"Леди-Следователь для Инквизитора"

Ночь. В монастыре Инквизиции, этом каменном сердце веры и страха, все спали. Или, по крайней мере, так казалось.

Тишина, густая и вязкая, кралась по коридорам и лестницам, отражаясь эхом от вековых камней, словно шепот давно умерших грешников.

Каждый шорох, каждый скрип половицы казался здесь зловещим предзнаменованием, а тени, отбрасываемые лунным светом, проникающим сквозь узкие окна, танцевали на стенах, принимая причудливые, пугающие формы.

В келье сестры Маргариты было темно и тихо. Слишком тихо. Воздух, казалось, сгустился, наполнившись чем-то тревожным, почти осязаемым. Это было не просто отсутствие звуков, а гнетущее молчание, предвещающее беду.

Будто темная тень, невидимая, но ощутимая, нависла над постелью молодой послушницы, притаившись в ожидании.

Маргарита спала неспокойно. Ее дыхание было прерывистым, а тонкие брови сведены в мучительной гримасе. Во сне ей мерещились всякие ужасы: шепот демонов, лица, искаженные болью, пламя, лижущее небеса.

Она металась, пытаясь вырваться из кошмара, но невидимые путы держали ее крепко. Холодный пот выступил на лбу, а сердце колотилось в груди, как пойманная птица.

Внезапно, с резким, судорожным вздохом, она распахнула глаза.

Темнота кельи не рассеялась, но теперь она казалась еще более плотной, почти живой. Маргарита лежала, не двигаясь, пытаясь понять, что ее разбудило. Кошмар? Или что-то еще? Ее взгляд метался по комнате, пытаясь различить хоть что-то в кромешной тьме...

Вдруг, из самого сердца мрака, до нее донесся звук. Едва слышный, но от этого еще более пробирающий до костей. Скрип. Не скрип старой мебели, не скрип ветра в окне. Это был звук, похожий на то, как что-то тяжелое и влажное волочится по полу.

Сердце Маргариты замерло, а затем вновь забилось с удвоенной силой. Страх, холодный и липкий, сковал ее. Она попыталась крикнуть, но голос застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип.

Скрип повторился, на этот раз чуть ближе. И вместе с ним - едва уловимый, но отчетливый запах. Запах сырой земли и чего-то еще… чего-то сладковато-приторного, от чего желудок скрутило в болезненный узел. Запах смерти.

Маргарита зажмурилась, пытаясь убедить себя, что это всего лишь сон, продолжение кошмара. Но холод, пронизывающий ее до костей, и этот ужасный запах были слишком реальны.

Она медленно, с трудом, открыла глаза. И в этот момент, в самом центре кельи, там, где еще секунду назад была лишь непроглядная тьма, она увидела… силуэт. Высокий, бесформенный, он медленно двигался, словно сотканный из самой ночи....

Девушка хотела закричать, но из ее горла вырвался лишь слабый, жалобный стон. Силуэт остановился. И тогда, из его глубины, до нее донесся шепот. Не слова, а лишь набор шипящих, нечеловеческих звуков, от которых кровь стыла в жилах.

Это был не сон. Это был кошмар, ставший явью. И она знала, что она не одна в этой келье.... И что то, что пришло к ней, не принесет ничего, кроме ужаса и смерти.

Ее глаза расширились от невыносимого страха, когда она почувствовала, как холод, исходящий от этого бесформенного "нечто", проникает сквозь тонкую ткань ее ночной рубашки, пробираясь до самых костей. Воздух вокруг нее стал ледяным, и каждый вдох обжигал легкие.

Силуэт, казалось, вырос, заполнив собой все пространство кельи, и теперь Маргарита видела не просто тень, а нечто, обладающее зловещей, почти осязаемой плотностью.

Шепот усилился, превратившись в низкое, гортанное бормотание, которое, казалось, исходило не извне, а изнутри ее собственной головы, сводя с ума. Слова, если это были слова, были чуждыми, древними, полными злобы и отчаяния.

Они вились вокруг нее, как ядовитые змеи, обвивая ее разум, пытаясь проникнуть в самые потаенные уголки ее души.

Маргарита попыталась отвернуться, закрыть глаза, но ее веки словно приросли к коже. Она была прикована к этому зрелищу, к этому ужасу, который медленно, но верно приближался. Она чувствовала, как ее рассудок начинает ускользать, как тонкая нить, связывающая ее с реальностью, вот-вот оборвется.

И тут, сквозь пелену страха, она увидела.

В самом центре бесформенного силуэта, там, где, казалось, должна быть пустота, вспыхнули два огонька. Не яркие, не горящие, а тусклые, тлеющие, словно угли в давно потухшем костре. Но в их глубине таилась такая бездонная, древняя злоба, что Маргарита почувствовала, как ее душа сжимается от ужаса.

Это были глаза. Глаза, которые видели слишком много, глаза, которые несли в себе проклятие веков...

Они смотрели прямо на нее, проникая сквозь ее плоть, сквозь ее кости, прямо в ее сердце. И в этом взгляде не было ни жалости, ни любопытства, только холодное, безжалостное предвкушение. Предвкушение боли. Предвкушение страданий и мук.

Маргарита почувствовала, как ее тело начинает неметь. Руки и ноги стали тяжелыми, словно налитыми свинцом. Она хотела пошевелиться, убежать, но не могла. Она была парализована страхом, пригвождена к постели невидимой силой.

Шепот достиг своего апогея, превратившись в пронзительный, нечеловеческий вой, который, казалось, разрывал саму ткань пространства. Келья наполнилась этим звуком, и несчастная жертва почувствовала, как ее барабанные перепонки вот-вот лопнут.

И в этот момент, когда ее разум был на грани безумия, а тело отказывалось повиноваться, она увидела, как из бесформенного силуэта медленно, словно из тумана, вытянулась рука...

Не человеческая рука, а нечто длинное, костлявое, с неестественно длинными, скрюченными пальцами, заканчивающимися острыми, черными когтями.

Она медленно, неумолимо потянулась к ней. Маргарита попыталась отшатнуться, но ее голова была прикована к подушке. Она чувствовала, как холодные, мертвые пальцы приближаются, как они вот-вот коснутся ее.

Последний, отчаянный крик застрял у нее в горле. Она закрыла глаза, ожидая неизбежного. Ожидая прикосновения, которое, она знала, принесет с собой не просто смерть, а нечто гораздо худшее. Нечто, что навсегда поглотит ее душу, оставив лишь пустую оболочку.

Когда кончики когтей уже почти коснулись ее лица, она почувствовала, как ее сознание начинает меркнуть, погружаясь в бездонную пропасть тьмы. Последнее, что она услышала, был тихий, торжествующий шепот, который, казалось, проникал в самые глубины ее существа, обещая вечные муки.

Затем наступила тишина. Глубокая, абсолютная тишина. И только холодный, приторный запах смерти остался витать в воздухе кельи сестры Маргариты, смешиваясь с ароматом ладана, который, казалось, теперь лишь подчеркивал зловещую пустоту.

Лунный свет, проникавший сквозь узкое окно, больше не танцевал на стенах, а застыл, словно испуганный свидетель, освещая лишь пылинки, медленно оседающие в неподвижном воздухе.

Утро пришло, как всегда, с первыми ударами колокола, призывающего к утренней молитве.

Монастырь пробуждался медленно, неохотно, словно старый зверь, выходящий из спячки. Сестры, закутанные в грубые рясы, сонно брели по коридорам, их шаги эхом отдавались от каменных стен.

Никто не заметил, что одна из келий оставалась погруженной в неестественную тишину, что из-за ее двери не доносилось ни звука, ни шороха...

Когда сестра Агнесса, старая, морщинистая монахиня, отвечающая за порядок в женском крыле, подошла к келье Маргариты, чтобы разбудить ее, она почувствовала неладное. Дверь, обычно приоткрытая, была плотно закрыта. И от нее веяло холодом, пробирающим до костей, несмотря на то, что в коридоре было относительно тепло.

Агнесса постучала. Раз, другой, третий. Тишина.

- Сестра Маргарита? Вы слышите меня? Время утренней молитвы! - ее голос, обычно строгий, теперь звучал неуверенно.

Ответа не последовало. Только гнетущая тишина, которая, казалось, поглощала все звуки. Предчувствие беды, холодное и липкое, сдавило сердце старой монахини. Она попыталась открыть дверь, но та оказалась заперта изнутри.

- Господи помилуй! - прошептала Агнесса, перекрестившись. Она поспешила к настоятельнице, ее старые ноги едва не подкашивались от страха.

Через несколько минут к келье Маргариты подошла настоятельница, мать Элеонора, в сопровождении двух крепких монахов. Ее лицо, обычно спокойное и невозмутимое, было бледным, а глаза настороженно сузились.

- Выломайте дверь! - приказала она, ее голос звучал твердо, но в нем слышались нотки тревоги.

Монахи, не говоря ни слова, принялись за дело. Деревянная дверь, хоть и старая, сопротивлялась, но под их натиском вскоре поддалась, с громким треском отлетев от косяков.

В келье царил полумрак. Утренний свет, проникавший сквозь разбитое окно, лишь подчеркивал зловещую атмосферу. Воздух был тяжелым, пропитанным тем самым приторным запахом, который сестра Агнесса почувствовала еще у двери.

Настоятельница и монахи вошли. Их взгляды сразу же упали на кровать.

Сестра Маргарита лежала на спине, ее тело было неестественно выгнуто, а глаза широко распахнуты и устремлены в потолок, словно она видела нечто ужасное в последние мгновения своей жизни.

Лицо ее было искажено гримасой невыносимого ужаса, а рот приоткрыт в беззвучном крике. Кожа ее была мертвенно-бледной, почти синей, а на шее виднелись странные, темные пятна, похожие на следы от удушения, но слишком широкие и расплывчатые, чтобы быть от человеческих пальцев.

Но самым страшным было не это.

На груди Маргариты, прямо поверх ее ночной рубашки, лежала… черная роза. Не живой цветок, а нечто, вырезанное из какого-то темного, неизвестного материала с острыми, словно лезвия, лепестками.

Она была абсолютно черной, поглощающей свет, и от нее исходил тот самый приторный, тошнотворный запах, который теперь казался невыносимым.

Мать Элеонора застыла на пороге, ее руки, сжимавшие четки, дрожали. Она видела многое за долгие годы служения в Инквизиции, но такое… такое не поддавалось никакому объяснению. Это не было похоже на обычную смерть, ни на убийство, ни на болезнь. Это было нечто иное, нечто, что несло в себе отпечаток чего-то древнего и зловещего.

Один из монахов, отец Томас, человек суровый и прагматичный, подошел к кровати. Он осторожно, стараясь не прикасаться к телу, наклонился над Маргаритой. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало смесь отвращения и недоумения.

- Мать настоятельница, - произнес он хриплым голосом. - Тело… оно холодное. Словно лед. Но нет никаких признаков насилия, кроме этих… пятен на шее. И эта… роза. Что это?

Мать Элеонора медленно подошла к кровати, ее взгляд был прикован к черной розе. Она протянула дрожащую руку, но остановилась, не решаясь прикоснуться.

- Это не от мира сего, - прошептала она, ее голос был едва слышен. - Это знак. Знак того, что в наши стены проникло нечто… темное. Нечто, что не боится ни Бога, ни Инквизиции.

Томас поднял голову, его глаза встретились с глазами настоятельницы. В них читалось одно и то же - страх. Страх перед неизвестным, перед силой, которая могла проникнуть в самое сердце обители веры и оставить после себя лишь ужас и смерть.

- Мы должны сообщить Инквизитору, - сказал он, его голос стал тверже, словно он пытался заглушить внутренний трепет. - Только он сможет разобраться в этом.

Мать Элеонора кивнула.

- Позовите Лидию. О смерти ее сестры я сообщу сама. А вы напишите Инквизитору.

Ее взгляд все еще был прикован к черной розе. Она чувствовала, как холод проникает в ее душу, предвещая грядущие испытания.

Это было только начало. Начало чего-то ужасного, что грозило поглотить их всех. И в этот момент, глядя на безжизненное тело молодой послушницы, она поняла, что в монастыре Инквизиции появился новый, неведомый враг.

Враг, который не оставит следов, кроме запаха смерти и черной розы. Враг, который, возможно, уже выбрал свою следующую жертву....