" Гештальт Каэрмора"

Глава 1. Проклятый актив

Всё, что осталось от его прежней жизни, умещалось в один потрёпанный дорожный саквояж да в чувство стойкого, приправленного иронией недоумения. Алексей Медведев, тридцати пяти лет от роду, дипломированный кризисный психолог и беженец из мира, где магия существовала лишь в книгах и больном воображении, стоял посреди просторного, абсолютно пустого зала и думал о плесени.

Он купил замок. За сумму, за которую в его родном городе не взяли бы и гараж на окраине. Замок «Утёс». Громкое имя для мрачного, похожего на кривой зуб, сооружения из тёмного камня, вросшего в скалистый выступ над самым неприглядным районом столицы — «Последним Причалом». Местные, судя по всему, обходили его стороной. Алексей понял это сразу, как только маклер-орк, нервно похлопывая мускулистыми ладонями, вручил ему огромный железный ключ и ретировался быстрее, чем того требовала простая вежливость.

«Проклятие», — буркнул орк на прощание, но в его голосе звучала не страх, а какая-то будничная досада, как от вечно протекающей крыши. Алексей только кивнул. Проклятия его интересовали в последнюю очередь. Его интересовали толстые стены, относительная изоляция и факт, что это было место. Точка на карте, которую можно было обозначить как «Начало» или «Конец». Неважно. Главное — точка, в которой можно было остановиться. Перестать быть движущимся объектом, преследуемым законом сохранения печали.

Он поставил саквояж на каменный пол, подняв облачко пыли. Воздух пах сыростью, древним камнем и тишиной — особой, густой тишиной долго нежилого пространства. Свет скупо пробивался через высокие, узкие окна, витражные стёкла которых были больше похожи на паутину из свинца и грязного стекла, чем на произведения искусства. Лучи выхватывали из полумрака летящую пыль да грубо отёсанные балки потолка.

Объект: архитектурное сооружение, тип — замок. Состояние: устойчивое физически, подавленное эмоционально. Диагноз: классическая посттравматическая немота места. Мысль пронеслась с катартической чёткостью. Старые профессиональные привычки, как и нервные тики, оказались живучими. «Идеально», — вслух произнёс Алексей, и эхо отозвалось с разных углов, будто поставив точку. Ничего лишнего. Никаких намёков на уют. Чистый лист, пусть и испачканный вековой грязью.

Осмотр подтвердил первое впечатление: запустение, но не разруха. Камень держался крепко. Лестница на второй этаж скрипела, но не прогибалась. Комнаты, многие из которых были заперты, сулили лишь пустоту и ещё больше пыли. В одной из башен он нашёл помещение, которое когда-то могло быть библиотекой: пустые, покоробленные влагой стеллажи упирались в сводчатый потолок, а в центре лежала груда трухи — всё, что осталось от книг. И там, посреди этого мёртвого царства бумаги, он впервые ощутил нечто иное.

Не звук. Скорее, нарушение тишины. Лёгкий, едва уловимый паттерн шороха, повторяющийся с интервалом в семь секунд. Как дыхание. Или как перелистывание страниц. Алексей замер, отключив эмоции, включив наблюдателя. Слуховая аномалия. Источник: не установлен. Характер: ритмичный, навязчивый.

— Контакт, — произнёс он тихо, протоколируя факт. — Я тебя слышу. Покажись.

Тень в углу, густая как чернила, колыхнулась. Из неё, будто выплывая на поверхность сознания, проступили очертания. Не скелет в саване, не кровавое видение. Полупрозрачная фигура старика в простом, поношенном камзоле. В руках — призрачный контур книги. Лицо — маска скорби. Алексей быстро сканировал: Визуальный фантом. Эмоциональный фон: тоска высокой пробы. Фиксация на объекте (книга). Вероятно, ключевая травма — утрата.

Призрак открыл рот. Звука не последовало, но в пространстве между ними возникло слово, отпечатавшееся в мозгу напрямую, облечённое в интонацию ледяного, безнадёжного вопроса:

…Глава?..

— Нет, — ответил Алексей, сохраняя нейтрально-профессиональный тон, будто на первом сеансе. — Я не твоя глава. Алексей. Новый хозяин.

Фантом, казалось, не услышал. Он повторил, и в этой ментальной вибрации уже была трещина:

…МОЯ глава?..

Алексей жестом обвёл тлен вокруг. — Видишь? Книг нет. Контекст утрачен. Твоей главы здесь нет.

Призрак посмотрел на груду трухи. Мерцание в его глазницах погасло, фигура стала расплывчатой, будто готовая раствориться от окончательной потери смысла. Это не было страшно. Это было больно наблюдать. Боль незавершённости, знакомая Алексею до тошноты.

Именно тогда его сознание, защищаясь, выбросило на поверхность осколок. Не память, а сенсорный обломок.

Вспышка. Сквозь запах пыли — едкий дух больничного антисептика. Сквозь холод камня — липкий холод оконного стекла в палате №7. Он стоял, уткнувшись лбом в это стекло, и смотрел, как ночной дождь за окном стирает мир. Сначала поплыли огни фонарей, расплылись в жёлтые пятна. Затем растворились контуры крыш. Потом исчезло само стекло, и осталась только серая, безформенная мгла. В ушах — ровный, неумолимый писк кардиомонитора, переходящий в тишину. В голове — единственная ясная мысль, лишённая даже отчаяния: «Всё. Конец гештальта. Больше нет ни больницы, ни города, ни меня в них». И когда он оторвался, как ему казалось,от стекла — под пальцами была шершавая, живая фактура камня.

Он моргнул. Перед ним снова был призрак, тлен и пыль библиотеки «Утёса». Но теперь сквозь призрачный запах древнего камня и пыли настойчиво пробивался едкий дух антисептика, а в ушах — не эхо замка, а ровный, неумолимый писк, обрывающийся протяжной прямой линией на мониторе.

Гештальт не закрылся. Он взорвался.

За несколько недель до того, как он купил замок, мир Алексея Медведева сузился до размеров палаты №7 и звука искусственной вентиляции лёгких. Его жена, Елена, лежала под стеклом отделения реанимации, её жизнь измерялась кривыми на экране и тиканьем капельницы. Он был кризисным психологом. Он знал все стадии принятия, все механизмы защиты психики. И он знал, что всё это — красивая ложь для тех, кто находится по ту сторону стекла. По эту сторону был только холодный пластик подоконника, в который он впивался лбом, и ночной дождь, стиравший за окном сначала огни, потом крыши, потом само стекло.

Он не мог помочь ей. Его профессия, его знания, его умение выстраивать фразы и находить опоры в сознании других — всё это оказалось бесполезным перед лицом машины, тихо и методично отключавшейся. Его мир, рациональный и структурированный, где магия существовала лишь в метафорах учебников по травме, треснул по швам. А когда она ушла — не с рыданием, а с тихим щелчком отключённого аппарата — от мира не осталось ничего, кроме гула в ушах и ощущения ледяного вакуума в груди.

Бежать было некуда. Работа превратилась в набор бессмысленных ритуалов. Город стал декорацией из картона и глянца. Он продолжал двигаться, консультировать, дышать — по инерции, подчиняясь закону сохранения печали, который теперь казался единственным подлинным законом мироздания. А потом, в один совершенно обычный вечер, возвращаясь из клиники по знакомому до тошноты маршруту, он свернул в переулок, которого не было на картах. Или он всегда там был? Воздух зарядился статикой, зазвенел в висках. И когда он вышел с другой стороны, мир был другим. Тем же, но… с добавкой. В воздухе висело напряжение, как перед грозой. Взгляды прохожих задерживались на нём чуть дольше, с любопытством и лёгкой опаской. А на стене обшарпанного дома висела табличка с изображением посоха и чаши, и подпись: «Маго-медик. Кризисные состояния. Порча и проклятия».

Он стоял и смотрел на неё, чувствуя, как внутри что-то щёлкает, как срабатывает запорный механизм. Его прежняя жизнь, его горе, его профессиональная броня — всё это было тюремной камерой. А этот новый, чужой, нелепый мир с его откровенной, грубой магией — был ломом в стене. Не спасением. Не исцелением. Просто — выходом. Другой точкой на карте. Чтобы перестать быть объектом, движимым инерцией скорби. Чтобы остановиться.

Покупка «Утёса» была не безумием. Это было логичное завершение. Крайняя точка маршрута бегства. Место, где можно было наконец позволить внутреннему вакууму совпасть с вакуумом внешним. И начать, возможно, с нуля. Или просто тихо раствориться в тишине толстых стен.

И теперь, глядя на призрака, держащего в руках призрачную книгу, Алексей понимал: раствориться не получится. Даже здесь, в самом конце карты, нашёлся кто-то, кто потерял больше, чем он. И этот кто-то смотрел на него пустыми глазницами, вопрошая о пропавшей главе.

Работа, подумал Алексей с горькой иронией, нашла его сама. Даже здесь, на краю света. Или особенно здесь.

— Ладно, — голос Алексея звучал немного придавленно, но твёрдо. — Диагноз ясен. Объективная реальность вторична. Ищем твою главу.

Он подошёл к груде трухи и опустился на колени. Призрак не приблизился, но его контуры стали более чёткими.

Алексей начал методично, почти механически разгребать прах. Он просто копался в пыли, изредка бросая короткие, лишённые всякой магии реплики в пространство. Прошло, наверное, с полчаса, когда его пальцы наткнулись не на рассыпающуюся труху, а на нечто плотное, упругое, похожее на кусок старой кожи.

Он осторожно извлёк находку. Это был уголок пергамента, тёмный, сморщенный, но невероятно прочный. На уцелевшей поверхности угадывались несколько выцветших строк причудливым шрифтом и часть иллюстрации — изгиб крыла, но не птичьего, а скорее, как у летучей мыши или... дракона. Он поднёс находку к скупому лучу света. Призрак мгновенно материализовался рядом, его форма сгустилась до почти плотной, а в глазницах вспыхнули две яркие точки-звёзды.

МОЁ?..

— Не знаю, — честно ответил Алексей, протирая пергамент о рукав. — Это всего лишь обложка. Или страница из середины. Текста, по которому можно найти главу, здесь нет.

Сияние в призраке погасло. Он потянулся прозрачной рукой к пергаменту, и его пальцы прошли сквозь него. Тоска, исходящая от существа, стала почти осязаемой.

...Значит, она всё-таки сгорела...

— Не факт, — возразил Алексей. Он разглядел в углу клочка маленький, едва заметный знак: стилизованную печать с изображением того же крыла и переплетёнными буквами «Л.К.». — Это не просто страница. Это экслибрис. Знак владельца. Если мы найдем библиотеку, из которой эта книга, мы сможем найти и её саму. Или хотя бы понять, о чём она была.

Он посмотрел на призрака. Тот смотрел на таинственную печать. Тишина в библиотеке, ещё минуту назад полная безнадёжности, наполнилась новым, сфокусированным ожиданием.

— Держись, старик, — тихо сказал Алексей, кладя пергамент в нагрудный карман. — Это уже что-то.

И тишина замка, впервые за многие годы, перестала быть абсолютной. Её нарушали шорох, сдержанное дыхание и тихий, невидимый диалог между тем, кто потерял книгу, и тем, кто потерял мир. Начиналась работа. Первый сеанс.