Пышка для босса: в прямом эфире

Бетонные джунгли Москвы в конце октября – это не романтичный финал осени, а переходный период в серую, промозглую зиму. Именно такое же переходное состояние испытывала Марта, стоя у огромных панорамных окон офиса холдинга «Звезда» на двадцать втором этаже башни в «Москва-Сити». В руках она сжимала смартфон, на экране которого горело безжалостное, стандартное письмо.

«Уважаемая Марта, благодарим за участие в кастинге на позицию ведущей утреннего шоу «Проснись и пой!». К сожалению, на данный момент ваш профиль не соответствует нашим текущим потребностям. Мы сохраним ваше резюме в нашей базе...»

Не соответствует. Потребностям. Стандартные слова для нестандартного отказа. Она знала настоящую причину. Её знали все в индустрии, просто никто не говорил её вслух. Вес. Формат. Лицо для телеэкрана. Она, Марта Соколова, с красным дипломом журфака МГУ, опытом работы на двух федеральных каналах и своим набравшим сто тысяч подписчиков блогом о медиа, – не формат.

– Соколова! – резкий голос вырвал её из тягучих мыслей. К ней быстрыми шагами шла Людмила Павловна, начальница отдела кадров, женщина с лицом, не помнившим улыбки. – Поздравляю. Решение по вам есть. После стольких… настойчивых попыток пробиться в эфир, руководство оценило ваш потенциал.

Марта насторожилась. «Поздравляю» в устах Людмилы Павловны звучало как «соболезную».

– Вы зачислены в отдел продюсирования развлекательных программ. Должность – ассистент продюсера. К Ивану Сергеевичу. Вам повезло, он берет только лучших. Или самых упрямых, – женщина оценивающе посмотрела на Марту, скользнув взглядом от её аккуратно уложенных светлых волос до каблуков туфель-лодочек. Взгляд, привыкший измерять людей по параметрам, которые нигде не были прописаны, но витали в воздухе. – Рабочее место в open space, пропуск готов. Начало завтра в девять. Не опаздывайте. «Звезда» – не провинциальная телекомпания.

Ассистент продюсера. После пяти лет карьеры, после её собственного успешного проекта. Удар был точен и попадал точно в больное, в самое уязвимое место – в профессиональную гордость. Но Марта лишь кивнула, закусив внутреннюю сторону щеки до боли.

– Спасибо, Людмила Павловна. Это отличная возможность, – сказала она ровным голосом, в котором не дрогнуло ни единой нотки.

Возможность быть ближе к эфиру. Даже если за кулисами. Даже если её голос будет звучать только в рации, а лицо никто не увидит. Это было унизительно. Но это был шанс.

Корпоратив холдинга «Звезда» был событием уровня светского раута. Зал премиального отеля «Метрополь» сиял хрустальными люстрами, отражаясь в паркете, отполированном до зеркального блеска. Воздух был густым от смеси дорогого парфюма, цветочных ароматов и запаха денег. Здесь были все: раскрученные ведущие с голливудскими улыбками, продюсеры с внимательными, цепкими глазами, менеджеры, жаждущие попасть в круг избранных.

Марта стояла у высокой колонны, держа в руках бокал с минеральной водой. На ней было простое, но безупречно скроенное черное платье-футляр, которое подчеркивало достоинства её пышной фигуры, делая её элегантной, а не пытаясь скрыть. Она наблюдала. Впитывала атмосферу мира, в который её впустили через черный ход.

– …и это просто новый уровень, понимаешь? Цифры растут в геометрической прогрессии, – несся где-то рядом захмелевший голос.

– А она, говорят, снова легла в клинику. Пластика. Хочет губы, как у новой ведущей.

Марта ловила обрывки разговоров, мысленно раскладывая пазл «Звезды». Холдинг принадлежал Никите Воропаеву. Человеку-легенде, построившему медиаимперию до сорока лет. Его имя произносили или с придыханием, или с уважением. Говорили, он бескомпромиссен. Говорили, он гений. Говорили, он разрушает жизни одним взглядом.

И вот он появился.

Не как все – не вливался в толпу, а будто рассекал её. Высокий, в идеально сидящем темно-сером костюме, который обрисовывал широкие плечи и узкую талию. Темные волосы, уложенные с небрежной точностью. Лицо – не классически красивое, а жесткое, с резкими скулами, прямым носом и таким холодным выражением карих глаз, что, казалось, они могли заморозить шампанское в бокале. Он двигался медленно, уверенно, пожимая руки, кивая

Марта невольно замерла, наблюдая за ним. В нем была та самая хищная грация, которая присуща людям, стоящим на вершине пищевой цепочки. И она, новоиспеченный ассистент, чувствовала себя мышкой в его владениях.

Он что-то сказал своему заместителю, и его взгляд, скользя по залу, на мгновение зацепился за неё. Не за её лицо, а будто оценивая силуэт, место, которое она занимала в пространстве. Марта почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это был не интерес, а скорее… идентификация объекта. Чужака в его стае.

Она отвела взгляд, сделав глоток воды, пытаясь унять внезапное волнение. Нечего бояться, он даже не знает, кто ты, – сказала она себе. Но инстинкты кричали об обратном.

Через несколько минут группа сотрудников, среди которых была и Людмила Павловна, направилась к Воропаеву, видимо, представляя кого-то нового. Марта, решив, что пора незаметно ретироваться, двинулась к выходу, но путь ей преградил официант с подносом. Время для маневра было потеряно.

– …и это наш новый сотрудник в отделе продюсирования, Марта Соколова, – услышала она свой голос со стороны, произнесенный Людмилой Павловной. Она замерла. Все взгляды в небольшой группе обратились к ней. И среди них – ледяной, изучающий взгляд Никиты Воропаева.

Он медленно, с ног до головы, оглядел её. В его взгляде не было ни любопытства, ни неприязни. Была лишь холодная, безличная оценка, как если бы он смотрел на неудачный макет для рекламы.

Марта вынуждена была подойти, чувствуя, как жар стыда и гнева поднимается к её щекам. Она собрала всю свою волю, чтобы выпрямить спину и встретить его взгляд.

– Господин Воропаев, – кивнула она, надеясь, что голос не выдаст её.

Он не ответил на приветствие. Его взгляд ещё раз скользнул по её фигуре, а затем он обратился к Людмиле Павловне, словно Марты уже не существовало.

– В отдел продюсирования? – его голос был низким, бархатным, но в нем звенела сталь. – Интересный выбор. У нас, Людмила Павловна, на телевидении всё же есть стандарты. Особенно для тех, кто работает в кадре или… стремится к этому.

Тишина вокруг стала звенящей. Несколько человек замерли, пытаясь сделать вид, что не слышат. Людмила Павловна побледнела.

– Я… Марта будет работать ассистентом, господин Воропаев. За кадром, – пролепетала она.

– Верно, – он наконец снова посмотрел прямо на Марту. Его глаза были пустыми, как темное стекло лимузина. – Вот и правильно. Ассистент – это хорошая должность. Видите ли, у нас есть радио - отдел. Отличный отдел, кстати. Там слушают. Там не смотрят. Там вас никто не увидит. Может, вам стоит подумать о переводе? Чтобы не питать… несбыточных надежд.

Каждое слово било точнее ножа. Он не кричал, не злился. Он констатировал факт, как говорил о погоде. И в этой спокойной, безразличной констатации было столько презрения, что у Марты перехватило дыхание.

Весь её гнев, вся обида, все годы борьбы сомкнулись в один плотный, раскаленный шар в груди. Она чувствовала, как взгляды окружающих жгут её кожу: кто-то сочувствовал, кто-то злорадствовал, большинство просто ждали, когда она расплачется или сбежит.

Но Марта Соколова не плакала. Она медленно выдохнула, подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде загорелся тот самый огонь, который помогал ей выживать в этой индустрии.

– Спасибо за совет, господин Воропаев, – её голос прозвучал на удивление четко и громко. – Но меня привлекает именно телевидение. Его сила – в картинке. И, как ни странно, иногда люди хотят видеть на экране не только кукол, но и настоящих людей. С мозгами. Но, разумеется, я приложу все усилия, чтобы моя работа «за кадром» приносила пользу холдингу.

Наступила мертвая тишина. Даже фоновый гул будто стих. Людмила Павловна смотрела на Марту, как на самоубийцу. В глазах Воропаева промелькнуло что-то – не гнев, а скорее удивленное раздражение, как если бы тигр увидел, что мышка не убегает, а оскалилась.

Он молча смерил её долгим взглядом, словно переоценивая. Затем просто повернулся к заместителю, демонстративно прервав разговор.

– Пошли, у меня ещё совещание.

И он ушел, увлекая за собой свиту. Представление было окончено. Марта осталась стоять одна, чувствуя, как дрожат её колени и леденеют пальцы, сжимающие бокал. Она только что публично осадила владельца компании, в которой проработала менее суток. Это была профессиональная смерть. Но в тот момент её переполнял не страх, а дикая, ликующая ярость. Она сказала. Вслух. Ему.

Её телефон в клатче завибрировал. Сообщение от подруги: «Как там, мышка в львином логове?».

Марта набрала ответ дрожащими пальцами: «Только что показала льву зубы. Похоже, меня съедят завтра на завтрак. Но это того стоило».

Следующее утро началось с адреналина. Не потому что её увольняли – пока не увольняли, а потому что в 8:30 она уже была на двадцать втором этаже, в огромном open space отдела продюсирования. Её рабочее место было у окна с умопомрачительным видом на Москву. Вид, который, как она понимала, был призван компенсировать мизерную зарплату ассистента и тонны нервной работы.

Иван Сергеевич, её новый начальник, оказался не чудовищем, а уставшим мужчиной лет пятидесяти с добрыми глазами и вечной чашкой кофе в руках.

– Соколова? А, да. Ну, добро пожаловать в ад наяву, – сказал он, показывая ей папки с контентом. – Твоя задача – следить за графиком съемок «Утра со «Звездой», готовить справки для редакторов, и, ради всего святого, не теряй контакты гостей. Остальное со временем поймешь. Главное – если увидишь Воропаева, делай вид, что тебя нет. Слух о вчерашнем уже разнесся.

Марта только кивнула. Она и сама предпочла бы никогда больше его не видеть.

День пролетел в водовороте ознакомления с документами, бесконечными чатами и попытками запомнить, кто из продюсеров за что отвечает. Она ловила на себе любопытные и насмешливые взгляды коллег. История с корпоратива, очевидно, стала главной сплетней дня.

В 15:30 всё изменилось. По open space пронесся шепот, который быстро перерос в тревожный гул. Люди стали переглядываться, кто-то бросился к мониторам.

– Что происходит? – спросила Марта у соседки по столу.

– «Утро со «Звездой». Прямой эфир. С Алиной Третьяковой что-то не то, – девушка щелкнула мышкой, и на её мониторе развернулось окно с прямой трансляцией.

На экране была студия утреннего шоу. За столом сидела Алина Третьякова, икона стиля и самая высокооплачиваемая ведущая холдинга. Но сегодня она не сияла. Её лицо было бледным, глаза блестели лихорадочно, макияж не скрывал следов слез или бессонницы. Она вела эфир на автопилоте, сбивалась, а её соведущий, популярный комик, пытался тянуть программу шутками, но в его глазах читалась паника.

– Говорят, вчера узнала, что муж изменяет с её же стилисткой, – прошептала соседка. – И у неё в гостях сегодня сам Воропаев. Он пришел лично контролировать рекламную интеграцию нового парфюма.

На экране в кадре действительно появился Никита Воропаев. Он сидел в кресле гостя, безупречный и спокойный, отвечая на вопросы Алины о новом продукте. Но его взгляд, холодный и оценивающий, был прикован не к камере, а к ведущей. Он излучал давление, даже через экран.

Алина задавала очередной вопрос, голос её дрогнул. Она замолчала, уставившись в суфлер. Пауза затянулась. Ведущий комик попытался пошутить, но Алина не реагировала. Она смотрела прямо перед собой, а потом её взгляд упал на стакан с водой на столе.

– …и именно поэтому новый аромат – это не просто запах, это власть, – в этот момент произнес Воропаев своим бархатно-стальным голосом. Он сделал театральную паузу, глядя в камеру. – Власть начать с чистого листа. Сбросить старую кожу. Позволить себе новое… влечение. Как говорится, чтобы обрести что-то ценное, иногда нужно смело перевернуть страницу.

Алина, которая до этого момента смотрела куда-то в сторону с отрепетированной, легкой улыбкой, вдруг замерла. Слово «влечение» прозвучало для нее как хлопок дверью в пустой квартире. А фраза про «смело перевернуть страницу» – это ведь дословно то, что сказал ей Артем, уходя. Сказал с глупой, виноватой ухмылкой, пахнущий духами той… стилистки.

Она медленно подняла глаза на Воропаева. В её взгляде не было больше ни боли, ни отчаяния – только чистая, кристаллизованная ярость, настолько острая, что Марта, смотрящая с монитора, инстинктивно отпрянула.

– Власть? – тихо, но так, что каждый звук прозвучал набатом в тишине эфира, повторила Алина. Её голос не сорвался. Он стал низким, густым, как смола. – Власть… предать? Или власть назвать предательство… «обновлением»?

Ещё одна пауза, на этот раз звенящая, как натянутая струна. Операторы в студии явно замерли в нерешительности. Ведущий комик открыл рот, но не успел издать ни звука.

Алина Третьякова встала. Движения её были плавными, почти балетными. Она взяла свой стакан с водой. И медленно, с ледяной, хирургической точностью, выплеснула его прямо в лицо Никите Воропаеву.

Вода окатила его идеально уложенные волосы, темные пряди упали на лоб, капли стекали по его острым скулам и дорогому пиджаку, оставляя тёмные пятна.

В студии воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только тихим гудением аппаратуры. Лицо Воропаева было каменным, только его челюсть резко сдвинулась. Он даже не пошевелился, чтобы вытереться.

– Я ухожу, – четко, в микрофон, сказала Алина, и её голос был ровным и чистым, как тот самый нож. – С этого канала. С этой работы. С этой… пошлой пародии на жизнь, где всё – враньё для продаж. А ваш «чистый лист»… – она бросила взгляд на флакон, – пусть пахнет для вас сам. Пахнет чужими изменами.

Она сняла микрофон-петличку, бросила её на стол и вышла из кадра. Эфир повис в пустоте. На миллионы зрителей смотрели растерянный комик и промокший, смертельно опасный хозяин холдинга.

Паника в open space стала физической. Загудели телефоны, кто-то крикнул: «Режиссер! Нужно срочно ставить заставку или запись!». Но было уже позно. Прямой эфир длился, и эти кадры уже разлетались по сети со скоростью света.

На экране Воропаев медленно поднялся. Он вытер лицо платком, который ему сунул ассистент, его движения были ужасающе спокойны. Камера, потерявшая все инструкции, по инерции снимала его крупным планом. Он смотрел прямо в объектив. Его промокшая рубашка прилипла к груди, волосы были темными от воды, но в его глазах горел холодный, рациональный огонь человека, который в критической ситуации отбрасывает эмоции и ищет решение.

И тут его взгляд, казалось, пронзив экран и километры проводов, выловил в толпе метущихся за кадром сотрудников кого-то знакомого. Его глаза сузились. Он что-то сказал продюсеру, стоявшему рядом, не отводя взгляда.

Марта, завороженная, как кролик перед удавом, смотрела на монитор. И вдруг почувствовала ледяной укол предчувствия. Она резко встала. Сердце колотилось где-то в горле. Её ноги, будто получив приказ помимо сознания, уже развернулись к коридору. Она не думала, что будет делать в студии. Она лишь знала, что должна быть там. Сейчас. Пока этот промокший, опасный человек в кадре не принял решение, которое сметёт и её тоже – просто за то, что она была частью этого вечера, этого провала. Она сама двинулась к студии, её каблуки отбивали резкий, четкий ритм по бетонному полу.

На экране Воропаев резко вышел из кадра. Началась сумбурная заставка. Но через несколько секунд картинка вернулась в студию. И в кадре был он. А рядом с ним….

Это была она. На огромном мониторе во весь рост. Она сама. Марта Соколова. Её светлые волосы, её широко раскрытые от шока глаза, её черное офисное платье. Он держал её за запястье так крепко, что его костяшки побелели. Он втащил её в студию под огни софитов.

– …непредвиденные обстоятельства, – его голос звучал в динамиках ее же компьютера, ровно и властно, без тени паники. – Но «Звезда» всегда сильна своей командой. Позвольте представить вам человека, который не побоялся сказать мне правду в лицо ещё вчера. Марта Соколова. Наша новая, смелая ведущая. Наше свежее решение. Она присоединится к утреннему шоу, начиная с завтрашнего дня.

Он повернул голову к ней, и камера крупно сняла их профили. Его – властный, мокрый, с каплей воды на ресницах. Её – бледное, в шоке, с губами, раздвинутыми в беззвучном «что?».

– Марта, – он произнес её имя, и от того, как оно прозвучало в его устах – не как имя, а как вызов, брошенный ей и всему миру, – скажите пару слов нашим зрителям. Не стесняйтесь.

Он отпустил её запястье, но его присутствие было таким же физическим давлением, как и его хватка. Он смотрел на неё, и в его взгляде уже не было холодного презрения. Был чистый, неразбавленный расчет и требование: Выруливай. Сейчас.

Марта почувствовала, как все внутри нее замирает, а потом взрывается. Шок, ужас, ярость от его наглости и… дикое, неконтролируемое желание отомстить. Отомстить за вчерашнее унижение. За то, что он снова использует ее как пешку.

Она повернулась к камере. Софиты били в глаза, ослепляя. Миллионы людей смотрели на нее. На ту, кто «не формат». Кого вчера отправили бы в радиоэфир, чтобы «не видно было».

И она улыбнулась. Не сладкой телевизионной улыбкой, а оскалом, в котором было все ее оскорбленное достоинство.

– Спасибо за такое… стремительное повышение, господин Воропаев, – её голос прозвучал четко, с легкой, язвительной ноткой. – Вчера вы советовали мне идти туда, где меня не увидят. А сегодня уже впихиваете в самый рейтинговый эфир. Интересная кадровая политика в «Звезде». Но что ж… – она посмотрела прямо в объектив, и ее глаза загорелись тем самым огнем борьбы. – Если уж попала в кадр, буду стараться не просто заполнять паузу, а говорить то, что думаю. Надеюсь, зрители готовы к настоящим эмоциям, а не только к глянцевым картинкам и рекламе парфюма.

Она видела, как у него напряглись мышцы челюсти. В его глазах, на долю секунды, мелькнуло что-то – не гнев, а скорее дикое, азартное удивление. Кролик не просто оскалился. Кролик пошел в контратаку. Прямо в прямом эфире.

Эфир в тот же миг прервали, поставив наконец записанную заставку. Но было уже поздно.

В студии воцарилась гробовая тишина. Все смотрели на Марту, которая стояла, глядя на погасший монитор, всё ещё чувствуя жгучую метку его пальцев на своем запястье.

Её телефон взорвался от уведомлений. Первым пришло сообщение от подруги: «БОЖЕСТВЕННО! Ты только что обнулила карму и стала мемом! Смотри тренды!».

Марта обернулась. В дверях студии, мокрый, в расстегнутом пиджаке, стоял Никита Воропаев. Он не смотрел на экраны. Он смотрел только на нее. И в его взгляде больше не было ни презрения, ни расчета.

Была чистая, неразбавленная ярость.