"Капитан" Призрачный Гонщик

Призрак на шоссе

Вот скажите мне, что может быть скучнее смерти? Я серьёзно. Лежать себе в могиле, слушать, как черви твои останки доедают, скучать по ветру в лицо и по вою восьмицилиндровой симфонии под капотом. Ад? Рай? Да ну их. Меня и там, и там ждала бы одна и та же тоска: расписания, правила, вечные указатели «Стой» и «Уступи дорогу». Не для меня это.

Я умер как жил — с педалью в полу и с идиотской ухмылкой на всю рожу. Семеро копов на «Королевах» с сиренами — это вам не хухры-мухры, это признание! А тот прыжок с обрыва… Ах, как это было! На секунду я почувствовал, что могу лететь вечно. Ан нет. Приземление, скажу я вам, получилось так себе. Жестковатое.

Но, как выяснилось, смерть — это не конец маршрута. Это так… технический перерыв. Особенно если ты отчаянный козёл, которому в жизни всегда было мало драйва.

Я скучал. Страшно. Пока однажды не почувствовал её. Скорость.

Не ту, что у какого-нибудь очкарика на самокате под горку. А настоящую. Грязную, пахнущую жжёной резиной и низкооктановым бензином. Дрожь асфальта под колёсами литых дисков. Дикий, неистовый рёв мотора, рвущего ночную тишину на клочки.

Это был зов. Как стук в дверь к алкоголику, у которого закончилась выпивка. Я не мог не откликнуться.

И вот я здесь. За рулём своего старого доброго «Грана». Точнее, его призрака. Ford Gran Torino ’72. Металл, сталь и ярость, обёрнутые в ядовито-зелёный цвет. Он теперь тоже светится изнутри лёгким голубоватым свечением, прямо как я. Наш с ним личный тюнинг для загробной жизни.

А передо мной — три современных железяки. Японец, навороченный, как бордель якудзы. Шумный, мигающий неоновыми полосками, и из его динамиков несётся какая-то электронная дребедень, которую они называют музыкой. За рулём — пацан в бейсболке задом наперёд, он орёт что-то своему навигатору.

Они гоняют тут, на каньонном шоссе. Моём шоссе. Том самом. Но гоняют как-то… по-деловому. Без души. Без фанфаронства.

Не могу такое терпеть.

Я выкатываюсь из тьмы, мой «Гран» материализуется прямо перед ними, как кошмар из семидесятых. Я включаю дальний свет — не свет, а два призрачных прожектора, пронзающих ночь.

Пацан в бейсболке дёргается, его машину слегка заносит. Я слышу его приглушённый вопль: «Ё-моё! Откуда он взялся?!»

А я уже рядом. Опускаю стекло — привычка, от которой даже после смерти не избавиться. Моя полупрозрачная физиономия, освещённая мерцающей панелью приборов, поворачивается к нему. Я широко ухмыляюсь.

— Эй, красавчик! — кричу я, заглушая рёв его мотора одним только голосом своего V8. — Гонки на выживание устраиваем? Я играю!

Я жму на газ. «Гран» отвечает мне срывающим с души рёвом. Я ухожу вперёд, даю им подумать, что они могут меня догнать. Они, конечно, пытаются. Их фары в моём заднем стекле — как глаза напуганных зверьков.

Поворот. Мой поворот. Я вхожу в него на грани, с лёгким заносом, чувствуя каждой молекулой своего призрачного тела, как шины вгрызаются в асфальт. Они же тормозят, сбрасывают, боятся.

Я позволяю им поравняться со мной. Снова опускаю стекло. Пацан смотрит на меня глазами, полными ужаса и невероятного восторга.

— Слышь, передай своему железяке, — ору я ему, — что двигатель внутрь ставят, а не на магнитолу клеят! Понял? Техника, она чувствует!

Я жму по газам в пол и улетаю вперёд. Впереди — старый аварийный тоннель, который давно закрыли и забыли. Для меня-то он всё ещё открыт. Я бросаю последний взгляд в зеркало заднего вида, на их ошалевшие рожи, и влетаю в темноту. Моё свечение гаснет, «Гран» растворяется в воздухе, становясь снова лишь воспоминанием.

Тишина. Лишь потрёпанный ветром и скоростью асфальт да далёкий, замиравший рёв японских моторов.

А я смеюсь. Смеюсь так, что у меня скулы сводит. Вот оно! Вот ради чего всё это! Ради этого момента, этой погони, этого дурацкого, ни на что не похожего кайфа!

Смерть? Да это всего лишь ещё один вираж. А я, Виктор «Капитан» Капитанцев, проходил их все. И проходить буду. Вечно.

Потому что я только что начал гонку.

Я растворялся в ночи, оставив за спиной клубки резинового дыма и пару стритрейсеров с подорванной психикой. Кайф! Но долго почивать на лаврах не получилось. Такая вспышка энергии — штука затратная. Снова потянуло в тусклость, в тихий угол небытия, где я обычно коротаю время между своими выходками.
Но не в этот раз.
Почувствовал я… зов. Слабый такой, едва уловимый, как запах бензина из канистры, что трижды проехала в багажнике. Но родной. Кровный.
Понесло меня, как щепку в потоке, через спящий город. Улицы сменились переулками, новостройки — старыми частными домиками с покосившимися заборами. И вот он — гараж. Не стерильный бокс, а настоящий, пахнущий машинным маслом, пылью и прошлым. Моё нутро ёкнуло.
Внутри копошился паренёк. Очкарик, худой, в засаленной футболке. Руки в царапинах, лицо испачкано. И всё бы ничего, но он… он возился с «восьмёркой». С ВАЗ-2108. Жёлтой, местами ржавой, но с явными попытками хоть как-то за ней ухаживать. Рядом на табуретке лежали мои вещи. Тот самый шлем, в котором я летел с того самого обрыва. И перчатки. Кожаные, потёртые, с выгоревшими на солнце пятнами.
Он нащупал что-то под сиденьем, достал мою заначку — старую, потрёпанную фотографию. На ней — я, молодой, красивый, до неприличия, обнимаю свой «Гран» на фоне этого же гаража. А на обратной стороне — корявая надпись, выведенная рукой моей Машки: «Витек, только домой возвращайся. Целую.»
Женя (я уже как-то интуитивно знал, что его зовут Женя) смотрел на фото, и на его лице было столько тоски, столько непонятой всеми жажды чего-то настоящего, что у меня, у бестелесного призрака, сердце (или то, что от него осталось) сжалось.
— Ну и что ты за музей тут устроил, внучок? — пробурчал я мысленно, наблюдая, как он тщетно пытается оживить двигатель. — Ключ крутишь, а молиться надо! Слышишь, как карбютор захлёбывается? Он же плачет!
Он вышел из машины, пнул резину в бессилии и сел на старый ящик из-под инструментов, опустив голову на руки. Отчаяние от него так и валило паром.
Вот тут-то я и не выдержал. Нельзя же просто смотреть, как твой наследник сдаётся! Да ещё и с такой машиной! Это ж не железо, это почти член семьи, чёрт возьми!
Я собрал всю свою волю, всю тоску по этому миру, всю любовь к этому запылённому гаражу. Это было похоже на глубокий вдох перед прыжком. Только вдыхал я не воздух, а самую суть этого места: запах бензина, вкус металла, тепло от лампочки под потолком.
Свет в гараже померк, затем замигал, как на дискотеке. Инструменты на стене задрожали и зазвенели. Женя резко поднял голову, глаза за стёклами очков стали круглыми-круглыми.
Я материализовался не сразу. Сначала это была только дымка у старого верстака. Потом контуры стали чётче. Ботинки, джинсы, кожаная куртка. Руки, скрещённые на груди. И наконец — моя довольная рожа.
Я стоял, прислонившись к крылу своего призрачного «Грана», который проступил сквозь стонущий от старости «Москвич» соседа, как кошмарный мираж. Я был полупрозрачным, от меня исходило лёгкое синее свечение.
Женя не дышал. Кажется, он даже мигать перестал.
Я подождал пару секунд для драматического эффекта, а потом широко ухмыльнулся.
— Что, парень, подсевший аккумулятор — это самое страшное, что видел в жизни? — раздался мой голос, глухой и будто доносящийся из старого радиоприёмника. — Да ты садись, пристегнись. Сейчас дедуля тебе такое покажет…

Я стоял, освещённый собственным голубоватым свечением, и наблюдал, как мой внук медленно, очень медленно сползает с ящика на цементный пол гаража. Зрелище, честно говоря, было комичное. Рот открыт, глаза выпучены, дышит так, словно только что отбил все тридцать три зубных у кого-то из Муромских.

— Ты… ты… — он попытался что-то сказать, но из горла вырывался только хриплый шёпот. Он ткнул пальцем в мою сторону, и палец этот дрожал, как лист на ветру.

— Я, — подтвердил я кивком и сделал шаг вперёд. Мои кожаные ботинки не издали ни звука. — Тот самый. Виктор. Твой дед. Хотя, погоди, какая там у меня кличка была… А, да! «Капитан»! Звали меня Капитан.

Я подошёл к своему «Грану» и похлопал его по капоту. Рука чуть не прошла насквозь, но я сконцентрировался, сделал образ плотнее. Под пальцами ощутил знакомую шероховатость краски.

— А это мой верный корабль. «Колесо вечности», я его зову. Красавец, а? Не чета этой кастрюле твоей, — я кивнул на «восьмёрку».

Кажется, мои слова немного встряхнули Женю. Он моргнул, наконец, и сглотнул.

— Ты… призрак? — выдавил он.

— Остроумно! — рассмеялся я. — Пять лет в университете, я смотрю, не прошли даром. Конечно, призрак! Самый что ни на есть настоящий. С ревом мотора вместо стонов и с выхлопной трубой вместо цепей.

Я оглядел гараж, и гордость распирала мою призрачную грудь. Всё было на своих местах. Тот же верстак, заляпанный краской, те же старые календари с девчатами на стенах, тот же запах — смесь бензина, металла и старого дерева.

— А это место… — я обвёл рукой вокруг. — Это мой порт приписки. Моя бухта. Без него я там, на шоссе, как перышко на ветру — порывом вынесло, порывом и унесло. А тут… тут я подзаряжаюсь. Воспоминаниями. Запахами.

Я подошёл к стене, где висела та самая фотография, которую он только что держал в руках.

— Машка моя… — я потянулся к ней пальцем, но не коснулся, боясь смахнуть пыль веков. — Красотка, а? Это она тебя, очкарика, потом родит. Мою кровиночку.

Я обернулся к нему. Он всё ещё сидел на полу, но уже не смотрел на меня как на инопланетянина. В его взгляде читался дикий, непередаваемый интерес. Любопытство пересилило страх. Хорошая черта. Полезная.

— Так что, — я снова ухмыльнулся. — Раз уж ты меня вызвал, по всей видимости, своим душевным стенанием над карбюратором, значит, так тому и быть. Правила простые: ты меня не достаёшь дурацкими вопросами вроде «каково это — быть мёртвым?», а я… а я сделаю из тебя человека. Ну, или хотя бы научу эту консервную банку заводиться с пол-оборота. Договорились?

Я протянул ему руку. Она светилась в полумраке гаража.

Женя посмотрел на мою руку, потом на своё грязное пальто, потом снова на руку. Он колебался секунду, а потом медленно, нерешительно поднял свою и… прошёл сквозь мою ладонь. По его руке пробежала лёгкая дрожь, словно он сунул палец в статическое поле.

— Ага, — смущённо ухмыльнулся я, отдергивая руку. — Об этом я забыл. Ну, сойдёт и так за рукопожатие. Вставать собираешься, пилот, или мы отсюда будем ползать по-пластунски?

Он поспешно вскочил на ноги, отряхнулся, поправил очки.

— Женя, — выдохнул он наконец. — Меня Женя зовут.

— Знаю, — сказал я и подмигнул ему. В прямом смысле. Мой глаз на мгновение погас, а затем снова вспыхнул голубым светом. — Я ж дед. Мне положено знать. Ну что, Женька, показывай, что у тебя с этой копейкой на колёсах случилось. А то я скучаю по нормальной работе руками.