"Игнат мне признался!"

(Основано на реальных записках из личного дневника)

Раньше я думала, что, когда мне кто-то признается в любви, моя жизнь кардинально изменится в лучшую сторону. *ухмыляется*

25 января Вари не было в школе. С самого утра Игнат, пользуясь случаем, подсел ко мне. Игнат — мой друг-одноклассник, высокий, тёмноволосый, с интересным лицом — плоским, с большими родинками на широких скулах. На истории было особо скучно (впрочем, как и всегда), и ИгнатОр (Игнат Орлов сокращённо, так у нас его ребята звали) предложил переписываться. Ну, я согласилась.

В тот день Игнат был довольно нервным и каким-то торопливым, раздражённым, — он ёрзал на стуле и почти всё делал оживлённо. Я тогда много была с ним рядом и наблюдала его, а потому это особенно бросалось мне в глаза.

Перекинувшись со мной парочкой фраз о том о сём, он скоро предложил мне своего рода «правду или действие». Ну, вы знаете, эти самые задания: я тебе придумываю, как ты кричишь «Кукареку!» прилюдно, а ты меня спрашиваешь про всякие там секреты.

Вот и закончилась наша разминка, и Игнатор просил «честных ответов».

Мне нравилась его непредсказуемая манера вести дела! И меня теперь к нему так и тянуло, я чувствовала на себе влияние исходящей от него совершенно особенной тяги…

Почти сразу он спросил: «Как ты оцениваешь меня?»

Вопрос ну очень уж был некорректен. Я не поняла, что именно Игнат имел в виду, и решила уточнить: «По каким критериям?»

«20% — враг, 50% — друг, 70% — больше, чем друг», — последовал ответ.

Игнат делал мне знаки, намекая на скорый ответ, который он от меня ждёт, и наконец я смутилась и совершенно не знала, что ответить.

«50% — друг, а 70 — больше, чем друг, значит… — как ему ответить, да чтобы вышло честно и правдоподобно, но не прямо, а так уж, как-нибудь игриво?

И я написала: «60%».

Тогда Орлов снова вернул мне записку: «А ты уверена?»

«Да», — что ж, ответ был очевиден, но моё сердце сильно ёкало.

Игнат видимо подумал и, взяв ручку и усердно настрочив ещё несколько новых слов, вновь передал мне листок: «А ты хочешь знать моё мнение? Да/Нет».

«Ну, не знаю… хочешь, можешь сказать. Не хочешь… не говори.»

Я боялась продолжать это и позволять нашей с ним коммуникации зайти дальше, но и боялась оборвать. Я слишком втянулась, включилась в это — давно и сильно. Сильнее и крепче, чем дальше всё шло.

А Игнат нажимал на струну: «Только да или нет!»

И почему это у него выходило так умело и строго? Его напор влиял на меня, Игнат давил требовательно, не оставляя мне другого выбора. Только тот, какого он желал от меня добиться.

«Да», — ответила я.

По ходу переписки мы время от времени улыбались друг другу. В моменты, когда напряжение доходило до своего пика и постепенно спадало, уходя в необходимый, комфортный нам ноль.

«Я очень удивлён, что только 60%. Варя сказала, что ты...» — здесь стояло сердечков виде всем ясного символа, символа любви.

Я прочитала про себя, заикаясь на том самом слове, запечатлённом в картинке: «Ты... л-любишь меня на 80%. А я на 73%.» До страха горячее слово "любишь" разрешила я себе не сразу, не с первой попытки.

Тем не менее, со стороны моего ума-разума, что-то смешное звучало для меня в этих строках: «А это тебе тоже Варя сказала, или сам таки дошёл?» — тут же едко подумала я.

И душой вскипела:

— Слушай Варю больше! Я хотела сказать это в её присутствии, но раз уж так вышло… Неужели ты не видишь, что она всё ещё влюблена в тебя?!

— Нет… я не думал… — Игнат, похоже, искренне удивился.

Даже настроение между нами переменилось. Я чувствовала подступ нахлынувшей досады и злилась.

— По крайней мере по её поведению я этого не замечал… — продолжал оправдываться Игнат. — Неужели?..

— Да.

Я не верила его чистой наивности. В конце концов, они же как «встречались» в четвёртом классе, до моего прихода в гимназию. Варя сама мне рассказала с месяц назад, как была в Орлова влюблена, а он с ней гулял несколько раз, из жалости. Что-то тут, в этой истории, для меня ну никак не клеилось, и даже как своей лучшей подруге (ныне бывшей) я ей не верила.

Но урок истории тем временем шёл своим ходом: Зевнёва сказала списать схему со слайда, и я принялась за работу. А вот Игнат почему-то вдруг стал беспокоен.

Историчка всё диктовала и диктовала материал, я кое-как успевала записывать. Игнат протянул мне сверху донизу исписанный листочек. Всё это время я писала историю, а он писал мне.

Я непонимающе уставилась на него. Тогда Игнат обвёл ручкой одно разборчивым почерком выведенное предложение в самом центре. Однако в этом не было смысла, ведь это предложение — первое и единственное, что уловили мои глаза.

«Я тебя сердечко», — гласила надпись.

Сердечко — как "нравиться"? Нет-нет, оно сюда по смыслу не подходит; сердечко — как любовь. «Я тебя люблю».

Что ж, он мне признался. Всё шло к этому.

Я аккуратно сглотнула и попыталась дышать спокойно. Уже через мгновение я вновь уставилась в свою тетрадку с тупым выражением лица, что должно было изображать равнодушие.

Мне стало душно, не хватало воздуха, хотелось вздохнуть и дышать свободно, но никак не удавалось, и дыхание было неровно и загнанно. Зато душа моя и мысли летали, как на американских горках.

***

Игнат ждал, когда я соберу вещи. Ко мне подошла Дина, и мы, как ни в чём не бывало, начали болтать, поднимаясь на второй этаж. Игнат шёл рядом с нами.

Дина — моя близкая подруга; удивительно, но они с Игнатом кое-чем похожи. У Дины по две родинки на каждой щеке, как паучьим плетеньем разбросаны, и одна на шее, — и у обоих ребят родинки ярче и больше на правой стороне лица, да ещё цвета и формы такой, словно бы одной, общей породы. Они с Игнатом у нас в классе одни такие. Игнат и Дина, мальчик и девочка, — как будто бы двое зацелованных Богом.

Хотя я открою (всё-таки это мой личный дневник), что изначально меня такое очень смущало. И, в общем, не просто было к их родинкам привыкнуть, — я довольно брезглива, да и раньше попросту не встречала таких ребят. Эта особенность и близость их была мне в новинку.

Но, чем дальше в общении с Диной, её этот нюансик мои зоркие глаза всё больше теряли из виду. От неё исходили особенные, греющие душу доброта и тепло. И, однажды испытав подключение к её свету сердца, я уже не могла просто отойти от неё из-за каких-то там родинок на лице!

И, так, постепенно-постепенно, со временем мне сам человек и характер стали важнее. Думаю, что так оно в жизни и происходит: казалось бы, «глупые», «фу, противные!» родинки превращаются порой в славные и любимые.

С Игнатом, как ни странно, всё это искреннее сближение никак не происходило. И его родинки по-прежнему меня смущали, временами казались особенно неприятными и даже раздражали. Когда, например, Игнат называл нас с Диной грубым словом и смеялся...

Дину и Игната обоих травили. И изначально, я полагаю, именно из-за их очевидного отличия — заметных родинок на лице. Потом ещё, непременно, из-за черт характера: их слабости, неумения дать отпор и постоять за себя. От неумения сделать так, чтобы с ними считались. Ведь это и взрослому человеку бывает непросто, так куда уж ребёнку в начальной школе...

Тут уж их родители вмешались в меру своих убеждений: Игната даже перевели в параллельный класс. С Диной же было строже; и, если Игната могли травить больше за его слабость и характер, то Дина в начальной школе была ещё и явной пышечкой на фоне других детей. Она заедала стресс, это был замкнутый круг. А травила Дину больше всех, я узнала позже, самая «крепкая» в нашем классе, Ксюша. Для Дины она была, печально, как подруга, и Дина ей покорно прощала издёвки и наглость. Терпела годами.

Я пришла к ним в пятом классе в числе пяти новеньких и попала в готовую, уже сложившуюся среду. Волей-неволей должна была подстраиваться под их правила, считаться с местными «лидерами мнений».

В ту памятную пятницу мы с Диной (Игнат шёл позади нас) подошли к 204 кабинету и, обнаружив, что урок литературы не там, двинулись в обратном направлении.

— Стой, — сказал Игнат.

Я остановилась. Душа ушла в пятки, сердце пусто и глухо билось. Одна только фраза вернула меня в состояние страха: я стояла беззащитная, один на один с парнем, который только что признался мне в чувствах. И подруга, казалось очевидным, уже никак не могла защитить меня от происходящего.

Вот тебе и хаос, и абсурд в моей жизни. Моей личной жизни.

Я вся тряслась внутри и тихо трепетала.

— Да нет же, Света; иди, а я с Диной поговорю. — Игнат остановился между рекреациями.

Я вопросительно посмотрела на Дину. Но она, к моему большому удивлению, согласно закивала Игнату.

Мне ничего не оставалось, кроме как уйти. В принципе, я догадывалась, о чём Игнат так хотел поговорить с Диной… (До этого он сказал, что хочет поговорить со мной наедине после уроков, без Дины.)

Уж не знаю, как именно они там говорили (хотя мне казалось, я слышала наезды со стороны Игната), да только Дина зашла в класс какая-то не такая, без улыбки и печальная.

Я подошла к Орлову:

— Что такое? О чём ты с ней говорил? — тон моего голоса, обеспокоенный и строгий, думаю, сказал ему всё за меня.

— Да ничего, — отвечал он преспокойно. — Сказал ей, что, когда к людям так клеишься, это их напрягает, и чтобы она от тебя отстала.

Я тут же представила, как это было: «Дина, отстань от Светы! Ты её достала». Ещё той самой интонацией Игната… громкой и густой, утвердительной, с кичливым раздражением в голосе. У него это выходило очень уж некрасиво; так он напоминал мне своего старшего брата Григория, популярного среди девчонок старшеклассника, шумного и весёлого, — сразу казался грубее обычного и старше. Думаю, Игнат многому от него научился, и не одному столь хорошему… Вообще два брата были очень похожи, и старший, к тому же, мне весьма привлекателен.

«Заткнись, Дина!», «Дина, вали» и прочая грубость, — брошенная зло или произнесённая повседневным тоном. Дурное не в отношении меня, но даже в адрес моей подруги. Сожалею, — я слышала от Игната подобное не раз. И я в том числе говорила, как это грубо и что с ней так вести себя нельзя. С любым человеком нельзя!

Мне в Игнате это никогда не нравилось; ему почему-то это было можно, он позволял себе плохие вещи, хамство. Взять только историю, когда он девочке-однокласснице совсем не давал прохода, много раз настойчиво спрашивая, что же именно та делала в женском туалете, зачем вообще туда ходила. Я была свидетельницей самых разных случаев.

Как я уже писала раньше, Игната самого в началке буллили. И потом ещё, как минимум в пятом, — мальчики нашего класса; а он и утверждался на слабых.

Я испепелила Игната взглядом и поспешила к Дине. Она сидела за партой, положив голову на руку. Сидела, как обычно сидит, когда у неё сильнейший душевный упадок.

— Дина, что он тебе сказал? Всё хорошо?

— Да, всё хорошо… — Увидев моё обеспокоенное лицо, она улыбнулась. Какой-то безучастной была её улыбка… И я забеспокоилась ещё больше.

Но сработал исправно мой защитный кокон: убедив себя, что Дина и сама со всем этим разберётся, я попросту решила не вникать, чтобы и у меня настроение не испортилось.

Я открыла окно, и на меня тут же подул поток свежего холодного воздуха вместе со снегом. Мгновенно взбодрившись, я быстро закрыла окно.

Всё это наблюдал Игнат, сидевший рядом на подоконнике. Но прозвенел звонок, и я пошла к себе за парту. Ко мне подсела Ксюшка, и мы весело провели последний урок.

***

После урока Игнат ждал меня у кабинета. Дождавшись, когда мы попрощаемся с Диной, он сказал:

— Пойдёшь со мной в кафе во вторник, после уроков? — Он выждал значительную паузу, наблюдая за моей реакцией. — Пойдёшь пообедать со мной в кафе перед волейболом? — повторил он настойчиво. — Я… всегда хожу туда во вторник.

Я прямо так и выпала из реальности от шока. Но об этом потом.

— А что за кафе? — не думаю, что у меня хорошо получалось играть спокойствие.

— Ну, знаешь такой магазин «Мечта»?

— А-а, конечно!

— Вот, там рядом кафе…

— «Помидор»?! Пиццерия «Помидор»? — я слишком оживилась, вспомнив любимую сеть.

— Ну… там рядом с…

— «Помидор»?

— Да, «Помидор», — наконец сказал Игнат.

Повисло краткое молчание.

— Пойдёшь? — спросил Игнат.

— Ну, не знаю…

Я пребывала во внезапной растерянности.

— Так, пойдёшь или нет? — начинал давить Игнат.

— Ну… да. Мне всё равно нечем себя занять перед волейболом, — добавила я поспешно, чтобы хоть немного снизить значимость момента.

Я уже видела, как наяву: мы с Игнатом заходим в пиццерию, садимся за один из столиков… друг напротив друга. В «Помидоре» никого из посетителей больше нет, только мы вдвоём. Мы с Игнатом вдвоём! Приглушённый свет… расслабляющая музыка... Молчим. Неловко, — отвожу взгляд. Нам приносят меню. Игнат заказывает нам две пиццы.

Следующий отрывок-продолжение: Игнат отрезает кусочек пиццы, кладёт мне на тарелку... и, наклонившись к столу поближе, глядит в мои глаза… Первый поцелуй!..

Передо мной вновь возникло улыбающееся, смазливо-любезно-противное, странное, с этими неприятными мне родинками лицо Игната, накладывающего мне пиццу.

«О ужас! Зачем я согласилась?! Зачем?!»

Но было поздно:

— Хорошо, — прервал мои мысли голос Игната из реальности.

Он, довольный, спокойно развернулся и пошёл. Но я всё никак не могла оправиться и так и стояла на месте: ноги были, как отмёрзшие...

***

Вскоре я уже была дома. И, так как Дине я, конечно, ничего не сказала, мне нужно было срочно этим поделиться с мамой. Тем более что я уже почти наверняка не собиралась идти и заранее терзалась душевно, как мне стоит правильно отказаться от такого рода предложения. Как же всё так внезапно на меня навалилось!

Было заметно, что я очень счастлива. Ну слишком хорошее настроение! — поющая, кипящая буквально душа.

— Мама, меня Игнат позвал в пиццерию во вторник! Что мне делать?! — восторженно прошептала я, поймав маму в полутёмном коридоре, — мы с ней скрывали от слуха папы всякие такие, любопытные девичьи вещи.

Мама загадочно улыбнулась.

И я в очередной раз представила себе это. Два двенадцатилетних подростка (две мелких шестиклашки) — парень и девушка (две тупых малолетки, как сказал бы мой старший брат) вместе идут в пиццерию. Ведь все, все подумают, что мы встречаемся! И что это — свидание.

«Блин! он рили позвал меня на свиданку?.. Правда?»

(Да, Света, так и есть. А то что ещё это может быть?!)

И я чувствую, что мои щёки жутко краснеют, и я начинаю стесняться.

— Не волнуйся! — мама мне подмигивает.

И мне так приятна одна только мысль обо всём этом! «Дурачок!» — улыбаюсь я.

Беря за руку, мама возвращает меня в мир реальный из мира облаков. Она видит свою дочь — и уже прекрасно всё понимает, — на то она и моя мама!

— До вторника ещё есть время. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Это «мы» успокаивает меня.

— Но на будущее… ты должна сама выбирать, когда и куда, с кем пойдёшь, — настоятельно замечает мне мама. — А не так, что он тебя только позвал, а ты, рада-радёшенька, всё на свете позабыв, так сразу и побежала!

— Мам, он просто предложил! — тут же возмущаюсь я, прежде, чем она успевает договорить, — во вторник, потому что волейбол начинается в четыре, а…

— Ладно, ладно! — перебивает меня мама. — Просто знай!

И снова я блаженно прикрываю глаза, думая о вторнике. Но немного стыжусь этого — такой уж возраст — влюблена, но стесняешься признаться себе и другим в этом… Да и Игнат… Ой, стрёмненько!

***

Никакого свидания не состоялось! Мы с Игнатом не встречаемся! Ничего подобного.

И вот, почему: буквально в понедельник, за день до назначенной даты, нам напрочь отменили волейбол. Всё. Ничего не будет.

Игнат смеялся, говоря об этом. Но я видела — смех ни каплей не скрыл его настоящего стыда и неловкости передо мной. Всё вышло из него глупо и натужно; сам пошутил — сам посмеялся.

Игнат пытался внушить мне, что я повелась на его «розыгрыш», поверила почём зря, купилась… Шутка, ахахах, смешно!..

Я не верю, что он стал бы меня вот так глупо разыгрывать. Слишком сложно, муторно — и для чего? Ради Вари? — вздор полный, даже для неё такое — уже слишком. Тут со скуки, скорее. Тем более извечные, с самого пятого класса, стремления Игната ко мне, постоянные обращения и знаки внимания не могли мне лгать.

Мои чувства сказали мне, что он сам был очень удивлён новостью об отмене. Перенести дату и позвать меня снова, настаивать он, вероятно, не решился. Или, может быть, это я так его оправдываю, а он всё же… Да это уже и неважно!

Главное то, что теперь я решила. Допытываться, доискиваться, где там у Игната истинная правда и что он думает обо мне на самом деле, чего действительно хочет — да нужно ли это? Мне-то это зачем? Пусть сами там с Варей и разбираются! Странные оба!

Кто-то может подумать, что он просто злорадный, нехороший парень, да другие сверх того прибавят — лицемер и бездушный эгоцентрик. А я сама, если хотите, держусь вот какого мнения: просто кишка тонка. Не мой вариант.