"Алитий" Ибо не я живу. Христос во мне.

Отец Матфей, в миру Иннокентий Смоктуновский, был человеком весьма миролюбивым. Его внешность соответствовала его призванию.

Внушительного размера мужчина с добрыми глазами и ярко выраженными густыми бровями, словно у одного из Генсеков СССР, был так же весьма приветлив. Его пышная борода привлекала внимание тем, что в ее гуще, чуть левее подбородка, росла небольшая, но четко различимая прядь совершенно седых волос, принимавшая форму маленького, аккуратного креста.

Многие прихожане, особенно новые, в первые визиты не могли оторвать от нее взгляд, принимая то ли за дивное знамение, то ли за своеобразную священническую эксцентричность. Отец Матфей же отшучивался, что это «метка от мороза» — мол, в молодости, еще семинаристом, так отморозил подбородок, стоя на долгой рождественской службе в неотапливаемом храме. Но в тишине души иногда думал, что это скорее Божья шутка — напоминание о крестоношении, вшитое прямо в его облик.

Вот уже пятнадцать лет своей жизни он отдал на служение Господу, хотя и было ему всего пятьдесят три. Саном своим он не чурался. Наоборот, рад был, что несет Божью службу в небольшом поселении Дубравное близ Краснодара. В первую очередь, богоугодное дело было ему понятно. Так как родился в верующей семье, где Евангелие читали вслух за ужином, а иконы в красном углу были не просто украшением. Отслужил армию, в альтернативном виде — на лесоповале в Сибири, возводя с братией-такими же «альтернативщиками» часовню в отдаленном поселке. Оружия в руках не держал, но топор и пилу освоил в совершенстве. Псалмы, впрочем как и Библию в целом, знал наизусть не из-за феноменальной памяти, а потому, что они стали тканью его мысли, языком, на котором он говорил с миром и с Богом.

Помнится, как-то к отцу Матфею подошел после службы Михаил Петрович, местный учитель истории, человек начитанный и скептически настроенный. Не из хулиганов, а из искателей.
— Батюшка, — начал он, закуривая на паперти. — Объясните, как примирить две вещи. В Евангелии от Матфея говорится: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч». А тот же Христос говорит: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам». Где логика? То меч, то мир. Или Он Сам против Себя?
Отец Матфей, поправив скуфью, улыбнулся.
— Михаил Петрович, меч — это не для врагов внешних. Это меч, рассекающий наше собственное сердце надвое, чтобы отделить в нем свет от тьмы. «Ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее». «Это о выборе», —сказал он спокойно. — Выбор между Христом и всем, что против Него, даже если это самое дорогое, — он всегда подобен удару меча. А мир, который Он дает после этого выбора, — это уже не спокойствие быта, а «мир Божий, который превыше всякого ума». Он — внутри, несмотря на любые внешние бури. Как у апостолов в той же лодке во время шторма: снаружи — ветер и волны, а внутри, со Христом, — вскоре наступит тишина и мир.
Учитель помолчал, затягиваясь.
— Второй вопрос, батюшка. Заповедь «Не укради» — она вроде ясна. А как быть с чувством, что жизнь у тебя украли? Годы, возможности? Не буквально, а… ощущение такое бывает.
— Это, Михаил Петрович, вопрос уже к покаянию и прощению, — отец Матфей взглянул куда-то поверх крыш поселка. — Если держать в душе этого вора, который, как тебе кажется, украл твою жизнь, — ты сам становишься пленником. Простить — не значит сказать, что все было правильно.

Это значит — отдать этот суд Богу, а себе забрать обратно свою сегодняшнюю жизнь. Как сказал апостол: «Всяко воздыхание…» — «Все заботы ваши возложите на Него, ибо Он печется о вас». Украденное прошлое Он не вернет, но настоящее может наполнить таким смыслом, что и прошлое по-другому увидится.
Михаил Петрович кивнул, не сказав больше ни слова, потушил окурок и ушел, тяжело раздумывая. А отец Матфей смотрел ему вслед, зная, что семя упало в почву, а взойдет оно или нет — зависит уже не только от него.

Так вот и сейчас, под вечер, когда солнце косилось сквозь витраж Спаса Нерукотворного и рисовало на старых половицах длинные пыльные полосы, отец Матфей сидел в исповедальне — точнее, в небольшом приделе у стены, где для таинства стояли два аналоя с крестом и Евангелием. Отгороженности решеткой, как в католическом храме, тут не было — только полумрак и тихий шепот.

Перед ним, понурив голову, стоял молодой парень, Витя, сварщик из местного хозяйства. Пахло металлом, потом и чем-то горьким — стыдом.
— Грешил, батюшка… — голос его дрожал.
— Все мы грешны пред Господом, Виктор. Говори, что лежит на душе.
— Жену… ударил. Не со зла, она слова нашла, задели, я разозлился… Она плакала. Ребенок испугался. Уже неделя прошла… Она молчит, как чужая. Я… я чудовище.
Витя сглотнул комок, и плечи его затряслись.

Отец Матфей вздохнул глубоко и тихо. Не осуждающе, а с состраданием.
— Встань на колени, — сказал он мягко, но твердо.
Витя, не раздумывая, опустился на колени на прохладный камень пола.
— Сейчас ты будешь не передо мной каяться, а пред Самим Господом. Я только свидетель. Видишь крест? Видишь Евангелие? Здесь — Он.
Отец Матфей положил руку на тяжелый, потертый переплет.
— Грех твой страшен, Витя. Не потому, что ты сильнее физически, а потому, что ты предал доверие самого близкого человека. Ты, как страж, дан ей Богом для защиты, а сам стал источником страха. Это грех против любви, против самого образа Божия в ней. Осознаешь ли это?
— Осознаю… — выдавил из себя парень.
— Каяться — значит не просто сказать «виноват». Это — развернуться на сто восемьдесят градусов и пойти в обратную сторону. Ты готов?
— Не знаю, как…
— Я скажу. Первое: смирение. Ты должен принять свою вину полностью, без оправданий. «Она слова нашла» — это оправдание. От него надо отказаться. Грех всегда только наш, личный. Второе: исправление. Ты должен попросить прощения у жены.

Не формально, а от всего сердца. Готовься, что она может не простить сразу. Твое дело — просить, ее право — дать время. Третье: дела. Любовь доказывается делами. Не кольцом золотым, а терпением, вниманием, помощью по хозяйству, лаской к ребенку. Стань ей опорой, а не угрозой. И четвертое, самое главное: доверие Богу. Ты должен дать обещание Ему, что больше этого не повторится. И просить у Него сил сдержать это обещание. Каждый день, утром и вечером, коротко молиться: «Господи, убереги меня от гнева, научи терпению и любви». Понял?
— Понял, батюшка.
— Теперь повтори за мной…

И отец Матфей начал неторопливо читать молитву, слова которой, как бальзам, ложились на израненную душу. Он не просто формально «отчитывал» грех, а вел кающегося по ступеням — от осознания к раскаянию, от раскаяния к решимости измениться. После «Господи, помилуй», сказанного сорок раз, на лице Вити появилось не облегчение, а тихая, серьезная твердость.
— Теперь иди. И помни: Бог прощает сразу и полностью, если раскаяние искреннее. Но раны в душе твоей жены заживают медленнее. Будь врачом для этих ран своим терпением и любовью.
Когда Витя ушел, отец Матфей еще долго сидел в тишине, шепча молитву за него и его семью.

Жил отец Матфей не в отдельном доме, а в небольшом, но уютном домике, пристроенном к самой стене Свято-Покровского мужского монастыря, приходским храмом которого он и был. Это был особый статус — не монах, но живущий в монастырской ограде с семьей. Такое благословение он получил много лет назад от старого владыки за свое смиренное и ревностное служение.

Дом пахнет воском, яблоками и свежей выпечкой. На стене в прихожей — ряды детских рисунков: храм, солнце с лучиками, семья (всегда с большим человечком в черном и с бородой). Здесь обитала его малая Церковь — матушка Анастасия (в миру просто Настя) и пятеро детей: старший Антон (уже студент семинарии в Петербурге), дочки Варвара и Лиза (школьницы), и младшие — семилетний Кирюша и пятилетняя Сонечка.

Войдя с вечерней службы, отец Матфей снял рясу, повесил на вешалку и первым делом услышал топот маленьких ног.
— Папа-папа! — Сонечка, как пушечное ядро, врезалась ему в ноги, обвивая их ручками. Кирюша подходил сдержаннее, но глаза его тоже светились.
— Ну как, полководец мой? — отец Матфей подхватил дочку на руки, а сына потрепал по волосам. — Мир на фронтах?
— У нас в саду гнездо! Воробьиное! — выпалил Кирюша. — Мама сказала не трогать, мы и не трогаем. Только смотрим.
— Правильно мама сказала. Всякая тварь ждет от нас бережного отношения.
На кухне матушка Настя, женщина с усталым, но необыкновенно добрым лицом, ставила на стол щи. Простые, наваристые, с капустой, выращенной на своем огороде.
— Садись, Кеша, — говорила она ему, используя домашнее, мирское имя. — Варя уроки делает, Лиза книжку читает. Все в сборе.
За столом говорили о простом: о школе, о том, что Антон прислал письмо, о том, что в монастырском саду скоро поспеют яблоки. Отец Матфей, отложив в сторону все тяжести исповедей и треб, был просто мужем и отцом — спрашивал, подшучивал, слушал бесконечную историю Сонечки о котенке, которого она видела у соседки. Это был его островок абсолютного, богоданного мира. Были, конечно, и сложности — на пятерых детей вечно не хватало то денег, то времени, но все как-то устраивалось. Помогали и прихожане — кто картошкой, кто помощью по хозяйству, и монастырь — дровами, молоком от своей коровы. Жили небогато, но и не в нужде.

Позже, когда дети улеглись, и в доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем стенных часов, отец Матфей сидел с Настей на кухне за чаем с монастырским медом.
— Тяжелый сегодня был день? — спросила она, кладя свою руку на его большую, ладонь, покрытую мозолями от колки дров и работы в саду.
— Как обычно. Души человеческие — они ведь как вспаханная земля. То камень, то сорняк, а то и живая пшеница пробивается. Устал, но хорошей усталостью.
— Витя-сварщик приходил?
— Приходил. С Божьей помощью, встанет на ноги. А у тебя как?
Они говорили тихо, по-домашнему. Она — его тыл, его опора, его первый и самый честный друг. Брак священника — особое послушание, и матушка Настя несла его с достоинством и невероятной внутренней силой.

Утро отца Матфея начиналось не с рассветом, а задолго до него. В четвертом часу, когда поселок Дубравное тонул в глубоком, угольном сне, он уже стоял на молитве в маленькой, закопченной лампадками комнатке-молельне, что была устроена в углу их дома. Полумрак, лишь три огонька перед образами Спасителя, Божьей Матери и Николая Угодника. Тихое, монотонное жужжание старого холодильника на кухне служило контрапунктом шепоту знакомых слов: «Боже, очисти меня, грешнаго...», «Царю Небесный...», «Отче наш...».

Здесь, в этой предрассветной тишине, он набирался сил на грядущий день. Здесь он был просто Иннокентий, боящийся и любящий Бога человек. Он молился за каждого члена семьи, называя имена, вспоминая их нужды. Молился за прихожан: за болящую Анну, за пьющего Николая, за семью Вити-сварщика. Молился за игумена, за владыку, за страну. Список был длинным, но от этого молитва не становилась формальной. Каждое имя рождало в сердце живой образ, и он, словно свечу, ставил этот образ перед Господом.

После правила, уже в первых сизых сумерках, он надевал старый подрясник и выходил в монастырский сад. Воздух был студеным и пьянящим. Здесь, среди яблонь и груш, он находил свое второе молитвенное правило — физический труд. Брал тяпку, подправлял грядки с зеленью для монастырской кухни, проверял ульи. В этом был свой, особенный ритм и смысл. Монах брат Паисий, древний, как сама яблоня, под чьим присмотром был сад, уже ковылял между деревьями.
— Батюшка, а дрозды-то, дрозды как работают! — приветствовал он отца Матфея хриплым шепотом, указывая на землю под старой антоновкой. — Пол урожая склевали. Не грех ли будет капканы поставить?
— Грех, брат Паисий, — улыбнулся отец Матфей, наклоняясь поднять червивое падалище. — Они не воруют. Они питаются. Им Господь сад этот дал в пользование раньше нас. Будем ставить пугало, по-доброму.
— По-доброму... — пробурчал старик. — Они у нас добро-то понимать не обучены.
— А мы — обучены. Вот и будем вести себя по-ученому, — мягко парировал отец Матфей.
Разговор с братом Паисием был частью утреннего ритуала. Потом являлся игумен, отец Софроний — сухопарый, бывший математик, с пронзительным взглядом из-под густых бровей.
— Отец Матфей, мир тебе. Крыша.
— Крыша, отец игумен? — переспросил Матфей, зная, о чем речь.
— Течет. Над левым клиросом. После дождей прошлых. Денег в казне — кот наплакал. Думаю, всей братии на субботник собраться, шифер снять, посмотреть, что там. А ты прихожан своих окликни. Кто плотник, кто кровельщик. Помогут, думаю.
Отец Матфей кивнул. Просить мирян о физической помощи всегда было деликатным моментом. Не все могли, не все хотели. Но он знал, что в Дубравном найдутся руки. Все-таки храм был общий.
— Окличу, батюшка. С Божьей помощью, справимся.
— С Божьей помощью, — повторил игумен и, помолчав, добавил: — И о Викторе, сварщике том, слышал. Хорошо ты с ним поступил. Не оттолкнул. А то некоторые сразу бы каноны сушить начали... Ладно, иди, чай, матушка ждет.
Это «слышал» было знаком высшей оценки. В монастыре все знали всё, но отец Софроний редко комментировал.

После поздней литургии, когда основная часть прихожан разошлась по домам к воскресным пирогам, в трапезной, пахнущей ладаном и капустными пирожками, собиралась воскресная школа. Человек пятнадцать детей от шести до четырнадцати. Варя и Лиза старались сидеть с важным видом, ведь их отец — учитель. Кирюша рисовал в углу, а Сонечку сегодня оставили дома с матушкой.

Тема была: притча о блудном сыне. Отец Матфей не читал нравоучений. Он рассказывал историю как живую, рисуя в воздухе руками образы: богатый отец, строптивый младший сын, требующий наследство, далекая страна, разврат, свиньи, голод...
— И вот он сидит в грязи, рядом хрюкают свиньи, а он смотрит на их еду — рожки — и готов их есть, — говорил отец Матфей, и дети замирали, представляя эту мерзость. — А что же старший сын? Он в это время работал в поле. Верный, послушный.
— Он хороший! — выкрикнул рыжий Сережа лет восьми.
— Да, верный. Но что происходит, когда младший, вонючий и голодный, возвращается домой?
— Отец его простил! — хором сказали несколько голосов.
— Именно. Не просто впустил в дом, а закатил пир, убил самого упитанного теленка. А старший? Он разозлился. Справедливо?
Дети задумались. Варя, старшая, подняла руку:
— Немного справедливо. Он же все время работал, а этому, бездельнику, теленка...
— Вот-вот, — отец Матфей кивнул. — Он считал, что любовь отца нужно заслужить трудом. А для отца любовь — это просто любовь. Она есть, и точка. Младший сын не стал лучше от того, что его простили. Он просто понял, как сильно ошибался. И главное чудо здесь — не его раскаяние, а готовность отца простить. Всегда. Даже если сын в грязи и воняет свиньями.
Наступила пауза. Потом маленькая девочка с косичками, Машенька, тихо спросила:
— Батюшка, а если... если мой папа не простит? Он ушел от нас. Мама плачет. Он теперь к нам не вернется?
В трапезной стало тихо. Все смотрели то на Машеньку, то на отца Матфея. Вопрос, выросший из притчи, больно вонзился в реальность.
Отец Матфей подошел к девочке, присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Машенька, земные папы — они иногда слабее того папы из притчи. У них не хватает любви, или мудрости, или смелости. Твой папа, наверное, очень запутался. Но есть Отец на Небе, который любит и тебя, и твою маму, и даже твоего папу, который ушел. Его любовь — она как этот пир. Она всегда ждет. И твоя задача — не злиться, как старший сын, а просто помнить, что ты — любимая дочка. И молиться за папу, чтобы он когда-нибудь нашел дорогу домой. Хочешь, после занятий мы с тобой коротенько помолимся о нем?
Девочка кивнула, глотая слезы. Урок закончился не по плану, но именно так, как было нужно.

После обеда был вызов. Сначала — на отпевание. Умерла Мария Семеновна, девяносто лет, последняя из старой, еще дореволюционной семьи местных кузнецов. Детей не было, муж погиб на войне. Доживала одиноко в покосившейся избенке на окраине, но в храм ходила исправно, пока ноги носили. Последние годы за ней ухаживали по очереди соседки и отец Матфей с матушкой, принося еду и лекарства.

В крошечном домике пахло ладаном, воском и тишиной, которую не нарушает даже плач. Плакать было почти некому — несколько старушек-соседок, да отец Матфей с псаломщиком. Он служил неспешно, внятно выговаривая слова панихиды: «Со святыми упокой...». Голос его, низкий и бархатный, заполнял собой пустоту, оставшуюся после целой жизни. Он смотрел на морщинистое, успокоенное лицо Марии Семеновны и думал не о смерти, а о странствии. «Вот и закончился путь. Со всеми потерями, трудом, тихой верой. И вот теперь — встреча».

После отпевания, поминальные пирожки с капустой от соседок и тихий разговор о том, где хоронить — на местном кладбище, рядом с могилами ее родных, которых уже никто не помнил. Отец Матфей взял на себя хлопоты по организации, зная, что кроме него, сделать это некому.

Не успел он вернуться в монастырь и перевести дух за чашкой чая, как позвонили из поселка. Молодая пара, Женя и Катя, недавно переехавшие из города, купившие старый дом, просили освятить жилище. Голос Жени звучал взволнованно и немного смущенно.

Отец Матфей, сменив подрясник, отправился к ним. Дом действительно был старым, но его уже вовсю приводили в порядок: пахло свежей краской, опилками, где-то стучал молоток. Женя, худощавый программист, и Катя, учительница рисования, смотрели на батюшку как на диковинного, но желанного гостя.
— Мы не особо... то есть, мы крещеные, но в церковь редко... — путано начал Женя. — Просто дом старый, истории разные... Хочется чтобы все было хорошо. Чисто.
— Чистота — дело хорошее, — улыбнулся отец Матфей, готовя кадило. — И не только физическая.
Он прошелся по комнатам, окуривая углы ладаном, окропляя стены святой водой, читая молитвы. В новой, еще пустой детской комнате (Катя нежно поглаживала живот, где уже шевелилась новая жизнь) он прочитал особую молитву о благословении жилища и будущего младенца. Супруги стояли, взявшись за руки, и в их глазах была не суеверная надежда, а трепетная, светлая серьезность.
— Вот и хорошо, — сказал отец Матфей, заканчивая. — Дом — это не стены. Это то, что происходит внутри них. Любовь, терпение, прощение. Стройте это. А стены мы с Богом уже благословили.
Они благодарили, суя в руки конверт «на храм» и мешок с домашними соленьями от Катиной матери. Возвращаясь в сумерках к монастырской стене, отец Матфей чувствовал странную смесь усталости и легкости. День прошел между двух точек: окончанием долгой жизни и началом новой. Между «упокой» и «благослови». В этом был весь смысл его службы — быть мостом, проводником этой благодати, которая одинаково нужна и уходящим, и вступающим на путь.

Он зашел в уже темный, пустой храм, чтобы поставить свечу перед иконой Спасителя. Только лампады мерцали в алтаре. «Господи, — мысленно сказал он, глядя на лик. — Благодарю за день. Прими Марию Семеновну. Помоги Жене и Кате. Укрепи меня. Я так мал перед всем этим». И в тишине ему показалось, что тихий свет лампады дрогнул и стал чуть ярче. Может, от сквозняка. А может, и нет.