"Аномалия"

Раннее утро, первые проблески зари прогоняют ночную мглу. По ярко-зелёной траве босыми ногами бежит ребёнок – это я. Трава щекочет мне ступни, потревоженные крупные капли холодной росы сыплются на мои ноги. Я бегу через луг в сторону маленького тёмного сада, пробежав его насквозь, выбегаю на берег реки. Густой туман покрывает реку и всё вокруг. Полный штиль, не колышется ни одна травинка, ни один листик на дереве, но туман странно шевелится, словно живой. Волны тумана покачиваются из стороны в сторону и, будто заметив меня, густая пелена начинает наползать на берег, тянется к моим ногам. Что-то тихонько и мягко подталкивает меня в спину. Я делаю несколько осторожных маленьких шажков и останавливаюсь, коснувшись плотного тумана, поглотившего уже с десяток метров влажного берега. Туман необычно тёплый и после бега трусцой по холодной росе, он приятно ласкает продрогшие ноги. Толчки в спину становятся настойчивей. Нет, они всё такие же мягкие и нежные, но теперь они как будто торопливые и очень настойчивые.

Раннее утро, первые проблески зари прогоняют ночную мглу. По ярко-зелёной траве босыми ногами бежит ребёнок — это я. Трава щекочет мне ступни, потревоженные крупные капли холодной росы сыплются на мои ноги. Я бегу через луг в сторону маленького тёмного сада, пробежав его насквозь, выбегаю на берег реки. Густой туман покрывает реку и всё вокруг. Полный штиль, не колышется ни одна травинка, ни один листик на дереве, но туман странно шевелится, словно живой. Волны тумана покачиваются из стороны в сторону и, будто заметив меня, густая пелена начинает наползать на берег, тянется к моим ногам. Что-то тихонько и мягко подталкивает меня в спину. Я делаю несколько осторожных маленьких шажков и останавливаюсь, коснувшись плотного тумана, поглотившего уже с десяток метров влажного берега. Туман необычно тёплый и после бега трусцой по холодной росе, он приятно ласкает продрогшие ноги. Толчки в спину становятся настойчивей. Нет, они всё такие же мягкие и нежные, но теперь они как будто торопливые и очень настойчивые.

Вокруг царит звенящая тишина. Было так тихо и так пусто вокруг, что я слышал, как кровь, преодолевая сопротивление капилляров, наполняет мой пульсирующий мозг. В этой тишине я вдруг услышал тот голос, звучавший в моей голове: «Святослав...» — звал меня чарующий женский голос. Как голос любящей матери, склонившейся над кроваткой младенца, проснувшегося среди ночи от внезапной грозы. Спокойный гипнотический голос, зовущий меня по имени. Но почему-то я не могу решиться ступить дальше, в туман. Я не боюсь, но мне кажется, что пути назад уже не будет, а у меня ещё есть незавершённые дела в этом мире.

«Святослав» — протяжно взывал ко мне голос. Он хотел, чтобы я пошел на встречу к нему. Он зовёт меня, он не настаивает, он терпелив и даёт мне выбор, и маленький мальчик на пороге неизведанного хочет сделать этот последний шаг, шаг вперёд, в гущу тумана, но почему-то не может решиться, ибо обратно ему уже не вернуться. И пока я медлю с выбором, густой туман, достигший уже колен маленьких ног, останавливает свое движение вверх, но начинает дрожать и перекатываться из стороны в сторону. Закрыв глаза, я собираюсь с мыслями, чтобы шагнуть. Когда я уже решился, открываю глаза и вижу лицо молодой девушки, выходящей ко мне из тумана. Вслед за лицом показалось огромное тело. Эта девушка размером со скалу, но, приближаясь ко мне, она тает и уменьшается, а подойдя вплотную ко мне, оказывается ещё меньше мальчишки, стоящего на берегу. Она, будто фея, парящая меж ароматных полевых цветков, светится, искрится. Туман взволнован и расступается пред ногами приближающейся девушки, которая взяла меня за плечо и, улыбаясь, смотрит мне в глаза. Я не могу рассмотреть её лицо, оно живое и слишком подвижное, но вновь слышу голос в голове, говорящий: «Папа... Отец, просни-ись!»

Я опять задремал в своём любимом кресле на веранде перед домом. На столе недопитый ромашковый чай. Ко мне приехала дочь.

— Хочешь чай?

Она заглядывает в чайник:

— Ромашковый не хочу.

— В доме есть другие. Разные есть.

Заварив чай, мы сидим вдвоём в надвигающихся сумерках. В тишине. Слышны лишь шорох листвы и песнь цикад, да порой крики птиц, пробуждающихся к ночной охоте.

— Мама сказала, что к тебе приедут журналисты. Зачем? Ты их позвал?

Интервью! — с наигранно важным видом заявляю в ответ — я их не звал, но и не против их приезда.

— Ты же не хотел общаться с прессой, да и вообще ни с кем не хочешь общаться.

— Тогда не хотел, сейчас пусть приедут.

— Справишься сам? Мне остаться?

— Если ты приехала за этим, то, как хочешь. Если просто так, то останься. Какой завтра день?

— Четверг, но у меня выходной. Я останусь.

В эту ночь мне трудно уснуть — воспоминания пробудились с новой силой. Я долго ворочаюсь. Слышу голос внутри, он зовёт меня. Мягкий чарующий шёпот женского голоса, взывая ко мне по имени, будоражит моё сознание. Я в трансе. Я не сплю, но и не бодрствую. Чувствую, как моё тело меняется. Оно становится мягким. Ноги и руки вытягиваются. И вот я уже привычно вишу в пустоте, невесомый совсем не имеющий массы. Лишь пустота и темнота. Я очень маленький, но вдруг я чувствую как, вытягивающиеся конечности, увлекают за собой всё тело. Моё тело огромное. Просто невообразимо больших размеров. Больше самой Вселенной. И продолжает расти становится бесконечно большим. А потом круг замыкается: я вновь очень маленький, меньше атома. Всё едино и большое и малое. Я одновременно и большой и маленький. Эти чувство смешались и пульсируют во мне под монотонный шёпот женского голоса в моей голове, произносящего моё имя. Шёпот убаюкивает меня, начинаю засыпать... нет, не засыпать, но углубляться в свой транс, углубляться в это ощущение. Я тону в собственном теле, растворяюсь в Нём. Погружаясь сквозь тело, я проникаю на другую сторону. Шёпот, произносящий моё имя. Чувствую некую грань, к которой приближаюсь. Но я всё же боюсь! Я боюсь, что пути назад может не быть. Меня разрывают на части противоречия: любопытство пройти дальше и боязнь не вернуться назад. Вздрогнув, я сбрасываю мягкие путы овладевшего мною транса... шёпот утих. Но он будет ждать новой возможности призвать меня к себе...

****

Дочь единственная, кто бывает здесь достаточно часто, чтобы я не забыл о существовании других людей. Жена бывает редко, а сын почти не бывает совсем. Нет, я на них не в обиде, они думают, что я сломлен произошедшей катастрофой. Все так думают, все жалеют меня, это видно в их взглядах. Никто не скажет этого прямо, но их лица полны жалости и, наверное, для них она вполне разумна и обоснована. Но они не понимают. Не могут понять. Им неловко в присутствии седовласого старика, добровольно заточившего себя в одиночестве на окраине цивилизации. И если приехать в город, люди, знакомые с моей историей — а таких не мало — будут из вежливости всячески «активно интересоваться» моими делами, но напряжение никуда не уходит, всем хочется поскорее закончить этот разговор. Более я их не терзаю своими визитами, не зачем. Однако неожиданным образом отношения с дочерью наоборот улучшились. Ранее я не понимал её стремления рисовать картины «просто так», для себя. Теперь понимаю. Тогда я думал, что незачем тратить на это время, если ты не профессиональный художник: либо к тебе ходят на выставки, либо лучше найти нормальную работу.

Я не думал, что этот рейс станет последним для меня. Произошедшее изменило меня, вдруг — резко! Я много работал и не собирался завершать, не собирался и уходить на пенсию. Да, стал староват для дальних полётов, но уж десяток-то рассчитывал совершить. А затем и на Земле работы хватило бы.

Теперь брожу по лесу и могу часами наблюдать за муравьями: недалеко от моего дома есть огромный муравейник, я часто хожу к нему, дабы узнать их лучше. Эти маленькие работяги уже совсем обвыклись ко мне, перестали на меня реагировать. Вначале очень беспокоились присутствию чего-то большого и постороннего, не свойственного их миру, бросали привычную работу и наблюдали за мной в ответ — теперь я вписался в их мир.

Пятьдесят лет назад я рассчитывал стать директором, уж замдиректора точно, сидеть в просторном кабинете на большом и важном кресле, принимать решения в нашей корпорации, добывающей уран (один из крупнейших поставщиков урана на Землю и орбитальные станции). Теперь сижу на травянистой кочке рядом с муравейником и наблюдаю, как этот многотысячный единый организм собирает ресурсы для своей цивилизации. Тогда я знал всех сотрудников нашего подразделения по именам, знал их историю, их семьи. Теперь я знаю всех птиц в радиусе 5 км от своего дома. Я наблюдал за жизнью соро́к, несколько поколений сменилось на моих глазах.

Много раз я ночевал в лесу, просто на голой земле. Впервые это случилось не специально: я просто зашёл в своей прогулке так далеко, что не успел вернуться до темноты. Сидя под деревом, наблюдал, как на лес опускается ночь. Дневные жители сменялись ночными — это был уже совсем другой лес, таинственный, тёмный, первобытный. Он, также как и днём, жил активной жизнью. Но эта жизнь была скрыта от моих глаз непроглядной тьмой, и я мог лишь слышать происходящее вокруг: птицы разговаривают между собой, мыши шуршат в опавшей листве. И под эти таинственные звуки я засыпаю в лесу, совершенно не испытывая страха.

Что-то щекочет мою руку, просыпаюсь. Большой мохнатый паук взбирается по мне, изучает, исследует нечто новое, не обычное. Как он видит меня? Что ощущает паук, взбираясь по тёплой человеческой руке? Он добрался до плеча, шевелит лапками, ищет опору для дальнейшего пути, я подношу ладонь, паук насторожился, но через мгновенье нерешительности он вступает в неведомый ему мир. Он совсем близко от моего лица, я вижу его удивительные глаза, изучающие меня. Мохнатые лапки неторопливо шевелятся на моей ладони. Я потревожил его, заночевав у этого дерева или он специально взобрался на меня, чтобы изучить то, чего ещё вчера здесь не было? Оно проникло в его мир из иной реальности, которую он никогда не сможет осознать и понять. Подношу ладонь к дереву, и паук отправляется проживать жизнь маленького насекомого — недоступную для моего понимания. Я никогда не смогу понять паука, паук никогда не поймёт меня.

Теперь я часто брожу вокруг, выхожу и просто иду вперёд. Иду и иду, я не слежу за маршрутом, но всегда без труда возвращаюсь домой. Наблюдаю за жизнью деревьев и полевых цветов. Каждый год они раскидывают свои листья, дабы впитывать энергию далёкой термоядерной реакции, дарящей жизнь всему вокруг. Они питаются солнечным светом, ждут дождя и готовят сладкий нектар, угощая жужжащих вокруг насекомых, в ответ на помощь в обмене их ДНК. Удивительный мир! Я никогда не замечал этого раньше. Всё казалось само собой разумеющимся — обыденным — ведь так и должно быть... но лишь поселившись здесь, я смог увидеть красоту этого чудесного мира, наполненного жизнью.

Бывает, сильный ветер надломит древо или стебель травы полевой, но ветер сменяется солнечным штилем и жизнь продолжится вновь. Раньше я проводил досуг в театрах, на концертах и светских вечеринках... хм, теперь же во тьме под деревом разглядываю языки пламени — ни один не похож на предыдущие.

****

— Итак, Святослав Робертович, сегодня вы согласились дать нам интервью. Я очень благодарен Вам за это.

Передо мной юноша лет 25, в поисках своей сенсации он проделал такой путь, но уедет отсюда разочарованным. Жаль, но я не могу рассказать ему ничего нового и шокирующего, я не смогу дать ему ответов. Это я и сказал ему по телефону, но мой собеседник очень настаивал на встрече. Что ж, встреча состоялась. Ещё один парень, чуть старше, держится в отдалении, снимает всё на видео.

Совсем юный мальчуган, а я — седовласый старик, почти отшельник. Он рассчитывает прикоснуться к тайне, разгадать полувековую загадку! Рассчитывает сделать себе имя, построить успешную карьеру. А что хочу получить я от этой встречи?

— Кушайте помидоры — говорю вдруг я — всё со своего участка. Я сам вырастил. Так и живу.

И вот я начинаю свой рассказ:

«Мне тогда было 52 года. Я уже становился староват для дальних полётов. Но уж не думал, что этот будет последним... но жизнь распорядилась иначе. Будучи командиром экипажа, я отвечал за выполнение поставленной задачи, и за свой экипаж... хм, так странно спустя 50 лет вспоминать эти события. Я, знаете ли, спрятался от человеческого мира отчасти и потому, что так мне было проще забыть. Слишком много вопросов, которые никогда не найдут ответов. Уж при моей жизни точно. Да и думаю, не найдут никогда.

Мы летели на Титан. Там были огромные залежи урана. С тех пор, как человечество покинуло пределы своего обитаемого мира и начало осваивать всю Солнечную систему, спрос на уран увеличился многократно. На Земле запасы этого ценного источника энергии стремительно уменьшались, тогда началась разработка урана из других месторождений, разбросанных по Солнечной системе. И множество кораблей, следовавших за разведчиками, были добытчики урана. И уже на добытом уране основывалась база.

Уран — всё. Это топливо для полётов, источник энергии для внеземных станций, обитаемых и нет. В первую очередь добывали уран, а затем всё остальное. Мы летели, чтобы провести диагностику оборудования (пришёл сигнал о сбое). Плюс замена двух роботов на новые, экспериментальные модели и установка научного оборудования.

Сбои случались не редко: условия работы экстремальные, техника выходила из строя часто. Наша команда занималась диагностикой, заменой оборудования, доставляла роботов, вывозила добытый уран. Зачем летел Накамото — я не знаю. Он пытался объяснить, но я тогда ничего не понял, да и не особо вникал, а теперь ещё и забыл. Он был физиком-экспериментатором, хотел запустить какой-то зонд в атмосферу Сатурна. Ещё с ним был аспирант. А наша команда состояла из пяти человек: собственно, я, Катя... не помню как её отчество. Пилот. Навигацией занимался Артур. Второй инженер — Семён. Мы летели на двух кораблях. Второй вёз оборудование и роботов. Помимо пилота, на втором корабле был второй инженер и инженер-робототехник.

Внезапно мы потеряли связь. Когда связь пропала, мы по стандартной процедуре запустили сканер и... ничего. Ладно, такое у меня уже бывало, тогда между нами был огромный кусок камня — астероид, не видимый в темноте, но помешавший оборудованию. Обычно хватало перезапустить поиск через некоторое время. Но после повторного отрицательного ответа при сканировании, мы стали просто ждать, периодически перезапуская поиск. Честно скажу, тогда я растерялся: за более чем полусотню полётов такое было впервые и я не знал, что делать дальше, если сканер даст «отрицательно». К моменту третьего отрицательного ответа, я уже послал аварийный сигнал на ближайшую базу. Но помощи ждать пять дней.

Мы сидели в тупом безделье, потому как делать в такой ситуации нечего: не в ручную же их искать. Прошло 17 часов с момента потери сигнала. Как вдруг сигнал успешного завершения поиска! Когда корабль был обнаружен, мы пытались выйти с ними на связь, но ни ответа, ни даже подключения к их кораблю не удалось добиться. Подлетев ближе мы обнаружили нечто, совершенно не вписывающееся в нашу концепцию реальности.

Грузовой корабль из прочного неолюма был изогнут дугой — напоминал по форме банан. При этом он был ещё и закручен по спирали вокруг своей оси, как если полотенце скрутить в руках в разные стороны. При этом он будто вибрировал мелкой высокочастотной дрожью, блестел и переливался всеми цветами радуги. Его окраска походила на плёнку бензина или масла на поверхности воды.

Я уже тогда понимал, что после катастрофических событий, которые встретил этот корабль на своём пути — его экипаж мы не найдём в живых. Мне уже случалось терять экипаж, дважды.

Первый раз при отказе одной из форсажных камер во время посадки корабль завалился на бок и на скорости ударился о поверхность Луны. Тогда мы уже почти были дома. Я был вторым пилотом. Просто произошёл отказ оборудования в неподходящий момент. Погибло два человека.

Во второй раз я уже был командиром корабля, миссия была на планетоиде, там собирались добывать уран. Второй корабль во время разгона встретил на своём пути горстку камней, один из метеоритов пробил обшивку в машинном отделении. Был пробит компрессор жидкого азота нагнетателя плазмы, в результате чего обшивка реактора перегрелась, защитное напыление испарилось, плазма прорвалась внутрь корпуса. Расплав и взрыв двигателя. Такой вывод сделала комиссия, от корабля мало что осталось, а обломки тут же разлетелись и навсегда затерялись в бескрайнем космическом пространстве. Погибли пять человек. И тогда я понял, что если в космосе происходит форс-мажор, то шансы остаться в живых стремятся к нулю. Я не знал, что произошло сегодня, но уже чувствовал: живых на этом «банане» мы не найдём. Но, наверное, была какая-то надежда. И может быть запертым там людям нужна помощь, может быть там есть кого спасать. И вот спасательная команда двинулась в путь. Как сейчас помню, Накамото был в плохо скрываемом восторге — типичный учёный. Теперь ему есть что исследовать: да не смоделированные псевдо-условия, а реальность, вышедшую из под контроля.

Помню, как наша «спасательная бригада» — два рабочих робота, Накомото, наш техник — водрузив на себя тяжёлые скафандры отправились на потерпевший бедствие корабль. Все входные шлюзы наглухо заблокировали деформированные двери, тогда было принято решение резать корпус со стороны грузовых камер. Но, пока один из роботов подготавливал резак, Семён (техник) нашёл вход: брюхо корабля было оголено: кусок обшивки отсутствовал, виднелся каркас и внутренняя начинка корабля. И, схватившись рукой за торчащие кабели и провода, Семён невольно расчистил путь: всё оголённое нутро корабля в момент прикосновения рассыпалось в мелкую блестящую пыль, открыв вход в технический отсек. Накомото ринулся внутрь, едва услышав о возможности проникнуть на таинственный корабль, хранящий в себе непостижимые тайны. Он был первым живым существом, проникшим во чрево аномалии, и он же пробыл там дольше всех. Видимо, он впитал большую часть излучения, излучаемого кораблём после катастрофы. Сенсоры роботов не фиксировали ничего сверхъестественного: радиация была выше нормы, но её с лёгкостью блокировали скафандры. Роботы говорят — всё в норме, автоматика работает. Но люди... мне казалось, что Накомото совершенное спятил! Я не мог понять его непреодолимого желания попасть внутрь. Залезть в самое сердце опасного объекта. Помню, я подумал, что у него шок, а я совершил ошибку, допустив спасательную операцию во главе со столь не уравновешенным человеком. Но это было не так.

Внутри царил хаос. Пространство корабля наполняла мелкая пыль из всех элементов периодической таблицы, с преобладание кобальта, стронция и золота. Как показали потом лабораторные исследования на Земле: любой из существующих элементов в нашем мире можно было найти внутри. Один член экипажа не был обнаружен. Второй присутствовал лишь на половину: часть его тела исчезла. Оставшаяся часть напоминала анатомический образец. В месте филигранного сечения были видны кости, сосуды и внутренние органы без каких либо повреждений. Можно было детально рассмотреть все внутренности. Будто бы срезанный остаток навсегда застыл во времени, кровь застыла в сосудах, так и не добравшись до органа предназначения. Мозг, человеческий мозг виднелся за зияющей дырой на месте, некогда занимаемом черепом.

Оставшиеся двое превратились в вязкое желе. Будучи замороженными в космосе, они, конечно, выглядели, как обычные безжизненные тела, но по возвращению на Землю, разморозившись, растеклись по столу патологоанатома. Не совсем жидкие. Тела сохранили форму, но были подобны мягкому каучуку. Кожа тянулась и была невероятно эластичной, вытягивалась в десятки раз, при этом была прочной. Лишь кости оставались твёрдыми, сохраняя форму, но и их можно было значительно растянуть. Внутри их тел произошёл аномальный химический сдвиг: элементный состав усреднился. Серу аминокислот частично заменил селен, на месте азота был фосфор, последний уступил часть своего места мышьяку. Углерод соседствовал с кремнием. Их тела, сохраняя внешнюю видимость человеческого тела, как и всё окружающее их пространство наполнилось множеством новых элементов, включая и те, которые в обычных условиях в живых организмах не присутствуют, в том числе лантаноиды и актиноиды.

При попытке транспортировки корабля обратно на Землю, он разломился пополам. А в месте разлома он начал медленно «испарятся», разлетаясь мелкой «вселенской пылью», возвращая обратно во Вселенский круговорот с трудом добытые элементы. Естественно такого никто не ожидал. За несколько часов от корабля не осталось ничего и, не имея возможности собрать разлетающуюся пыль, спасательная команда доставила на Землю для исследования лишь малые образцы, забранные в начале осмотра судна.

Дальнейшая судьба этих процессов мне не известна.

С Накомото мне не удалось пообщаться и я мало могу сказать о его ощущениях. По прибытии спасателей мой корабль двинулся по запланированному маршруту — к урановым рудникам. Ещё несколько раз я встречался с ним уже на Земле. И оба раза официально. Один раз на заседании комиссии, расследовавшей инцидент. Второй раз на большой пресс-конференции посвященной произошедшему. Здесь нас уже не допрашивали, здесь было полно журналистов и учёных, задававших в принципе одни и те же вопросы — вопросы на которые ни у кого нет ответа и сейчас. Мне нечего было говорить, но и отказаться я, полагаю, не мог.

Я рассказывал одну и ту же историю: «пропала связь, нештатная ситуация, выполнение стандартных протоколов для таких случаев, обнаружение терпящего бедствие транспортного судна, проведение самостоятельной спасательной операции на случай выживших членов экипажа, прибытие спасателей... и дальше штатное продолжение пути» — собственно и всё«.

— Вы знаете о том, что Накомото повредился рассудком, после длительного нахождения внутри корабля, побывавшего в Аномалии?! Что вы можете об этом сказать?

Что я могу сказать об этом? Что я знаю об этом? Да, эти вопросы беспокоят меня уже давно, с той самой встречи с Неизведанным. Что я могу знать об этом? Испытывал ли Накомото такие же видения, как я и Катя? Он первый вошёл во чрево аномалии — наверное, его видения были значительно сильнее наших. Что он видел? Что такого было там — за гранью, которую я не смог преодолеть — что заставило знаменитого учёного с великолепной карьерой бросить всё и метаться по миру в поисках ответов? Мы добываем ресурсы на отдалённых телах в нашей Солнечной системе, во Вселенной, которая, как нам казалось, уже понятна нам и не таит никаких секретов. Но верны ли наши знания? Можем ли мы быть уверены в своих знаниях?

В первую же «ночь» (по бортовому времени) после происшествия ко мне воззвал Голос, меня посетили видения. Ничего подобного прежде я не испытывал. Очнувшись в ужасе в своей каюте, я больше не уснул ни в эту ночь, ни в следующую. Катя (наш бортовой врач) выдала мне транквилизаторы. Молча, не задавая вопросов. По её бледному лицу с красными глазами я понял, что с ней происходит то же самое. Семён спал по 15-20 часов в сутки. Его психика оказалась наименее устойчивой к происходящему.

Роботы были в полном порядке, и, каким-то чудом, нам удалось выполнить нашу задачу. Собственно, она была простой: мы заменили устаревшие датчики, загрузили весь добытый уран (благо всё происходило в автоматическом режиме и никаких нештатных ситуаций не произошло) и двинулись в обратный путь.

Даже ударные дозы транквилизаторов не давали надёжной защиты от поглотившего нас кошмара: несколько раз я просыпался в полной пустоте. Я висел во тьме, но мог встать и идти, точнее я шагал, но не чувствовал твёрдой поверхности под ногами, а попытки наклониться приводили к тому, что я как бы проворачивался вокруг своей оси. Вокруг полная темнота, мои глаза были открыты, но я ничего не видел. Точнее я видел темноту, сплошное тёмное пространство, окружавшее меня. И оно было огромным. Осязаемым. Не знаю как, но я ощущал это огромное, бесконечно огромное пространство вокруг. Я трогал своё тело руками, оно существовало физически, и это не было похоже на сон — чувства были вполне естественны, можно сказать обычные, кроме ощущения огромного пространства вокруг. Я «бродил» там часами, так мне казалось. А потом я чувствовал резкий толчок куда-то в затылок и меня выдёргивало из этой пустоты, если меня будили. Или тьма становилась густой, поглощающей моё тело, в такой уже не походишь, я просто висел в ней. И тогда откуда-то начинал доноситься этот шёпот, со всех сторон сразу, он был везде, наполнял собой пространство вокруг. Я чувствовал, что транквилизатор перестаёт действовать, а шёпот затягивает меня в транс, пытается завладеть мной. Но теперь волевым усилием я мог пошевелиться в физическом мире и наконец проснуться по-настоящему.

Так продолжалось до самой Земли. Нас, вернувшихся невесть откуда, измученных и истощённых, ничего не понимающих сразу же поместили в карантин. Уже позже я узнал, что спасатели, работавшие в том злополучном корабле вдруг начали чувствовать странное недомогание, а некоторые даже жаловались на спутанность сознания и даже галлюцинации. Хотя, конечно, ничего удивительного в карантине нет: после такого происшествия естественно нас хотели допросить, а потом и изучить. Но ничего необычного в нас не нашли. Все втроём, не сговариваясь, мы не упомянули ни о каких видения. Не знаю почему. Я сразу знал, что говорить. Я не думал об этом возвращаясь домой. Просто, когда задавали вопросы о моём самочувствии, я отвечал лишь о сильных головных болях, бессоннице, подавленности, чрезмерной усталости, да пожалуй и всё. Может быть, я боялся оказаться в психиатрической лечебнице или ещё что похуже, поэтому ни о каких странных событиях, происходивших со мной я не рассказал. И не рассказывал никому кроме дочери (спустя много лет).

Проведя два месяца в больнице, я прошёл всевозможные анализы и тесты — никаких значительных нарушений в работе органов. Бессонницу вылечили таблетками. Затем ещё 6 месяцев в реабилитационном санатории. И вот меня выпустили. Запас таблеток на всю жизнь, да на все случаи этой самой жизни. Какое-то время я их пил... но потом я перебрался в дом в глуши, купленный за бесценок. Города пестрят развлечениями и изобилуют возможностями — кому теперь охота жить в глуши.

Через месяц, после выхода из больницы Семён покончил жизнь самоубийством. Тогда нас всех опять «пригласили» в Институт Космической Медицины для ещё одного тщательного осмотра и вновь — ничего. Врачи не находили ничего странного в работе нашего мозга, за исключением незначительного увеличения альфа- и тетта-ритмов, а также снижения бетта-ритмов мозга. Это опять сочли не существенным. Все анализы были в норме, магнитная томография не обнаружила повреждений мозга. За исключением незначительных изменений энцефалограммы всё было как у всех нормальных людей. Выйдя из кабинета врача я увидел Катю.

С нашей последней встречи она сильно изменилась: теперь она выглядела вполне здоровой, была лишь слегка грустной и молчаливой более чем обычно. От неё я узнал про Семёна.

Всё списали на посттравматический шок. Антидепрессанты и нейролептики стали теперь моими спутниками навсегда, как мне тогда казалось. Всем нам назначили ворох лекарств для восстановления психики. Но спустя полгода я подумал, что с моей психикой всё в порядке. Я не чувствовал себя сумасшедшим. Я был здоров и лекарства мне ни к чему. Спустя месяц после последней таблетки, я вновь проснулся во тьме, с той лишь разницей, что теперь она меня не пугала.

А что с Аномалией? За минувшие 50 лет таких обнаружили три, включая первую и самую большую, послужившую причиной всех произошедших событий. Аномалию исследовали различными методами: просвечивали рентгеном, лазером, запускали дронов. Никакие ухищрения учёных не дали ровным счётом никаких результатов: всё, что проникало в этот разлом, бесследно исчезало. Никакие дроны и роботы, запущенные внутрь разлома не дали ни байта информации. Как только они достигали точки невозврата, связь с ними прерывалась навсегда.

«Похоже, что внутри Объекта действуют иные законы физики».

Каким образом транспортному кораблю удалось пройти в поле Аномалии и не исчезнуть, но претерпеть немыслимые изменения — остаётся загадкой и, возможно, останется таковой навсегда. Тридцать лет безрезультатных экспериментов и попыток заглянуть за грань доступного человечеству знания привели лишь к тому, что каждое судно теперь перемещается в космическом пространстве в сопровождении роя дронов. И если связь с одним из них пропадает движение автоматически в этот же момент останавливается. Вот и всё.

Накомото исчез. Я не знаю подробностей, да и не особо интересовался, ибо был уверен, что он испытывал минимум тоже самое, но думаю даже ещё более глубокие видения посещали его — ведь он первым проник в судно и получил максимальную дозу... чего? Что это было? Излучение? Вирусы или паразиты не могли проникнуть через скафандры, других причин я придумать не смог. Мы прикоснулись к чему-то за гранью нашего понимания.

Другая цивилизация? Скрытое в глубине аномалии было гораздо больше, чем человечество. Могли ли мы вступить в контакт? Или это просто повреждение психики/головного мозга в результате воздействия неизвестного человечеству излучения? Может быть «другие законы физики» изменяют восприятие реальности нашим мозгом? Я не чувствую себя сумасшедшим. Но и сегодня я порой слышу голос в своей голове, который зовёт меня в пустоту.

— Вы знали, что Накамото погиб? И при каких обстоятельствах это произошло?

Он продолжал что-то говорить, но я уже не слушал, я задумался. Да, я знал, что Накомото умер. Я слышал что-то такое, но подробностей не стал уточнять. Некоторые даже предполагали, что это самоубийство. Или что он сошёл с ума и извёл себя на смерть. Но мне это было совсем не интересно. Зная, как сильно изменился этот человек, как сильно изменились все, кто побывал в Аномалии, я был совершенно не удивлён произошедшему.

— ... это в Мексике.

— Что?

— Я говорю, что его тело нашли в Мексике. У входа в какую-то пещеру посреди пустыни. Как он туда попал — никто не знает. Нет никаких записей о его перемещениях по миру: ни самолеты, ни поезда, ни автобусы. Ничего, он просто вдруг исчез, а через полтора года в пустыне местные находят иссушенное тело белого человека. Генетический тест определил, это — Накомото. Прислонивший спиной к камню, в тени палящего солнца сидело обнажённое иссушенное тело, умиротворенно прикрыв глаза. Вот как его нашли. А вещей никаких при нём не нашли, вот что особенно странно.

Я усмехнулся про себя: разве это особенно странно. «Этот факт мне известен, но никаких подробностей я вам не сообщу, ибо они мне не известны» — произношу в ответ, удивляясь вдруг изменившейся манере речи и интонации моего голоса. Кажется, парень мне не верит, всё же это правда.

Накамото был уверен, что найти ответы можно, и главное нужно. Но теперь он мёртв. Я не учёный, никогда не пытался понять, что произошло, да и никогда и не думал, что смогу понять. Нет, я поселился здесь ещё до «самоубийства» Накамото. Мне и без этого хватило переживаний, чтобы принять окончательное решение. О его смерти я узнал, когда прибыла следственная группа для допроса. Я называю это именно «допрос». Они, как и это парнишка, казалось, были уверены, что я что-то знаю. А я ничего не знал. Да, я не был удивлён его поступку. Но скорее по другим причинам, по каким-то своим, видимо. Думал ли я о самоубийстве после того, что произошло? Нет, не думал. Ни разу не думал. Это не мой мир перевернулся. У меня не было особых представлений о Вселенной, которые могли бы разрушится. Я просто летел выполнять свою работу.

Но я всё ещё боюсь поддаться Голосу и переступить грань. Будет ли так всегда?

*****

Я остался сидеть в своём кресле, вдыхая чарующий аромат тёмно-красных роз. Эта встреча разбудила во мне притупившиеся воспоминания. Парень явно был разочарован нашей встречей, он хотел сенсации, хотел ответов на свои вопросы. А теперь он уезжал фактически ни с чем. Интервью, где не сказано ничего нового — вот, что он получил. Я вновь рассказал всё ту же историю, её знали все, кому эта тема была интересна. От моих мыслей меня отвлекает звонок телефона. Я знаю, кто звонит, я не очень хочу отвечать, потому что знаю какие вопросы она задаст, но ответы ей и не нужны, ибо она их знает.

— Здравствуй, Катя.

— Зачем ты встречался с журналистами?

— Не знаю. Парень очень хотел этой встречи, а мне всё равно нечем заняться. Пусть приедут, так я подумал. А вот...

— Ты им рассказал?

— Нет. Я всё ещё придерживаюсь того же мнения, что и раньше. Тебе предлагали интервью?

— Я отказалась. Он не смог меня убедить.

— Полагаю, это наш последний разговор. Не думаю, что ты была рада услышать мой голос. Всего хорошего.

— Прощай.

Попивая мятный чай, я вышел из дома и уставился на пустую дорогу: никого, они давно уехали. И почему-то мне вдруг стало необычно легко и спокойно, и как-то... всё равно, что ли. Может быть это была моя жирная точка? И это конец истории?

2021 год.

О.Н.И.