и вытащила мольберт обратно в комнату с решительным видом человека, идущего на эшафот или на подвиг — она ещё не решила на что именно.

Вместо дорогого ватмана она взяла обычный лист бумаги для принтера — тот самый «черновик», который обычно выбрасывают или используют для черновых записей цифр. Это было символично: начать с чистого листа можно даже на обратной стороне черновика жизни.

Краски пришлось разбавить водой из-под крана — они были каменными от времени. Вода стала мутной от пигмента старой гуаши: синей, красной, белой и охры.

Она поставила мольберт у окна так, чтобы видеть кусок серого неба и верхушку соседнего дома с антеннами-тарелками.

«Не думай о технике», — повторяла она слова старика как мантру.

Елена взяла самую толстую кисть из коробки — кисть была старой и распушившейся на конце, но ей это даже понравилось. Она макнула её в смесь синей и белой краски (получился грязновато-серый цвет) и провела первую линию по бумаге — контур крыши соседнего дома ниже этажом.

Затем добавила немного охры для стены дома и каплю красного для ржавой антенны-«грибка».

Рисунок был ужасен с точки зрения академической живописи: пропорции нарушены все мыслимые правила композиции отсутствовали напрочь, а цвета были «грязными», смешанными прямо на бумаге без палитры.

Но когда Елена отошла на шаг назад и посмотрела на результат своих трудов спустя полчаса работы (вместо положенных сорока пяти минут обеденного перерыва), она почувствовала странное тепло в груди.

Это была не гордость за шедевр. Это было чувство возвращения домой после долгого-долгого отсутствия в место, которое ты почти забыл, но которое всё ещё помнило тебя.

На бумаге был изображён её мир: серый дом напротив через двор-колодец и кусочек неба над ним. Но теперь этот мир жил своей жизнью благодаря краскам.

Она улыбнулась впервые за много дней искренне, без тени вежливости или усталости.

Вечером муж застал её за уборкой рабочего места: кисти мылись в банке из-под майонеза под струёй тёплой воды прямо в кухонной раковине рядом с посудой; палитрой служила старая пластиковая крышка; а сам рисунок сох на спинке стула посреди комнаты вместо того чтобы висеть в рамке или лежать аккуратно сложенным в папке с документами мужа, где хранились их страховки и свидетельства.

— Ленусь? Ты чего тут устроила? — спросил он осторожно из дверного проёма кухни.

Он был хорошим мужем: заботливым, предсказуемым и успешным менеджером среднего звена в IT-компании. Он дарил ей цветы по праздникам (всегда чётное количество), возил два раза в год отдыхать (Турция или Египет), но совершенно не понимал её душевных метаний или творческих порывов (которых он никогда не видел).

— Я рисовала... — ответила она тихо, отмывая засохшую гуашь с кисти номер три («для фона»).

— Рисовала? Ты? Зачем? У нас же есть дизайнер для презентаций... Или это для корпоратива? Новый тимбилдинг?

— Нет... Просто так... Для себя... — Елена почувствовала себя глупо под его недоуменным взглядом взрослого человека перед лицом детской шалости вроде лепки куличиков из песка или пускания мыльных пузырей посреди гостиной.

— Ну-ну... Надеюсь, ты не собираешься тратить деньги на курсы рисования или покупать холсты за бешеные деньги? У нас ипотека через месяц...

Это был удар ниже пояса. Финансовый аргумент всегда был решающим в их семье мечты против реальности всегда побеждала реальность с её графиком платежей по кредиту за квартиру-студию площадью 42 квадратных метра недалеко от метро.

Елена опустила руки с кистью в воду:

— Нет... Конечно нет... Это так... баловство...

Но слово «баловство» обожгло язык ложью даже сильнее, чем намёк мужа про ипотеку. Это было не баловство. Это было спасение утопающего хватанием за соломинку цвета охры или берлинской лазури.

Муж кивнул удовлетворённо:

— Ну вот и славно. Мой руки давай ужинать будем...

Ужин прошёл в тишине под звук телевизора из гостиной (шёл какой-то политический ток-шоу). Елена механически жевала котлету с пюре (не киноа!), а сама смотрела невидящим взглядом на экран плазмы размером во всю стену кухни-гостиной их маленькой квартиры-двушки (одна комната была переделана под кабинет мужа).

Она поняла одну важную вещь: её новое увлечение никто не поддержит ни дома, ни на работе, где её ценили именно за педантичность. Ей придётся защищать этот маленький мир красок от серого мира цифр одной.

Прошла неделя рисования урывками по вечерам или ранним утром до работы, в ущерб завтраку. Елена втянулась в процесс как наркоман: ей нужно было видеть цвет каждый день хотя бы полчаса-час вместо бесконечного серого экрана монитора Excel со сводными таблицами данных P&L отчёта за квартал.

Но эйфория первых дней прошла быстро после столкновения с реальностью её навыков, а точнее их отсутствия. Рисунки становились чуть лучше технически, но они всё ещё были далеки от того идеального образа мира цветов у неё в голове, который сформировался ещё во времена художественной школы.

Однажды вечером она решила замахнуться на сложное: натюрморт со стаканом воды на подоконнике рядом с геранью, цветок достался ей «в наследство» от бабушки мужа. Задача была классической для начинающих: передать объём стекла через блики света и рефлексы от окружающей среды; правильно нарисовать стебли растения; соблюсти пропорции стакана относительно окна...

Через два часа борьбы со светом и тенью стакан получился похожим скорее на деформированную вазу из музея сюрреализма. Вода внутри него выглядела как густое желе, а герань напоминала скорее зелёного дикобраза-мутанта из фантастического фильма ужасов 50-х годов прошлого века.

Елена швырнула кисть в банку с водой так сильно, что брызги полетели во все стороны испачкав её белую блузку для завтрашнего совещания у директора по финансам регионального подразделения холдинга крупной компаний в области бухгалтерского учета.

— Всё! Хватит! Я бездарность! Я разучилась! Это всё глупости! Старик был прав насчёт замка! Он заржавел насмерть! Его проще выбросить!

Она сорвала злополучный рисунок с мольберта одним движением руки так что кнопки-держатели полетели на пол вместе с клочками бумаги которые остались у неё в руке от слишком резкого рывка бумаги низкого качества принтерной плотности 80 г/м² предназначенной для печати документов а не для живописи гуашью!

В слезах ярости разочарования жалости к себе самой она схватила мольберт сложила его запихнула обратно за шкаф вместе с коробкой красок которые теперь казались ей издевательством над её амбициями а не инструментом творчества!

Мольберт исчез из комнаты также внезапно как появился оставив после себя только запах влажной краски да пару капель гуаши цвета «жёлтая светлая» №220 упавших на светлый ламинат пола которые завтра утром нужно будет срочно вытереть чтобы муж не ворчал про пятна которые потом не выведешь никаким средством!

Она легла спать злая голодная чувствуя себя полной дурой которая поверила что можно вернуть прошлое просто достав старые игрушки из шкафа!

Утро было тяжёлым: глаза опухли от слёз голова болела а совещание у директора прошло как во сне; она отвечала машинально цифры плясали перед глазами но она каким-то чудом не допустила критических ошибок хотя мысли были далеко от дебета-кредита; они были там за шкафом где пылился её провалившийся эксперимент над собой!

Вечером муж уехал к родителям помочь с настройкой нового роутера. Потому, что «они там ничего не понимают в этих ваших интернетах». Елена осталась одна впервые за неделю без необходимости оправдываться за испачканную раковину или запах растворителя который почему-то пропитал всю кухню хотя гуашь вроде бы водорастворимая краска?

Тишина квартиры давила на уши громче чем шум опен-спейса офиса где сидело сто двадцать человек включая курьеров службы доставки еды!

Она сидела на кухне пила остывший чай смотрела в окно где зажглись первые фонари дворника освещая мокрый асфальт двора-колодца где играли дети чьи голоса доносились до неё искажённые эхом бетонных стен!

И вдруг она вспомнила слова старика из парка: «Нарисуй то что видишь прямо сейчас не думая о технике».

Стакан воды? Герань? Нет! Это было слишком сложно! Слишком амбициозно! Слишком похоже на попытку доказать кому-то что она может быть художником!

«Просто смешай грязь и небо».

Что он имел в виду?

Елена встала, подошла к окну, посмотрела вниз во двор, где под фонарём образовалась большая лужа, чёрная, как нефть, отражающая свет жёлтой лампы, которая делала лужу похожей на жидкое золото, разлитое по асфальту!

Вот оно! Грязь и небо!

Она бросилась к шкафу, вытащила мольберт, одним движением разложила его, поставила прямо здесь, у окна кухни, взяла чистый лист бумаги, самую толстую кисть, которая была самой грязной, но ей было всё равно!

Она смешала на крышке банки чёрный цвет асфальта, добавила каплю жёлтого для отражения света, каплю синего для холодного оттенка ночи!

И начала рисовать лужу под фонарём во дворе-колодце!

Не пытаясь сделать её красивой! Не пытаясь передать объём стекла или идеальную форму круга! Просто пятно цвета! Просто жизнь, отражённая в чёрной воде!

Это заняло десять минут! Десять минут чистого удовольствия, когда кисть скользила по бумаге, оставляя след, который был честным, потому что он передавал суть увиденного, а не пытался быть идеальным!

Когда она закончила, то отошла назад, посмотрела: рисунок был ужасен технически, линия горизонта кривая, фонарь похожий скорее на гриб-поганку, чем на уличный светильник, пропорции нарушены абсолютно. НО ЭТО БЫЛО ЖИВОЕ!

В этом рисунке была правда этой лужи, этой ночи, этого момента, когда уставшая женщина нашла утешение не в отчётах, а в пятне краски!

Она улыбнулась той же тёплой улыбкой, что появилась у неё неделю назад после первого рисунка соседского дома!

Старик был прав! Не нужно пытаться писать роман! Нужно просто писать правду момента!

Изменения происходили медленно, но неуклонно, словно таяние снега весной: сначала появляются маленькие проталины, потом они сливаются в ручьи, которые смывают старый лёд!

На работе Елена стала спокойнее. Когда начальник отдела логистики снова начал жаловаться, что поставщики задерживают грузы из-за проблем с таможней Китая, она не стала впадать в панику, пересчитывать все возможные риски убытков, а просто спокойно сказала:

— Иван Петрович, я вижу проблему. Давайте составим график платежей с учётом задержки.

Коллеги смотрели на неё с удивлением. Лена Смирнова, которая раньше тряслась над каждой копейкой расхождения, теперь говорила о проблемах конструктивно, без истерики!

Даже Виктор Павлович, финансовый директор, заметил это:

— Смирнова, вы какой-то другой стали... более... человечной что ли?

— Просто выспалась наверное, Виктор Павлович, — ответила она улыбнувшись той самой новой тёплой улыбкой, которая теперь всё чаще появлялась у неё на лице вместо дежурной маски офисного сотрудника!

Дома тоже стало легче. Когда муж увидел очередной рисунок *«Лужа под фонарём»*, он только хмыкнул, но уже без осуждения — скорее с удивлением:
—А знаешь, это даже стильно выглядит.

Он не понимал этого увлечения, но он видел, что жена стала счастливее, спокойнее. Перестала быть вечно уставшей тенью самой себя, которая приходила домой только чтобы упасть перед телевизором!

Елена поняла важную вещь: рисование научило её главному искусству бухгалтера — принятию несовершенства мира! Нельзя свести дебет с кредитом до копейки: всегда будет погрешность, всегда будет человеческий фактор. Всегда будет «ошибка восемьдесят семь евро», которую нужно принять как данность, а не конец света!

Мир перестал быть чёрно-белым. Он обрёл тысячи оттенков серого, коричневого, синего — цветов грязи неба отражений света во влажном асфальте дворовых котов сидящих на трубах теплофикации цвета ржавчины старых антенн — цвета жизни которой раньше она не замечала глядя только в монитор компьютера!

Предложение о повышении пришло неожиданно по электронной почте от HR-директора холдинга. Должность руководителя отдела финансового планирования и анализа, зарплата выше на сорок пять процентов, личный кабинет окно во всю стену, парковочное место, бизнес-класса служебный автомобиль Toyota Camry, вместо личного, статус, власть, ответственность, полный контроль над всеми денежными потоками региона— мечта любого карьериста!

Вечером они сидели с мужем на кухне обсуждая предложение:
—Лен это же шанс! — говорил муж размахивая вилкой с насаженным куском стейка.— Мы сможем закрыть ипотеку досрочно! Съездим зимой куда-нибудь не просто в Турцию а может быть даже Таиланд!

— Я знаю. — тихо отвечала Елена глядя не на него, а на свой рисунок, который сох тут же прислонённый к сахарнице. Рисунок старого тополя под окном офиса, который она сделала вчера, во время обеденного перерыва.

—Там будет больше работы, больше стресса, больше ответственности, — продолжала она. — Я буду сидеть там сутками...

—Ну ты же любишь свою работу! — удивился муж, искренне не понимая сути проблемы. — Ты же лучший специалист!

—Я любила порядок. — сказала она, поднимая наконец глаза. — Я любила, когда цифры сходятся идеально. А сейчас я поняла, что идеал недостижим.

Муж отложил вилку, он начинал понимать, к чему идёт разговор:

—Ты хочешь отказаться?

—Да, — твёрдо сказала Елена, удивляясь собственной решимости. — Я хочу уйти из центрального офиса совсем.

Муж молчал, переваривая информацию. Ипотека, Таиланд, служебная машина — всё это таяло как дым перед лицом её нового решения:

—Я хочу работать удалённо, вести бухгалтерию для нескольких небольших компаний, фриланс, — продолжила она. — Будет меньше денег, но будет время.

—Время для чего? — спросил муж, уже зная ответ, но надеясь услышать что-то другое про детей, про дачу, про ремонт.

—Время чтобы рисовать, — просто ответила она, кивнув головой на мольберт, который теперь стоял открыто посреди комнаты как символ новой жизни, а не прятался стыдливо за шкафом. — Время чтобы жить.

Муж долго смотрел то на неё, то на рисунок тополя, потом тяжело вздохнул, встал, подошёл к ней, обнял за плечи:

—Ну ты даёшь, Ленка. А справишься?

—Справлюсь, — улыбнулась она, впервые чувствуя себя абсолютно свободным человеком, который сам выбирает свой путь, а не едет по рельсам, проложенным кем-то другим!

На следующий день она написала вежливый отказ HR-директору, сославшись на личные обстоятельства, поблагодарив за доверие, но отказавшись от должности руководителя отдела.

Это был самый смелый поступок в её жизни, поступок, который стоил дороже, чем сорокапятипроцентная прибавка к зарплате, потому что он стоил ей самой себя!

Весна пришла поздно, но когда пришла, то сделала это стремительно, затопив город солнцем, запахом мокрой земли, первой зеленью тополей, которые выбросили клейкие ароматные почки!

Елена сидела в парке всё на той же скамейке под старым клёном, только теперь у неё на коленях лежал не ежедневник, а блокнот для скетчей формата А5, а рядом стоял этюдник — лёгкий алюминиевый, купленный взамен старого деревянного мольберта, который отправился доживать свой век хранителем воспоминаний где-нибудь далеко-далеко!

Перед ней лежал открытый набор акварели, профессиональная бумага плотностью 300 г/м², кисти колонок разных номеров, палитра...

Она рисовала цветущую сирень куст которой рос прямо напротив скамейки фиолетовые гроздья цветов влажные от недавнего дождя капли воды сверкающие как бриллианты на солнце игра света тени полутонов...

Это была сложная работа, требующая терпения мастерства, но Елена больше не боялась сложностей, потому что знала секрет, которому научил её старик, которого она больше никогда здесь не встречал: рисовать правду момента, принимать мир таким какой он есть со всеми его несовершенствами находя красоту там где другие видят только грязь или цифры!

Рядом кто-то остановился заслонив солнце отбросив длинную тень на её рисунок:

—Красиво получается!

Голос был знакомый скрипучий но уверенный Елена подняла голову это был он тот самый старик только теперь без шапки-помпона седые волосы растрепал весенний ветер глаза те же пронзительные живые:

—Вы? — выдохнула она удивлённо. — Я вас искала хотела поблагодарить.

Старик присел рядом оставив между ними всё то же вежливое расстояние положил руки на трость:

—Меня не надо искать девочка, я прихожу только, когда меня действительно ждут.

—Я ждала — тихо сказала Елена показывая ему свой рисунок сирени. — Я ждала весну.

Старик посмотрел внимательно сначала на рисунок, потом ей в глаза кивнул одобрительно:

—Ты нашла свой цвет.

—Да. — улыбнулась она.

Старик поднялся опираясь на трость его тень скользнула по рисунку добавив ему глубины:

—Никто из нас не сидит за старым замком, если сам того не хочет. — сказал он напоследок, так же загадочно, как и при первой встрече. Повернулся и медленно пошёл прочь по аллее парка, постукивая тростью, по асфальту оставляя Елену одну, но теперь одиночество не пугало её. Оно было наполнено звуками весны, запахом краски, предвкушением нового рисунка, новой жизни, которая наконец-то принадлежала только ей!