"Безмысленный"

1 часть:

"В этом мире, только безумные облака способны мирно плыть подобно плачувему слову человека. Растворяясь однажды в пучине неба, они вновь появляются, но уже в другом, неизвестном для людей месте. Так зарождалось человеческое виденье пространства. Сверху мы видим разные формы воздушных масс, в то время, как внизу мы видим оплот оснований, удерживающий нас на ровном месте.
Предполагалось, что и философы видят тоже самое, и художники, и писатели. Но это не так, каждый человек видит мир разным. Разным, но каким?
Я вижу мир прекрасным, чудным солнцем, что растворяет моё тело по всему сущему. Я перестаю чувствовать, я только думаю и улетаю в бесконечное пространство, что не подвластно времени и сознанию. Мой сосед, живущий напротив, видит, как я улетаю и я думаю, что чувствует что-то подобное. Весь мир – это вечный полёт, вечный спор, вечная любовь, вечная тоска, вечные мысли. Наше сознательное бессмертно, как если бы страусы не откладывали яйца размером больше остальных.
Мы есть бессмертие.
Мы есть жизнь.
Мы есть время."

Так выглядел дневник мистера Г., он никогда не озвучивал свои мысли вслух, считая, что они не имеют оснований. Возможно так и есть. Но попытки узнать что-нибудь на этот счёт не предпринималось.
Мелодично знание умирало в голове Арфия Германовича. В одночасье та бесконечность мысли, которая была задумкой мистера Г. не увенчалась и долей успеха. Только неудача была на его стороне пути. Только она могла ранить, безудержно пылавшее сердце, – так и произошло. Арфий Германович оставил тысячу записей в своём дневнике и не одной мыслью больше, а всё наследство его перешло к ещё совсем маленькому сыну. Такому же мистеру Г., как и был сам Арфий Германович.
На бумаге изменились только инициалы, вместо А.Г., в отдельной строке документов было написано – Е.А.
Расшифровать их было не сложно, а самое главное подвластно любому офисному клерку. Как метко подметил работник паспортного стола, выдававший на удивление не паспорт, а лишь справку о его будущем получении, что мальчика зовут необычайно красиво. А имя его Евгений Арфииевич. Фамилия тоже была подмечена, но уже другим работником, некием господином Фаримовым. Он в сухом остатке перепроверил надпись и понял, что она таила в себе совсем обычные буквы – Г. Р. А. Н. Ц. И. Л. Ь. С. К. И. Й.
Однако, что-то вызывало преждевременное отторжение к человеку столь прекрасной фамилии. Была ли это зависть? Ненависть к иностранцам? Или даже всё вместе? Но Фаримов в пока ещё туманном неведении нарисовал свою подпись криво, при этом нисколько не смутившись.
Так мальчик, названный по отцу Арфииевичем постигал первые деловые взаимоотношения с миром. Ему светило прекрасное будущее, полное безудержного веселья, пустых и пафосных встреч, но свет почему-то не достигал мыслей.
В каждом вопросе он не видел таинства, всему верил, никогда не врал и знал, что станет вероятно лучшей версией своего отца. На вопросы же кем он станет, он отвечал туго и тягомотно, вымеряя каждую фразу, чтобы она только слегка, полушёпотом, выходила из прекрасной красоты уст. Однако не мог он утешить своими ответами любопытства окружающих. Они донимали его до тех пор, пока он не начинал просто улыбаться, не думая ни о чём.
Как только отец его оставил, мальчику было всего тринадцать неполных лет. Матушка же его и вовсе никогда не была рядом с сыном, оставила его с благосостоятельным отцом и укатила покорять сцены Европы. Она была актриса, не та, что может собирать своей персоной у сцены миллионы, а та, что слегка эпотажно, чуть переигрывая, юлила на сцене, как стрекоза. Никто не видел потенциал, а оттого и интерес к её особе падал. Правда к тому моменту её театр уже успел разориться, а она не имея средств к существованию – покончила с собой.
Мальчик не знал мамы, поэтому в его примере был только отчий дом. Всегда полный людей, обычно грустных и весьма обремённых жизнью, но всё-таки людей.
Евгений ещё в силу возраста знакомился с каждым и каждый говорил ему, как правильно жить. Всем он верил, лишь отец всегда ругал его за такую излишнюю доверчивость к разуму других. Отец будучи до пор самой разлуки с сыном – известным в кругах знати – имел одно понятие о том, что человек должен жить своими мыслями и ничьими ещё. Сын же его действовал, если можно так выразиться иначе. Он применял образы других людей, переменял их мысли, а сам по себе не думал, скрывал мысли и ни о чем ему было переживать.
Со смертью деятельного отца, Евгений просто забыл об отцовском напоминание думать своей головой. В связи с наследством он ещё больше стал окружаем людьми, ещё больше светских вечеров стало на день. Но ничто не могло остановить веселье мальчика, будто он впринципе не мог устать. Лишь плясал до упаду других, лишь разговаривал до глубокой ночи. А в минуты, когда оставался он один – смотрел на пейзаж, упиравшийся в пурпурно-янтарный закат, но не чувствовал крайнейшим образом ничего.
Не могла волновать его природа вещей, которая волнует всех известных писателей. Не могла волновать его сущность жизни, какую трактует каждый по-своему. Не могла тронуть его картина в галерее, как и ваза, сохранившаяся с древних времён.
Евгений Арфииевич просто жил, не требуя от жизни большего, чем она давала ему. Так шли годы, знакомых становилось всё больше, деньги не имели значения. Но кое-что оставалось неизменным. Сколько бы ни было знакомых, но не было среди них не одного друга. Это ни в коем случае не терзало ум молодого юнца, но другие подмечали этот факт. Он словно павлин, распускавший на время прихода гостей свой хвост, но закрывавший его лишь только все уходили.
Мальчик ничего не любил, ничем не восхищался, никого не имел и ничего не знал. Будто все тонны мыслей, которые проходят через всех людей на этом свете, обходили его стороной. Или быть может, как маленькие астеройды на орбите Сатурна висели по-окружности, но никогда не касались разума.
Возможно ли было спросить его о жизни? О смерти? Вероятно да, но ответ всегда являл бы какой-то несвязанный бред из разного набора слов. Это не говорило, что он не умел общаться, в действительности умел и ещё как, но житейские вопросы ставили в неудобное положение или вовсе заставляли Евгения беспричинно стоять на одном месте, смотря в одну точку.
Однажды в дом его пожаловал известный судья города, который прознал про необычную сторону мальчика. Ему захотелось вживую наблюдать то ли равнодушие юноши, то ли отсутствие разума, как такового.
— Евгений Арфииевич, я так рад видеть вас, мне не терпится спросить. Будьте так любезны, вы разбираетесь в моде сегодняшней? Я уже, как представитель старого поколения могу рассчитывать только на вашу помощь.
Ответом было молчание, такое же степенное и чуждое, как минута напряжения и переглядок после длительного спора.
—Я... – сказал неуверенно Евгений – знаю...
— И в чём же это мода? – раздосадовался судья.
— В том, что носят люди вокруг
— Но разве то мода, коли здесь каждый одет по-своему.
— Спросите у них, а они вам уже точно ответят. – Гранцильский младший не знал более, что мог ответить и просто расплылся в улыбке.
Беседа на этом была окончена и судья, так и не смог сделать однозначных выводов. С одной стороны, юноша сказал мнение, С другой, он перевёл его на других. Мнение ли это было или всё-таки фикция? Вот чем задавался немолодой человек лет пятидесяти от роду и не мог прийти к консенсусу.
Но была в этой беседе и иная жила, которая сподвигла другого юношу знатного рода к диалогу с мистером Г. Он попал в его дом по всей вероятности случайным приглашением, которое не будь он так поспешен, лежало бы на конце его письменного стола. И всё-таки он был уже здесь, он был заинтересован и весьма органично приближен к особе столь широкоизвестной, как Евгений Арфииевич. А дальше, будь проклят человек, что сфальшивил одну ноту, и вмиг празднество закончилось. Для гостей это было знаком, что пора расходиться, для Ивана Третьянова, а именно так звали молодого господина – это было знаком. (К слову, господин был гораздо младше Гранцильского).
Знак этот сыграл, как лучшая ставка, ведь не прошло и десяти минут, как на пороге остались только запоздавшие гости, мнущиеся с плотными пуговицами, которые не пролезали в крошечный разрез. Тем не менее, для этих гостей хватило ещё пяти минут, чтобы убраться с большого поместья. Некогда полный людей дом теперь был похож на холодный средневековый замок, окружённый призраками и искусственными латами для украшения интерьера.
— Почему ты не ушёл? – невзначай спросил Евгений, подразумевая за этим поступком некоторую вежливость, нежели участие. – Все давно ушли...
— Я хотел бы остаться у вас и помочь!
— Помочь? – сквозь зубы проговорил Гранцильский.
— Я никогда не знал человека, что не имеет мыслей... – смолкнув на секунду, чтобы набрать воздуха, Иван продолжил с новой силой. – теперь я знаю и хочу помочь, ибо сам разумею, как думать и научу вас тому же.
— Как вы это поняли? Я действительно не имею понятия о смысле моих слов, я не могу думать, а говорю то, что сходит с моих лёгких огромной ношей.
— Иногда не нужно понимать, я почувствовал, что вы в беде и вам требуется лечение. – Третьянов взглянул исподлобья, слегка массируя лоб поступательными движениями.
Вероятно детский ум оказывался гораздо проницательнее умов других, пока одни лишь дивились странности молодого наследника, единственный кто действовал – это Иван. И связано это пожалуй не с безграничной добротой, исходящей из ещё не умершевого характера человека под гнётом общества, а с обнищанием общественной мысли, которая ничем не лучше "безмыслия" Евгения Арфииевича.
— Я верю тебе, не знаю почему... – холодный пот выступил на лбу Евгения – почему... слово новое, я не знаю... оно не уходит, как остальные. Я уже учусь?
— Ты уже учишься, потому что я не веду с тобой беседы обыденной в традициях общества. Я заставляю тебя выражать чувства. – заключил Иван Третьянов, постукивая пальцами по не менее холодной стене, согревая её своими руками.
Что-то тёплое с этого мгновения было и в груди Гранцильского младшего, необычное чувство овеяло его сознание, словно кокон. Теперь бывшая гусеница ступила на тропу превращения в бабочку. И это было участие, которое на самом деле не давал юноше ни один человек в этом мире. Отец был всегда занят делами, а мальчик просто сидел в ожидании того, когда папа придёт поиграть с ним. Так прошли все годы, но отец ни разу не открыл дверь детской. Знакомые втайне, а иногда открыто глумились над ним.
Казалось бы в таких случаях у людей разум старается спастись, закрывая человека внутри собственных мыслей. Но в том была и дилемма, что случай произошёл наоборот. Мальчик раскрылся к обществу, утеряв самого себя.
Третьянов больше не говорил, лишь искося смотря на Евгения. Работа предстояла трудная, но это уже не был айсберг посреди безбрежного океана. Это была простая гора с пологим подъёмом. Словно скалолаз Иван начинал свой следующий и последующий за этим день. Дни сменялись вечерами, как и чувства, но всё ещё не мысли, пронзали Гранцильского с новой силой.
За три последующих дня, Евгений узнал чувство холода, когда Иван выругался крепким словом. Чувство любопытства, когда повторил за ним это слово. И чувство стыда, запомнив это слово в своём разуме.
Библия говорила нам, что всё началось со слова Божьего. Так и здесь Евгений Арфииевич познал своё первое слово, осознав его смысл и прочувствов его изнутри.
Оно было обжигающе горячим, но таким важным, что будто вся жизнь человека, скопившаяся за всё время его безмысленного существования, выражалась в нём.

Конец 1 части

Один бы сказал: чистейшая душа Божья, которая попала нам в этот мир во спасенье.
Другой бы сказал: Он самый грешный из нас, коли не страдает и вовсе не чувствует.

2 часть:

Третьянов остался жить вместе с Гранцильским на целый год. Знакомые перестали посещать его дом, так как Иван прогонял их, да и сам Евгений больше не рад был их видеть. Исходом данного союза было благотворное рождение из безмысленного в мысленное, из ничего во что-то. Медленными шагами Евгений Арфииевич становился личностью с собственными мыслями и мнениями.
— Женя, скажи мне, что ты чувствуешь относительно вида за окном? – Иван с некоторой надеждой опирался на вопрос.
— Я знаю... Я чувствую глубокую грусть, так как вижу за окном густые тени, грустные и поникшие деревья, опавшие листья. Можно сказать "типичная осень".
— А почему ты считаешь, что это "типичная осень"? – уже с любопытством интересовался молодой господин.
— Потому что всегда я глядел в окно в это время поздней осени и наблюдал только эти пейзажи. Тогда я не знал своих мыслей, но теперь я знаю, что человеческое состояние часто равно природному состоянию. Я вижу серое небо и на моей душе тоже появляются серые прожилки, что терзают её. – после этого высказывания на сердце Евгения стало легко и он, раскрыв широко рот, выдохнул, испытывая облегчение.
Первый монолог, который для обычного слушателя стал бы обычным рассуждением по теме, но для Ивана значил целую историю, которую он ранее никогда не слышал. Третьянов тоже вырос за это время, и беседы, выплывающие из длинных рек Нила и Амазонки сполна могли быть разбиты смыслом рассуждений Евгения. За это время они по-настоящему стали друзьями и могли разговаривать без умолку долгие часы, пока слуги не прерывали их на обед.
Да, действительно всё поместье, оставшееся после отца, функционировало благодаря умному и педантичному немцу Штрофману. Он подходил к делу с особой осторожностью и приумножал состояние, не забывая забирать свою долю. Он же командовал и слугами, которые тоже отменно выполняли свою работу.
Однако, уже будучи юношей. Иван Третьянов чувствовал себя настоящим наставником Гранцильского. Он мог указывать ему, что делать и тот беспрекословно исполнял, полностью доверяя спутнику его жизни. Год становился более простым ночь от ночи. Ведь молодой господин Иван занялся ещё и образованием "безмысленного" студента. Он поставлял ему из собственной библиотеки самые новые журналы и книги, которые лично отбирал. Вместе с Третьяновым, Евгений Арфииевич прошёл курс точных наук, в том числе математики и сосредоточил знания на поэзии. В некотором роде, теперь слова и мысли Евгения Гранцильского помимо структуры, начинали иметь ещё и поэтическую красоту.
В один из дней, он так сильно увлёкся поэзией, что начал цитировать на весь дом громким басом известных в ту эпоху авторов. Да так громко, что разбудил ещё мирно спящего на кроватке Ивана. Жизнь текла своим чередом и развивала в Жене лучшие черты, о которых раньше он и мечтать не мог. Теперь он мыслил, мыслил так глубоко, что на любой предмет находил сравнение. Видя яблоко на просторном столе, он сосредоточенно наблюдал за ним и порой проводил целый день, наблюдая в полной мере стадию гниения.
И так бы продолжалось и дальше, пока по истечению срока в три года и один месяц со дня знакомства со своим другом, он не нашёл записи отца. Столько мыслей вдруг поглотили нежный разум сына. Он видел продолжение собственных мыслей в мыслях отца и каждая строчка пробуждала сразу сотни чувств. Будто в старую замочную скважину засовывали новый ключ, ранее неиспользуемый. В чувствах сына было всё, радость, скорбь, уныние, счастье, боль. Но все эти чувства выражались в одном – в восхищении и желании делиться. Он хотел делиться всеми писаниями отца, как единственно верным трактатом жизни.
Естественно первым с кем было обсуждено это открытие, стал Ваня Третьянов. Будучи полным чувств, Женя тоже стал называть друга более ласковым словом. Однако на этом этапе, Гранцильский столкнулся с первым в жизни противоречием. Ивана не впечатлили мысли отца юноши о чём он напрямую сказал.
Сказанное привело в бешенство человека, который начал считать себя продолжением отца. И на том случилась первая и увы последняя ссора. Что же случилось? А случилось то, чего боялся Третьянов – хаотичность чувств. Последнее чему юноша не научил Женю, было контролирование чувств и недоверчивость к словам других.
Это же и вылилось на него сполна.
— Как ты можешь критиковать его!? Я не хочу больше тебя видеть тут! – громогласным тоном заявил Евгений.
Больше ничего не было сказано в тот день, Иван Третьянов ушёл, действительно, но без обиды. Однако для Евгения Арфииевича это стало тяжёлым ударом. Он всё ещё доверял во всём Ване, но идеал трактатов отца для него был выше.
Так прошло ещё время и всё изменилось. Людям сторонним вновь было позволено устраивать балы в поместье и народу значительно прибавилось. Хотя и все были удивлены переменой молодого хозяина дома. Он теперь рассуждал и никто не мог перебить его. Но одно желание не переставало существовать в нём. Гранцильский хотел показать на публику работы своего отца и очень переживал насчёт этого.
Чем больше становилось людей, тем больше росло это желание. Итак, заявление прозвучало на публике затяжным монологом.
— Я давно хотел объявить вам работы моего отца, которые он тщательно скрывал. Прошу вас слушать! "Он писал о том, как наша жизнь прекрасна и что люди, которые живут в мире в любом случае ощущают себя в этом мире по-своему, не так, как иные. Если один чувствует трепет, вызывающий мурашки по коже, другой летает в небе от лёгкости собственной жизни. Мой отец хотел сказать, что наше восприятие разнится, а значит и наши мысли различны. Он также говорил, что лишь субъективное понятие мира рождает мнение, так как объективное восприятие не даёт нам волю фантазии.
Ещё он выразил идею, что не существует людей, которые не могут воспринимать этот мир через творчество. Он провозгласил человека творческой единицой, которая в любых сферах жизни использует подход через нашу фантазию. Таким образом, не один математик не обходится без субъективного восприятия. Один бросает кубик и ищет вероятность, но ищет несколько способов, чтобы доказать эту вероятность. Этот поиск и есть применение творческой жилки, которая живёт в каждом из нас.
Он также поднимает тему гуманизма, что люди есть единый народ, который не должен делиться на национальности и территории. Он говорил об идее объединения людей. Разве это не прекрасно!"
— Прошу вас, вслушайтесь в идею, ибо смысл идеи рождает в нас мысли! – подытожил своё выступление Евгений Арфииевич Гранцильский.
Но, к сожалению, идея затерялась среди общества. Шли долгие переговоры, эпилогом, которых стали споры и толки. Услышал эти споры и сам Гранцильский. Не мог он понять обсуждения очевидной истины, которую только что он смог открыть человечеству. Не ясно ему было отчуждение мыслей его отца. Она оказывалась слабее общественной идеи, царившей в моде на тот момент. Гуманизм канул в лету, как и все слова, сказанные в этот день Евгением.
Разочарование и непонимание, вот чем был пропитан дух молодого человека. Идея его отца, всё чем он жил последние дни было разбито и он не переставал доверять людям, которые обсуждали за его спиной сегодняшний монолог. Он верил им бескорыстно, потому что не был научен иному. Ему доказали только одним обсуждением, что идеи отца и его – хлам, ненужный обществу. Теперь не было того человека, кому он мог выговориться, кому говорил свои мвсли на протяжении последних трёх лет.
Идея оказалась так мала по сравнению с мнениями, что высказывали другие люди. Так мало, словно никогда её и не было. Словно и его тоже никогда не было, раньше он не чувствовал, не понимал. Ему было так хорошо, полуулыбкой скрывать всё, что внутри. Но теперь глубокая рана разрасталась в его душе. Ранее благоговейные чувства рассыпались в пыль и уносились безумствовавшим ветром. К ночи никого уже не было, но ранение не утихало. Порез души был гораздо глубже, чем насмешки, чем унижения, которые были раньше. Он верил им во всём и верил даже сейчас, а ещё он верил Ване Третьянову. И эта вера, что они правы, разрывала его.
Долго это продолжаться не могло и человек, что был научен думать, что вывел на обозрение мысли, которые должны были быть услышаны, а не растоптаны больше не существовал. Внутренности сами собой надламливались и умирали. Каждый вздох давался всё тяжелее.
Одиночество добавляло свои краски в и без того, умирающее сердце. Евгений заболел. Заболел, не потому что хотел скрыться от боли, а потому что чувствовал собственную вину, веря всем кроме себя. Он не открыл самого главного – мысли человека базируются на его вере в эти мысли.
И так потихоньку сердцебиение становилось всё тише, заболевание более неизлечимое, чем самое неизлечимое заболевание в мире забирало его. Женя лежал в постели, голова гудела и рисовала образы летучих мышей, которые летали над ним.
Вот свет, который подбирается всё ближе и ближе. Через секунду Гранцильский и вовсе стал поглощён этим светом, закрыв глаза. На этот раз уже навсегда...

Конец 2 части. Финал.