Пыль на рамках

Я приехал в деревню Заозерье на похороны деда. Автобус, пахнущий бензином и тоской, выплюнул меня на обочину у покосившегося указателя. Дальше была только грунтовая дорога, уходящая в чахлый, пожелтевший лес.

Деревня встречала меня молчанием. Не тем, что предшествует шуму, а тем, что приходит после него. Окончательным. Из двух десятков домов жилыми были от силы пять. Остальные стояли с заколоченными окнами, словно зажмурившись от безысходности. Крыши проваливались, ставни висели на одной петле, а по стенам ползла бурая от сырости щепа. Между ними, как забытые памятники, торчали почерневшие от времени срубы амбаров и бань.

Воздух был густым и неподвижным, пахнет мокрым деревом, прелой листвой и чем-то ещё — сладковатым запахом тления и забвения.

Дом деда, низкий, почерневший от дождей, стоял на отшибе, у самого леса. Ключ я нашёл под прогнившим порогом, где он всегда и лежал. Дверь со скрипом поддалась, выплеснув на меня затхлое, холодное дыхание заброшенности.

Внутри время застыло. На столе — застывшая в кружке пятнистая пыль. На стенах — фотографии в рамках, затянутые серой паутиной. Молодой дед с бабкой, которых я уже не застал. Отец в пионерском галстуке. Все они смотрели на меня пустыми глазами, будто не узнавая, будто упрекая за долгое отсутствие. Я провёл пальцем по рамке — и осталась жирная полоса на толстом слое пыли. Пыль была повсюду. Она была не просто грязью. Она была плотью этого места, его сутью. Тихим, медленным погребальным саваном.

Атмосфера давила. Не физически, а как тяжёлое, мокрое одеяло, наброшенное на плечи. Она просачивалась сквозь щели в полу, поднималась от скрипучих половиц, сочилась из стен. Это было чувство глубочайшего, всепоглощающего одиночества. Не того, когда ты один в комнате, а того, когда ты один во всём мире, и мир этот мёртв.

Я не хотел выходить на улицу.

Наступили ранние осенние сумерки. И тогда деревня погрузилась в абсолютную, беспросветную тьму. Фонарей не было. В тех редких домах, где теплилась жизнь, свет был тусклым, желтоватым, зажатым в маленьких окошках, будто его стыдились. За окном моей комнаты была только непроглядная чёрная стена. Иногда в ней угадывались ещё более тёмные силуэты деревьев, колыхавшиеся от ветра, которого я не слышал.

Я стоял у окна, вглядываясь в эту тьму, и мне казалось, что она вглядывается в ответ. Что там, снаружи, не просто пустота. Что там прячется сама суть этого места — тихая, древняя и равнодушная ко всему живому. Что если я выйду, она не набросится на меня с клыками и когтями. Она просто позволит мне заблудиться в двадцати метрах от дома. Она примет меня в себя, как приняла брошенные дома, сгнившие заборы и память об умерших. Просто ещё одна тень, затерявшаяся в вечном мраке между лесной чащей и холодной водой озера.

Похороны были завтра. А до них — долгая, бесконечно длинная ночь в этом доме, где прошлое было не воспоминанием, а физической реальностью, тяжелой и безрадостной, как пласт спрессованной земли.

Я зажёг свечу, найденную в буфете. Её колеблющийся огонёк отбрасывал на стены гигантские, уродливые тени. Тени, которые были куда живее и настояще, чем я сам в этом проклятом месте. Я сидел за столом, боясь пошевелиться, прислушиваясь к тишине. А тишина здесь была особенной — не отсутствием звуков, а их призрачным эхом. Казалось, вот-вот скрипнет половица под шагом деда, послышится из соседней комнаты его покашливание.

Но ничего не происходило. Только пыль медленно оседала на стол, и свеча тихо плакала воском. И эта бесконечная, давящая атмосфера ожидания чего-то, что уже давно случилось и прошло, была куда страшнее любого монстра.