"Демоны тоже хотят уют"

Дождь лупил по городу, как будто небеса решили выебать всё живое. Не просто ливень — злой, мокрый, с хрустом. Ветер выл в вентиляции, и в этом вое были слова. Я не понимал их, но чувствовал — они не для людей. Они для тех, кто давно сдох, но не ушёл. Для тех, кто остался между строк.

Я стоял у подъезда, курил, и смотрел на хрущёвку, которую собирался показать новому клиенту. Сигарета промокала, но я не бросал. Пусть горит. Пусть воняет. Пусть хоть что-то в этом мире будет честным.

Клиент был из тех, кого не зовут по имени. Просто — Господин. Он появился, как все они — без звонка, без предупреждения, без тени. Пальто, которое не намокало. Лицо, которое не отражалось в стекле. Глаза — как выжженные сигаретой. Голос — как утренний похмел, когда ты не уверен, жив ли.

Он подошёл, не сказав ни слова. Просто встал рядом. Я почувствовал, как воздух вокруг него стал тяжелее. Как будто кислород решил: «Ну нахуй, я пошёл».

— Вид на парк, — сказал я, — но если смотреть в отражение, видно ад.

Он кивнул. Медленно. Как будто проверял, не пизжу ли.

— Соседи?

— Живые. Пока. Но бабка снизу уже на грани. Думаю, вы её добьёте за пару недель. Она орёт на кота, а кот смотрит в стену и мяукает на латыни. Я не шучу. Я записал — «mea culpa» в три часа ночи.

Господин улыбнулся. Улыбка была как трещина в стекле. Не для радости. Для разрушения.

Мы вошли. Подъезд пах плесенью, мочой и чем-то ещё — старым, забытым, как страх, который ты загнал под кожу. Лампочка мигала, как будто моргала мне: «Беги, долбоёб». Я не бежал. Я риелтор. Я показываю квартиры. Даже если они хотят тебя сожрать.
Лестница скрипела. Стены были в трещинах, как будто дом сам пытался сбежать из себя. На третьем этаже — дверь с крестом, нарисованным кетчупом. Или кровью. Я не спрашивал.
Квартира была убогая. Потолки низкие, стены тонкие, линолеум — как кожа, которую забыли снять. На кухне — пятно. Оно не отмывается. Я пробовал. Оно пахло страхом. Не просто страхом — детским. Таким, который не кричит, а шепчет: «Папа, не уходи».
— Здесь когда-то жила семья, — сказал я. — Отец, мать, сын. Сын исчез. Просто... испарился. Без следа. Без шума. Как будто его вырезали из реальности.
Господин прошёл в комнату. Провёл пальцем по стене. На обоях проступила тень — силуэт мальчика. Маленький. С вытянутыми руками. Как будто просил. Или звал. Или указывал.
Я отвернулся. Мне стало холодно. Не от дождя. От памяти. От той, которую я не звал, но она пришла.
Он прошёл по комнатам, не касаясь пола. Просто... скользил. Как дым. Как мысль, которую ты не хочешь думать. Остановился у окна. Посмотрел на парк. Потом — в зеркало. Там, где должен был быть его силуэт, была... дыра. Не пустота. А именно дыра. Как будто зеркало не выдержало и решило: «Я не буду это отражать».

— Вам подходит?
— Да, — сказал Господин. — Здесь уютно.
Я достал договор. Бумаги были обычные. Но когда он подписал, чернила потемнели. Как кровь, которая давно пролилась. Подпись оставила след — как ожог. Я почувствовал, как дрожит рука. Не от страха. От узнавания.
Я вспомнил своего сына. Тоже исчез. Тоже в квартире. Тоже с Господином.
Когда сделка была завершена, я вышел на улицу. Закурил. Дождь усилился. Он бил по лицу, как будто хотел стереть всё, что я видел. Я смотрел на окна, где теперь жил демон, и думал:

Я не верю в ад. Я работаю с ним. Я сдаю ему квартиры. Я оформляю сделки. Я подписываю бумаги. Я улыбаюсь клиентам, у которых нет лиц. Я говорю: «Здесь хорошая шумоизоляция». Я говорю: «Соседи не жалуются». Я говорю: «Вид на парк, но если смотреть в отражение...»
Я не верю в ад. Я просто живу в нём.
Я не знаю, зачем они приходят. Может, им действительно нужен уют. Может, они устали. Может, они просто хотят угол, где можно быть собой — без воплей, без крови, без вечности.
А может, они просто хотят напомнить мне, что я — тоже часть их мира. Что я — не человек, а функция. Проводник. Риелтор. Тот, кто открывает двери.
И каждый раз, когда я открываю дверь, я думаю: а вдруг он там? Мой сын. Внутри. За стеной. В тени. В зеркале.
Я не верю в ад. Я просто ищу его адрес.