Пьяный некромант и семейные ценности

Север. Ночь. Мороз такой, что воздух звенит как стекло, а дыхание превращается в иней, стоит только выдохнуть. На сотни верст вокруг пустота, только крохотные деревеньки, в которых живут либо самые несчастные подданные Империи – те, кто и хотел бы уехать, да не может; либо самые отчаянные и преданные.

Зимой здесь все становится белым и безмолвным, словно замерзшее море, и только редкие черные камни, торчащие кое-где из-под снега напоминают кости древних великанов. Кости, кстати, тоже можно найти: на берегу Северного моря легко увидеть остовы китов, тюленей и разного рода тварей, которых на земле и быть-то не должно. И хотя деревьев здесь много, птиц или зверей почти нет – сейчас для них слишком холодно, а когда не холодно - опасно, поскольку водятся тут существа пострашнее даже северных медведей. А ветер под Романовым-на-Муроме завывает так, словно зовет кого-то, стеная от грусти и боли.

На горизонте виднеются темные холмы, похожие на спины спящих великанов, а между ними – серый залив, который тут почему-то называют губой, и который почти никогда не замерзает, а потому всегда окутан паром, словно туманом. И посреди этого ледяного безмолвия зияет прорыв… свежий, только что раскрывшийся и потому – очень активный.

За три месяца пребывания здесь я уже успел повидать немало прорывов: они могли появляться на земле и быть похожими на трещину в породе; в море – и выглядеть так, словно Моисей раздвинул воду в стороны и приглашает демонов и других тварей войти в наш мир; или прямо в облаках... Этот висел в воздухе и выглядел так, словно кто-то попытался распороть небо, как тряпку, и теперь получившуюся “дыру” нужно было зашить.

Черный туман крутился вокруг прорыва, как вода вокруг воронки, а изнутри пробивался свет – бледный, какой-то неестественный, с красным отсветом и почему-то пульсирующий, словно кровь в висках. Зрелище завораживающее, но если смотреть на это шоу дольше пары минут, то начинает казаться, что свет живой, что он двигается и дышит. Не зря же говорят: если долго смотришь в бездну – будь готов, что она посмотрит на тебя в ответ.

Из разлома в наш мир пытаются выбраться твари – не много пока и далеко не самые страшные. Нечто, напоминающее людей, только вывернутых наизнанку. Слишком длинные конечности, белесые глаза без зрачков, светло серая кожа, искаженные формы... кривые и выцветшие, словно кто-то, кто никогда не видел живого человека, попытался собрать его по рассказам очевидцев: вроде похоже (две руки, две ноги, голова имеется), но выглядит жутко. Твари двигаются вразнобой, толкаются, топчут соплеменников, копошатся и следуют только одной цели – выбраться из прорыва в наш мир. Их здесь называют опустошами или опустошенными, хотя солдаты чаще используют слова «бледи» или «выбледки» (именно через “Е”, а не через “Я”, потому что они блеклые, слово выцветшие, а вовсе не потому, что похожи на падших женщин). Это низшая нечисть, выродки пограничных слоев реальности. Нет, не демоны – до демонов им как отсюда до Петрограда пешком (хотя дорасти могут, бывали случаи), но в большинстве своем они, как говорит генерал-губернатор Северного края Аркадий Львович Нечаев, «более на паразитов похожи, хотя каждая дрянь из себя Ивана Ивановича корчит».

Бледи не слишком опасны, но гадкие до ужаса. Ползают быстро, визжат, как чайник, и цепляются за все живое, будто ищут тепло. Если прорвались на землю – могут шататься по деревням неделями, скотину мучить, курей жрать и людей пугать, а еще могут мимикрировать – менять облик и становится похожими не только на людей, но и на животных, которых встречают. Если вовремя не угомонить такую зверушку – могут оставить ожоги, после которых у человека неделями болит душа, а не тело. В местных деревнях каждый ребенок знает: если опустошь до тебя дотронется – неделю не спишь, будто кусок души вырвали… Хотя, тут, на Севере, их уже не боятся. Суровый край, суровые методы.

Был случай, когда мы только приехали сюда, услышали на краю деревни вопли. Перепугались, подумали, очередной прорыв, бросились на крики вчетвером: я, Александр, Лиза и солдатик-новобранец, которого оставили нас охранять… Прибегаем, а на на пороге хаты местного кузнеца лежит размазанная по снегу тварь, над которой стоит Марфа – жена того самого кузнеца – вся в муке, в одной руке сковородка, а в другой ухват, и говорит:

– Да чего он, супостат, в дом лезет? У меня тесто поднимается, а он мне тут прорыв устраивает! Вот бледь!

И ведь правда, ушатала выбледка сковородой, а потом как ни в чем не бывало поставила самовар и еще полчаса угощала нас пирожками с морошкой – “ кушайте пока свеженькие”...

Сегодня из разлома штук двадцать бледей полезло: большая часть не успевала даже до земли добраться, тех же, кто все таки падал в снег, добивали имперские солдаты.

– Пошли, пошли! Барьер держим, не стоим столбом! – командовал своими солдатами Нечаев, перекрикивая гул разлома.

Солдаты стояли полукругом. В первом ряду те, кто работал с силой воздуха – той стихии, в которой произошел прорыв. Их главная задача – залатать разрыв в ткани мироздания, и хотя звучит это очень красиво, на деле выглядит так, словно маги штопают порвавшиеся штаны… Хотя нет, вру, выглядит это тоже красиво.
Любой прорыв сначала нужно локализовать и делают это, как правило, пироманты. Маги огня работают с тонкими огненными жгутами из которых прямо в воздухе плетут нечто похожее на сеть и набрасывают ее на место разлома. Этот силок сдерживает опустошенных да и демонов, если те приходят, пока разрыв реальности не зашит. Вот и сейчас от магии огня все кипело, клубился туман, шипел лед, вспыхивали искры, воздух дрожал, словно натянутая струна, а земля под ногами звенела, будто гигантская поющая чаша. Солдаты без магических даров, кстати, тоже в работе с прорывами участвовали: из автоматов расстреливали выбледков, добравшихся до земли, благо твари были тупыми, собирались в группки, облегчая задачу защитникам севера…

Вдруг разлом задрожал. Воздух натянулся, словно перед грозой, и из красного света показалась когтистая лапа. Большая. Слишком большая. Пальцы – как черные копья, с когтями длиной с человеческую руку! Потом показалась вторая… И уже через секунду из тумана вынырнула морда – вытянутая, с костяными пластинами вместо шкуры, похожая не то на волка, не то на собаку, не то на кого-то еще. Тварь принюхалась, а потом, клянусь всеми четырьмя стихиями, заскулила. Глухо, протяжно, как зверь, который не может выбраться из капкана. Существо за чертой тянулось наружу, цеплялось за края раны в небе, растягивая ее и пытаясь вылезти из-под кожи мира.

– Живодер ее дери… – выдохнул Чагодаев. – Здоровенная-то какая!

– Вот же сука, не удержим… – проорал кто-то из магов.

– Удержим! – спокойный голос Нечаева прогремел над солдатами. – Подшивай!

– Господи-боже помоги, – взвыл кто-то из автоматчиков.

– На Бога надейся, а сам не плошай, – не смог отказать себе в удовольствии вставить идеально подходящую поговорку генерал-губернатор.

Маги воздуха вскинули ветряные жгуты. Они вились, словно живые, скручиваясь вокруг краев разлома и стягивая их. Каждый новый виток сопровождался грохотом, будто сжималась не дыра в небе, а карежился металл. Тварь за прорывом ревела, но сделать ничего не могла… Все это действо выглядело как смесь военной операции, мессы и катастрофы.

Лиза стояла рядом, Девчонка сжала кулаки, привставая на мысочки, и едва не рвалась с места, чтобы броситься на помощь солдатам:

– Надо помочь, – шептала она.

– Стой спокойно, – сказал я, держа ее за плечо. – Они без тебя справятся, они всегда справляются. Помнишь же, как демон три недели назад из губы вышел? Думали все, трындец, но справились же! Ты каждый раз говоришь, что без тебя никак, но за время нашего пребывания тут ни одного прорыва Нечаев еще не пропустил! А нам что сказано? Стоять. Наблюдать. Учиться. Не мешать.

– Но ты это чувствуешь? – ее голос дрогнул.

Я чувствовал. Холод под кожей, вибрацию в груди, ту самую, похожую на уже так хорошо знакомый мне ба-да-бум… Я чувствовал, и пульс прорыва совпадал с моим.

На помощь к отряду подтянулось еще несколько магов: они подняли руки, воздух завибрировал, новые воздушные жгуты полетели к прорыву, сплелись между собой, стягивая края рваной раны в небе друг к другу и запечатывая ее. С неба посыпался то ли снег, то ли пепел, уже трудно было понять. Земля задрожала. Напоследок из разрыва вывалилось пару мелких тварей: толи опустоши, то ли мелкие демоны. Одна сразу метнулась в темноту, растворяясь в метели, вторую прошила автоматная очередь. Тварь взвыла, вспыхнула и рассыпалась инеем. Ветер загудел еще сильнее, так, что заложило уши, и, наконец, прорыв схлопнулся с диким грохотом, а небо на мгновение стало абсолютно черным: без звезд, без луны, без ничего. Только чернота и тишина.

«Если вот это не конец света, то я даже боюсь представить, как он выглядит», – подумал я.

Северный ветер стихнет, наверное, только к утру, а мы добрались домой еще до рассвета. Снег под ногами хрустел, будто жаловался на судьбу, а встречавшиеся по дороге деревья – редкие и кривые, как старики, пережившие слишком много зим – пугали и казались то сбежавшим из прорыва выбледком, то замершим в нерешительности демоном, готовым напасть. Наш дом стоял чуть в стороне от города, на пригорке. Бревенчатый сруб, крыша под снегом, из трубы идет дым, свет лампы отражается в окне первого этажа.

Лиза шагнула на крыльцо, обернулась и посмотрела на меня и на Петра Чагодаева, который тащил автомат и ворчал что-то про «службу без премий». Внутри пахло чаем и хлебом. Александр сидел за столом, окруженный стопками книг, свитками, какими-то тетрадями… Он даже не поднял головы, когда мы вошли.

– Опять? – только и спросил он.

– Опять, – ответил я, отряхивая снег.

– Большой?

– Средний. Но все хорошо, не переживай…

Я сел за стол, а Лиза прошла на кухню, поставила чайник, потом подбросила дров в печь. Ее движения стали другими: увереннее, спокойнее. Здесь, на севере, она словно выросла. Хотя, тут кто угодно вырастет: шутка ли следить за прорывами, смотреть, как с той стороны лезут опустоши или твари пострашнее, и даже не морщиться.

– Второй за неделю, – сказал я, глядя на Александра. – И третий, если считать тот, что у устья.

– Считаю, – буркнул он. – И не нравится мне это. Разломы стали чаще. Что-то меняется.

Он закрыл одну из книг и устало потер глаза. На полях записи мелким почерком, какие-то схемы. Я уже не пытался их понять. С момента нашего прибытия в Романов-на-Муроме Альский вообще почти перестал общаться со мной и сильно изменился: он и раньше любил книги, а теперь вообще решил зарыться в местных свитках и гримуарах, даже на прорывы с нами не выходя. Нет, сначала, конечно, Саша ходил, но быстро понял что от потухшего пироманта там пользы нет и рассудил, что лучше будет тратить это время на обучение. Как и чему Альский учился, какие знания пытался почерпнуть из древних и не слишком трудов для меня оставалось загадкой.

– Как там генерал-губернатор? – спросил Саша.

– Кричал, потом хвалил, потом опять кричал. По классике.

Лиза поставила перед нами чашки с чаем. Я сделал глоток - уж не знаю, что местные женщины добавляют в чай, но вкус у него здесь уникальный: всегда с привкусом гари и апокалипсиса… Я сделал еще глоток, откинулся на спинку стула и зевнул.

– Мне кажется я стал лучше чувствовать всю эти материю, ее вибрации. Почти как слухом. Иногда даже вижу, где граница начинает «течь».

– Это ты сейчас хвалишься?

– Нет. Констатирую. Нечаев говорит, я теперь «некромант-инженер»: скоро разберу эти прорывы по винтикам и буду закрывать одним щелчком пальцев… Ну, во всяком случае ему бы хотелось в это верить.

Саша поднял бровь:

– Некромант-инженер звучит как диагноз.

– Ага. И лечится только спиртом, – сказал я и сделал глоток чая.

– Ты ж вроде решил не пить… – усмехнулся Александр.

– Решил, но спирт – это лекарство. – Я ж не просто так бухаю, между прочим.

– Ага, конечно, – протянул Саша. – И что же ты лечишь? Тоску по Петрограду?

– Дар, – ответил я, с самым серьезным видом. – Ну, точнее, помогаю ему... э-э... не загибаться.

Саша фыркнул, но я продолжил, решив, что пусть хоть кто-то в этом доме поймет, что я не просто алкаш, а человек творческий, пытающийся поймать вдохновение или что там надо ловить людям с магическим даром чтобы развить свой талант?

– Помнишь, когда мы с Лизой текилу уговорили тогда? – спросил я. – Я тогда впервые поднял дохлую мышь. Серьезно. Не на минуту, не как случайность, а прям стабильно, она ходила и хвостом двигала… До этого был комар еще в городе и, кстати, тоже под градусом!

– Очаровательно, – сухо сказал Саша. – Они напились и оживили мышь…

– Вот ты зря ерничаешь, – вздохнул я. – Я давно заметил странную закономерность: когда в крови хоть немного алкоголя все у меня идет лучше. Концентрация растет, приходит понимание того, что вообще я делаю, а энергия течет как будто ровнее. На трезвую иногда пытаюсь вон, – я кивнул в сторону стопки книг в темных кожаных переплетах, – читать их и вообще ничего не получается и не понимаю. Ни-че-го!

Саша посмотрел на меня долгим взглядом, как на человека, который только что признался, что лечит головную боль выстрелом в ногу.

– То есть мы все таки пришли к выводу, что бухло усиливает твой дар?

– Мы не просто пришли к выводу, мы проверили это на практике! – я покосился на Лизу, – и не раз.

Альский вздохнул и закатил глаза:

– Хорошо, что Лиза хотя бы не пьянеет…

– И правда хорошо, – согласился я. – А то пришлось бы мне бухать одному, как последнему алкашу! Ты же не пьешь…

Я сделал еще один глоток чая и поймав на себе насмешливый взгляд блондина, добавил про себя: “А может, я просто боюсь быть трезвым. Потому что трезвым я вообще никак не могу понять, как я вообще сюда попал. Этого не должно было произойти, я всю жизнь жил уверенный, что магии и призраков не существует, а тут на тебе. И если честно, каждый раз, когда я слишком долго остаюсь без выпивки, мне кажется, что мир вокруг просто развалится, как мираж”.

– Короче, – сказал я уже вслух, – я не пью, я просто поддерживаю стабильность вселенной. Иногда, когда я чуть под градусом, я прямо ощущаю свой дар, как будто в венах вместо крови ток течет.

Саша закатил глаза, но уголок его губ дрогнул.

– Ну, – сказал он. – Если твоя магия держится на спирте, Империя действительно в опасности.

– Так и живем, – кивнул я. – Я как дизельный двигатель: без топлива не заведусь.

Мы замолчали. Над северными сопками уже поднимался рассвет, Альский отложил книгу, которую читал и устало потер глаза.

– Поспать бы надо, хоть немного… – пробормотал он.

– Кстати, – вставила Лиза. – Марфа приходила. Просила, чтобы я посмотрела ее курицу.

– А что с ее курицей? Выбледок чтоли? – насторожился я.

– Нет. Настоящая курица. Просто что-то с ней не так, говорит, “видно, сглазили”.

– Ага, и ты тут причем?

– Не знаю. Но я схожу, – пожала плечами Лиза, – она же просила… Как раз сейчас и пойду, пока вы отсыпаться будете.

Мы с блондином как-то синхронно кивнули, Лиза просияла, нацепила куртку и быстро выскочила за дверь.

– Странно это как-то, – Саша посмотрел вслед вышедшей за дверь девчонке. – Чего это она к Марфе зачастила… Они ж даже поговорить нормально не могут, она ж ее не слышит: с трудом представляю себе, как жена кузнеца читает записки, которые Лизавета пишет ей в ответ на ее вопросы… Она вообще умеет читать?

– Да вы вообще странные, – подал голос Чагодаев, все это время сидевший на диване в гостиной. – Я вот тоже княжну вашу не слышу и когда вы с ней разговариваете полное ощущение что у вас кукушка отлетела напрочь… Когда вдвоем еще куда не шло, а когда кто-то один совсем плохо. А если к этому еще и ваши разговоры про спирт добавить, прямо полное ощущение что придурочная по вам двоим горькими слезами плачет.

Повисла пауза.

Хотя за последние три месяца мы несколько продвинулись в отношении княжны: по мне она стала куда более живой, чем была в Петрограде и могла, например, уже значительно дальше отходить от меня и дольше находиться со мной не рядом, завершить ритуал пока так и не удалось. Слышать ее голос могли только я и Альский, с остальными нежить общалась либо через нас, либо корябая слова в блокноте, который постоянно носила с собой.

Мы же трое могли не только свободно общаться, но и научились как-то чувствовать друг друга что ли… Не даром гримуар еще в летнем доме Императора сказал, что теперь мы связаны.

Кстати об императоре – Алексей III вот уже полтора месяца рвался приехать сюда, проведать нас, но пока у него все время находились куда более важные дела, чем морозить царский зад на севере. Но уж тут, как говориться, сто процентов понимания – ноль процентов осуждения. Была бы моя воля – я бы тоже убрался отсюда в более теплые регионы, но пока возможности такой не было. Во-первых, в Романове-на Муроме Святой Орден действительно почему-то обо мне забыл и пока меня не нашел, а во-вторых, Риттих, еще в столице утверждавший, что энергия прорывов имеет нечто общее с природой моей темной силы, судя по всему, оказался прав. Здесь мое обучение пошло значительно быстрее, я научился, как говориться, “слышать дар”, вот только вместе с ним я слышал еще и прорывы и чувствовал что рано или поздно мне придется познакомиться с ними ближе…

Альский встал, потянулся, и посмотрев на поднимающееся из-за горизонта солнце, сказал:

– Ну что ж, я посплю пожалуй. Спокойной ночи…

Я усмехнулся и тоже поднялся, подошел к окну. На горизонте в лучах восходящего солнца, в небесах все еще виднелся тонкий след – остаток прорыва. Сейчас он казался почти красивым.