"...но помни камни!"

...Кошмарность ходов под землею,

Расселин, впадин и пещер,

И храмы в диких подземельях,

Чей странен сказочный размер.

К. Бальмонт

Зачем влечет вас эта тишина,

Зловещая, звенящая капелью?

Л. Щипахина

Вы любите Новый год? Лично я - не очень. Вы спросите: «Почему?», на что я вам отвечу, что толком не знаю сама. Если бы над этим вопросом со мной работал психолог, то одно из первых его предположений - тянущаяся из далёкого детства цепочка неприятных воспоминаний, с этим праздником связанных – было бы недалеко от истины.

Будучи совсем маленькой, я очень хотела увидеть живого Деда Мороза, но зловредный старикан был неуловим. Он почему-то появлялся именно в тот момент, когда меня отправляли спать. Поутру я неизменно расстраивалась, что снова его не застала, и в качестве утешительного приза забирала из-под ёлки оставшиеся от его посещений конфеты, которые мне полагалось есть по одной в день, и иногда игрушки, с которыми нужно было играть очень осторожно, чтобы не испортить.

Когда я подросла, миф о Деде Морозе был развенчан, но все вокруг так назойливо твердили, что Новый год - это время чудес, что моя вера в Деда Мороза трансформировалась в веру в новогоднее чудо. Но, очевидно, оно с бородатым стариком было близнецами-братьями, потому что шли годы, а чудо так и не приходило. Я даже не знала, как оно должно выглядеть, и, наверное, это являлось главной ошибкой всей моей жизни: ведь только в сказке можно налегке пойти туда, не знаю куда, и с полным знанием дела найти и принести то, не знаю что.

Если бы с этим вопросом работал экстрасенс, он бы авторитетно заявил, что всё происходящее со мной - это родовая карма, и за определённое вознаграждение предложил бы её почистить и тем самым направить жизнь в совсем иное, счастливое русло.

Может быть, они вскрыли бы ещё ряд причин. Но ни к психологу, ни к экстрасенсу я никогда не обращалась, поэтому на данный момент имею то, что есть: меня зовут Юлия Мельникова, я - корреспондент газеты «Губернские ведомости», в свои тридцать два года не замужем, и сейчас как раз тот самый, очередной канун Нового года, в который у всех, за исключением, конечно же, меня, должно непременно стрястись какое-нибудь чудо.

Я прекрасно понимаю, что в моём возрасте наивное упование на чудо глупо, да и попросту неприлично, поэтому... Поэтому живу, как могу. Сейчас вечер, на столе, переливаясь огнями гирлянды и наполняя квартиру ароматом хвои, стоит пушистая ёлочка, в прихожей, прислонившись к стене, стоит ещё одна, связанная тонким шпагатом.

Вы спросите: зачем мне вторая ёлка? Всё очень просто. Дело в том, что хотя я и утратила веру в личное чудо, в присутствие чуда в жизни других людей верю. Эта ёлка - для моей мамы. У неё с ёлками отношения такие же, наверное, как у меня с чудами, и последнюю наряженную ёлку в родительском доме я помню лишь в детстве. Вот и захотелось в этот раз побаловать её живой лесной красавицей...

Хотя, о чём это я? Вернее всего, моё неожиданное побуждение - не что иное, как проявление собственного эгоизма. Вероятно, мне самой захотелось вернуться в детство и побыть маленькой девочкой, дочкой в окружении мамы и запаха мандарин, загадочно искрящихся сквозь хвойные ветви игрушек и разноцветных гирлянд. Вернуться в детство, где было всё просто и безоблачно, когда будущее виделось счастливым, а каждое событие настоящего было наполнено восхищением новизны открытия; и я очень надеялась, что предложенная мною игра маме также придётся по душе.

Я взяла телефон, нашла в справочнике её имя и нажала кнопку вызова.

- Да? – раздался в телефоне хорошо поставленный, вопросительно-строгий голос.

Моя мама - доцент кафедры геологии и геофизики, она только недавно оставила научную и преподавательскую работу, поэтому все её жесты и интонации насквозь пропитаны наработанным за долгое время осознанием важности, необходимости и непререкаемости сказанного и сделанного.

- Привет, мам, - не понятно, чему улыбаясь, ответила я. - Ты дома?

- Да.

Та же интонация, только оттенок утвердительный.

- Я сейчас заеду к тебе.

- Что-то случилось?

В мамином исполнении эта фраза приобрела угрожающий оттенок. Мне стало неуютно. Я нахмурилась:

- Не надо меня подозревать. Я ничего плохого не совершила. Просто хочу тебя увидеть. И ещё - у меня для тебя сюрприз.

- Какой?

Нет, мама неисправима. Её бесстрастный командный голос выбивал из-под меня все опоры.

- Ну мам! - взмолилась я. - Что же это будет за сюрприз, если я тебе скажу, какой он?

Мама ненадолго задумалась:

- Ну да. Давай, приезжай. Я тебя жду. - И она тут же отключилась.

Такой уж у неё стиль общения, ничего не поделаешь.

Я оделась, сгребла в охапку ёлочку, которая поспешила уколоть меня в ладони своими коротенькими иголочками, подхватила с тумбочки в прихожей ключи и вышла из квартиры.

Вечер за открывшейся подъездной дверью бросил мне в лицо горсть холодных снежинок, похожих на колючки белых ледяных елей, произраставших где-то в особо засекреченной резиденции Деда Мороза, и вылил в глаза стекающую с конвейера горящих фонарей оранжевую карамель огней.

Я подняла голову и с любопытством посмотрела на один из стоящих во дворе фонарей. Снежинки под ним кружились, как сонм сказочных эльфов, лихо отплясывающих какой-то свой зажигательный танец.

«Чему радуются? - без особых эмоций подумала я - Куда спешат? Ах, ну конечно. Новый год же скоро. У них важное дело: генеральная уборка земли. Хотят успеть всё украсить собой».

Я на секунду представила, как мириады белых хрупких телец ложатся на дороги, дома и деревья, как они сверкают в вечернем освещении и под солнцем. Эта идиллическая картина даже заставила меня улыбнуться, но тут в идиллию грубо вторглись чьи-то ноги в чёрных берцах с чётким протектором на подошве. Оставляя за собой грязный след, ноги с оглушительным хрустом пошли по блестящей девственной дорожке, бесцеремонно ломая ажурные косточки невесомым созданиям, целью которых было лишь одно: сделать этот мир лучше.

Я быстро прогнала ноги из мыслей и посмотрела на свой след. Он не был таким ужасающе грязным, но мне всё равно стало грустно.

Дом напротив равнодушно смотрел в пространство жёлтыми и голубыми глазами-окнами, переливающимися новогодними огнями. Я обиженно показала ему язык, отомстив тем самым за досадное видение, и пошла к своему старенькому «Опелю», припаркованному в дальнем конце автостоянки. Через пять минут я вырулила из двора, затем попетляла по кольцевым развязкам и выехала на проспект, по которому лежал путь к маме. Жила мама в другом конце города, на непонятно как сохранившемся островке частного сектора, и дорога к ней занимала минут сорок.

Да, жизнь в мегаполисе диктует свои условия. Много суеты, много времени уходит на дорогу и, к тому же, если неправильно организовать дела, то велик риск потратить день впустую. Например, застрять в супер- или гипермаркете, глазеть на всё вокруг и примерять всё подряд, от выставленных на витринах шапок до банки маринованных огурцов, при этом думая что-то типа: «Вот если бы они были чуть-чуть зеленее, как раз под сегодняшний цвет моего лица, то я бы их непременно взяла!»

Но есть и преимущества, которые всё-таки будут в большинстве. И одно из них - праздничная иллюминация, которой украшался город к каждому большому событию. Я питаю большую слабость к вечерним и ночным огням, поэтому, глядя каждый раз на эту феерию света, ощущаю себя попавшей в сказку. И сейчас я нарочно выбрала путь, идущий через центр города, чтобы в очередной раз побаловать себя эффектным зрелищем, с головой окунуться в праздничную атмосферу и вновь, как в детстве, ощутить трогательное, возвышенное и загадочное ощущение предчувствия и предвкушения праздника, подобное ожиданию чуда.

Деревья, увитые световыми гирляндами, подмигивающие друг другу разноцветными огнями магазины, казино с огромными телеэкранами, горящие над дорогой растяжки с замысловатым орнаментом, складывающиеся в один затейливый узор фонари…

Я смотрела на эту проплывающую мимо роскошь, чувствовала, как переполняюсь экстазом, и даже в какой-то момент подумала: а может, это и есть то самое долгожданное чудо? Ведь если я не знаю, как оно у меня выглядит, то тогда нужно хотя бы ориентироваться на свои ощущения и эмоции, а они у меня били через край.

Зона иллюминации окончилась, и ей на смену пришло обычное уличное освещение, но оно мне тоже показалось тёплым и дружественным. И лишь когда я въехала в мамин микрорайон, где фонари горели через один, а то и через два, и больше напоминали оскаленный в улыбке рот с выбитыми или просто выпавшими зубами, от недавних впечатлений не осталось и следа. Предупреждающие знаки здесь отсутствовали, к тому же было темно, и я на скорости налетела на «лежачего полицейского», затем въехала колесом в яму из проваленного асфальта, которую заметила слишком поздно, встряхнулась вместе с машиной и совсем не по-женски выругалась. Увидев на правой стороне спасительные зелёные ворота, за которыми возвышался светло-бежевый дом с коричневой крышей, я с облегчением вздохнула и свернула к нему. Припарковавшись возле ворот, я позвонила в домофон и отчиталась в прибытии. Ворота передо мной гостеприимно распахнулись, и по бетонной дорожке я направилась к дому.

Мама открыла дверь, когда я была уже у порога.

- Привет! - радостно сообщила я, выглядывая из-за ёлки.

- О! - с оттенком лёгкого удивления сказала мама, на мгновение задержавшись глазами на моей ноше. - Привет. Проходи.

Она освободила дверной проём, и я вошла в дом.

Вообще-то мама у меня хорошая. Она добрая, заботливая, мы с ней делимся секретами, как две подружки, и даже можем шалить, как девчонки, но такая была у неё манера себя держать. И я знала, что дальше будет ещё минут пять небольшого официоза, а затем всё вернётся на круги своя.

Я с удовольствием оглядела её невысокую, стройную, подтянутую фигуру. Идут года, а она не меняется. Как ей это удаётся? Она сама говорила, что научная работа, экспедиции и студенты просто вынуждают её всегда быть в форме. Но сейчас уже нет ни первого, ни второго, ни третьего, а она всё умудряется, как она сама говорит, сохранять наработанное. И просто удивительно, что рядом с такой женщиной, как она, нет мужчины. По крайней мере, я не помню ни одного, с кем мама захотела бы связать свою жизнь. Похоже, в её судьбе был, есть и будет только один-единственный мужчина - мой отец.

Отца своего я не помню. Они с мамой познакомились, ещё будучи студентами. Их объединила общая страсть к спелеологии. После учёбы мама осталась в институте, а папа устроился на должность электрика в горбольннце. Это был удивительный и непонятный выбор для молодого специалиста. Но они с мамой уже поженились, и семью нужно было содержать. А платили в больнице хорошо, график был гибкий, и к тому же, отец всегда мог быть вместе с мамой, не срываясь в такие привычные для жизни геолога экспедиции, и всё своё отпускное и свободное время вместе с ней заниматься любимой спелеологией.

Была у отца и более узкая специализация - спелеоподводник. По словам мамы, он был виртуозом пещерных сифонов. В одном таком сифоне папа и погиб при штурме очередной пропасти на Алтае.

Я появилась на свет восемь месяцев спустя и знаю его лишь по чёрно-белым, не очень чётким фотографиям. И, может быть, именно поэтому я не испытываю привязанности к пещерам, хотя мама ещё с детства пыталась мне привить любовь к этому миру кромешной подземной тьмы. Меня они не впечатляли ни большие, ни маленькие, более того, там было скучно, неинтересно и неуютно, отчего всегда хотелось поскорее выбраться наверх. А единственная экспедиция, в которую я попала в тринадцать лет, до сих пор вызывает кошмарные воспоминания; и именно она решительно положила конец не только моему пещерному развитию, но и желанию ходить в походы вообще.

Особенно чётко в мою память врезались перевалы в горах Кавказа, через которые мы шли к Чёрному морю. Один запомнился почти мистическим, густым, как сметана, туманом. Прижимаясь к скале, мы продвигались по узкой каменной тропе, и уже шедший передо мной казался бестелесным, растворяющимся в воздухе призраком, а следующего идущего не было видно совсем. Туман обильно смачивал наши волосы и одежду, полновесными дождевыми каплями стекал с лица и струился по голым ногам тех, кто в силу тёплого времени года отдал предпочтение шортам.

Туман был везде. Плотной массой клубился он под ногами, и я, услышав предостережение ни в коем случае не сходить с тропы и двигаться строго за идущим впереди, подумала, что это было сказано для того, чтобы никто не потерялся. Но в одном месте туман под ногами неожиданно расступился, я взглянула в сторону и тут же, в страхе чуть не потеряв сознание, прижалась к скале и обхватила её обеими руками: ширина тропинки, по которой мы шли, была всего сантиметров сорок. Дальше она круто обрывалась и уходила в казавшуюся мне бездонной пропасть...

Следующим моим потрясением стал ледник. Это был огромный, матово-белый, с пробивающимися из глубины синими потёками, сползающий с гор ледяной язык. На небе сияло солнце, играя бликами в его гладкой, отполированной поверхности, кругом росла сочная зелёная трава и цвели пёстрые цветочки, но он, презрев все условия окружающего пейзажа и температуры, сурово, как напоминание о смерти, стремился вниз и метра через три обрывался, стекая в пропасть. Его уклон был небольшим, а ширина — метров пять, но мне он казался вставшим на дыбы чудищем, жаждущим скорее проглотить меня со всеми внутренностями и рюкзаком.

В завершение моего ужаса взрослые не стали натягивать страховку, посчитав препятствие ничтожным, и я, еле переставляя подкашивающиеся ватные ноги в лёгких кедах, стараясь не смотреть на манящую к себе бездну, в которую уходил ледник, шаг за шагом стала перебираться через жуткую наклонную трассу. Где-то на середине я поскользнулась и еле удержалась, чтобы не упасть, после чего самообладание покинуло меня, я остановилась и заплакала. На помощь поспешила мама, и я, вцепившись в её руку и хлюпая носом, всё-таки одолела последние метры злосчастного препятствия.

Но окончательно меня добила Псебайская дева — байка в лучших традициях туристической романтики.

Мы сидели поздним вечером возле догорающего костра – я и ещё двое подростков постарше, и эти двое, как могли, изощрялись в изложении различных походных страшилок. Почему-то из всего многообразия этих саг туристического эпоса мне особенно врезалась в память легенда в девушке из горного посёлка Псебай, недалеко от которого мы находились, после своего трагической смерти являвшаяся путникам и, в отмщение за оборванную жизнь, сбрасывавшая их со скал в пропасть. Пропастей я насмотрелась - хоть отбавляй, и их угрожающе разверстые пасти с торчащими тут и там острыми обломками камней-зубов, жаждущих отведать моей крови, стояли передо мной весьма живо...

Эти двое ушли спать, а я решила задержаться. Уж больно красив был догорающий костёр, мерцающий своими красно-чёрными углями, которые затем подёргивались серой дымкой. Я сидела и смотрела в огонь, освещающий поставленные на маленькой полянке палатки, и вспоминала рассказанные только что истории. Все персонажи в них, тая в тёплых, золотистых отблесках затухающего костра, казались до жалости несчастными, до слёз милыми и совсем безобидными, как бабай, который в детстве по неуловимости работал в одной паре с Дедом Морозом. Преисполненная нахлынувшими на меня высокими чувствами, я уже была готова оправдать весь перенесённый мной за время похода стресс и отправиться спать, как вдруг из деревьев, стоящих за палаткой напротив меня, раздался душераздирающий крик...

Я оцепенела. Все уже спали, и прийти мне на помощь было некому. Крик был человеческий, женский, и напоминал стон падающего со скалы. «Псебайская дева! - метнулась в моей голове ужасная мысль. - Она пришла за мной!» И в подтверждение этой мысли я услышала в деревьях шорох перемещающегося существа и дикий смех уже за спиной...

Страх... нет, не страх - животный ужас обездвижил меня, и я не смогла даже повернуть головы. Я была как загипнотизированная жертва, готовая к закланию.

«О, нет! – мысленно молила я. - Дева, пожалуйста, пощади меня! Ведь я ничего плохого тебе не сделала!» В ответ в деревьях снова зашуршало, и справа от себя я услышала жалобный плач...

Костёр уже прогорел, и я перестала видеть даже палатки. Тлеющие угли светились передо мной красным жерлом преисподней, а все выпущенные на волю чудовища - чёрные альпинисты и спелеологи, псебайские девы, мертвецы, заблудшие души и прочая творили вокруг меня свой шабаш. Перекликаясь со всех сторон полянки, они кричали, плакали, стонали, смеялись, охали, ухали...

В один момент мне показалось, что по ту сторону костра стоит сгорбленная безобразная бабка с горящими глазами и протягивает ко мне скрюченные костлявые пальцы… Я судорожно набрала воздуха в лёгкие, со всей мочи заревела «Мама!» и, почувствовав, что благодаря крику сковывавшие меня цепи ужаса спали, опрометью бросилась в свою палатку. Проснувшаяся мама опровергла мой тезис о Псебайской деве и сказала, что все эти жуткие неестественные звуки издаёт вполне безобидная и даже полезная птичка - филин...

В общем, в тот вечер на полянке филин повеселился вдоволь. Думаю, не нужно уточнять, насколько я возненавидела всё и вся, причинившее мне столько душевных страданий. И по окончании этого похода я твёрдо знала, что больше никогда не поддамся на подобные провокации.

Этот вид спорта я, мягко говоря, не совсем понимала. Не понимала, зачем, ради какой такой цели нужен весь этот риск, трудности и растёртые в кровь лямками тяжеленного рюкзака плечи. Не понимала, отчего и чем на бивачных привалах все эти дяди и тёти так восхищаются в своих бурных обсуждениях, которые заканчиваются, как правило, вдохновенно исполненными хором песнями о перипетиях туристического бытия. Я не была создана для такой жизни.

Но в теле моей мамы присутствовала совсем другая закваска, и живший в ней неуёмный дух приключенческих авантюр всё время подвигал её на новые экспедиции. Если бы сейчас зазвонил телефон, и один из её соратников по спелеологии предложил через полчаса отправиться на поиски второго выхода из какого-нибудь грандиозного провала, то она, не раздумывая, собралась бы за пятнадцать минут. Вы спросите: а как же оставшиеся пятнадцать минут? Остальное время она посвятила бы выпроваживанию меня за дверь, после чего внедорожником унеслась бы к вожделенной каменной дыре.

Я весело улыбнулась.

- Это тебе, - торжественно сообщила я, протягивая ей ёлку.

- Неожиданно, - наложила резолюцию мама.

- Да, - подтвердила я. — И поэтому — сюрприз. А то у тебя ёлка в последний раз была, когда я ещё в школе училась.

Мама вздохнула и вдруг тепло улыбнулась. Официальный протокол был соблюдён и закончился даже раньше предполагаемого срока.

- Как же давно это было! - сказала мама, забирая у меня деревце. - Ты уже такая взрослая стала!

- Почти старая, - поддакнула я, снимая куртку.

Лицо мамы вытянулось.

- Интересно, - холодно сказала она, - если ты - старая, то я тогда, соответственно, вообще являюсь доисторическим элементом?

Я надела тапочки и рассмеялась:

- Ну что ты! Тебе процентов восемьдесят современной молодёжи могут позавидовать!

- Ладно, - сдалась мама. - Откровенная лесть, но приятно. Пойдём, я тебя покормлю.

- Я не голодна! - запротестовала я. - И к тому же, мне не терпится поскорее заняться украшением ёлки. Где мы её поставим?

- Наверное, в зале, - секунду подумав, ответила мама - Только нужно будет подставку и игрушки принести с чердака. Даже не знаю, где они там могут быть. Я в последнее время дом еловыми или сосновыми веточками украшала, на которые ничего не вешала.

- Что ж, на чердак - так на чердак, - с готовностью согласилась я.

Мы отнесли ёлку в зал и прошли в небольшую кладовку, где в одном из углов стояла лестница, верхним концом упиравшаяся в вырезанную на потолке чердачную дверцу.

- Давно я там не была, - растягивая слова, сказала мама.

Щёлкнув выключателем, она посмотрела на дверцу:

- Там, наверное, такой культурный слой(1)!

Мама иногда любила выражаться витиевато, вгоняя меня в замешательство необходимостью расшифровки её мыслей.

- Так, нам необходимы орудия труда, - вновь подстегнула мой умственный процесс мама.

Я растерялась:

- Э-э...

- Нет, не «э», - строго поправила меня мама - Веник и тряпка. Мало ли, что там происходит!

Я покорно взяла веник и большую трикотажную тряпку, которая на заре своей молодости была футболкой.

- Как-нибудь нужно выбрать время, да всё основательно там разобрать, - размышляла вслух мама, с грацией и ловкостью двадцатилетней девушки поднимаясь по ступенькам. - А то стыдно. Не чердак, а чёрная дыра!

Я поплелась за ней. Лестница была приставлена очень круто, да и навыков я не имела, а занятая трудовыми орудиями рука опоры и оптимизма не добавляла, поэтому ползла я медленно, и колени мои предательски дрожали.

- Ну, не так уж всё и плохо! – раздался надо мной довольный голос мамы.

Ободрённая тем, что дистанция уже кем-то пройдена и поэтому не является безнадёжной, и обрадованная, что наверху не безжизненный Марс, а тоже есть признаки земной цивилизации, я вскарабкалась, наконец, на самый верх и выбралась на твёрдый пол. Передо мной во всей своей красе развернулись чердачные внутренности.

Обычно в домах у людей в течение их жизни периодически появляются вещи, пользоваться которыми уже невозможно, но которые также невозможно и выбросить, ибо в сердце ещё таится надежда на то, что их можно будет где-то использовать. Разрываясь между этими двумя невозможностями, человечество и придумало чердаки, где годами, а то и десятилетиями накапливается всякий хлам. Накапливается он по-разному, аккуратно складируясь или же сваливаясь по образцу мусорной кучи; и одного взгляда на мамин чердак было достаточно, чтобы понять, что если здесь и присутствует хлам, то этот хлам - строго упорядоченный.

Несмотря на мамины опасения, здесь было довольно чисто, и пыль, расположившаяся на разнокалиберных, стоящих вдоль стен деревянных сундуках, полках и картонных коробках, придавала этим всем предметам шарм седых раритетов. Посередине чердака стоял письменный стол с задвинутым под него стулом, на столе громоздилась толстая общая тетрадь; и я бы совсем не удивилась, если бы в этой тетради по порядку и с соответствующей описью были записаны инвентарные номера всего, что здесь находится.

Мама развела руками:

- Где-то здесь мы и будем искать. Это должна быть картонная коробка с надписью «Ёлка», только находиться она может где угодно: в сундуке или даже в другой большой коробке.

Прямо квест какой-то! Я обречённо вздохнула и подошла к ближайшей стене:

- Тогда начнём отсюда.

- Отлично, - одобрила мама. – А я пойду в противоположном направлении. Если встретишь что подозрительное - говори.

Подставку для ёлки - положенный на бок чурбак с круглой выемкой посередине и с четырьмя опорами для устойчивости - мама быстро нашла на одной из полок и, освободив от мешковины, положила рядом с чердачным входом.

Игрушки были спрятаны более тщательно, поэтому мы стали проверять сундуки и коробки.

В первой открытой мною коробке из-под телевизора оказались книги. «Материалы XXIV съезда КПСС», - прочитала я тиснёное золотом название. Ужас какой! Вот кому, интересно, сейчас могут понадобиться подобные «материалы»? К тому же, я не припомню, чтобы мама была в партии.

- Мам, а ты читала материалы съездов КПСС? — поинтересовалась я.

Мама приподняла голову над своей коробкой:

- Их тогда все читали. Время было такое. Нужно было читать и иметь их в своей библиотеке, как настольную книгу. У нас в институте даже дисциплина такая была, «История партии» называлась. Попробуй тут не почитай. Хотя спроси меня сейчас, чем эти съезды отличались друг от друга, и какие программы там излагались - я не отвечу. Во-первых, давно это было, а во-вторых, мне никогда не нравился стиль изложения этих материалов: читались они всегда тяжело и после прочтения быстро и крепко забывались.

Я хихикнула и закрыла коробку. В последовавшем за ней сундуке находились предметы горного и спелеоснаряжения: две каски с фонарями, два ледоруба, тяжёлые горные ботинки, именуемые триконями, комбинезоны со следами глины, приютившийся возле стенки альпеншток... Интересно было то, что некоторые вещи явно не маминого, гораздо большего размера, но зачем она их хранит и почему не пользуется, я спрашивать не стала.

Закрыв сундук, я перешла к другому, точно такому же, и, открыв его, поняла, что игрушек там тоже нет. Извиваясь чёрными змеями, на самом верху лежали шланги от баллонов с воздухом, из-под которых подслеповато таращилась подводная маска, и жёлто-чёрным колорадским жуком вспучивалась, словно желая немедленно вылезти, резина гидрокостюма. Я взялась за неё двумя пальцами и потянула. Резина была неприятная на ощупь и потянулась как-то нехорошо, будто хотела разорваться, но я, перехватив рукой пониже, всё же извлекла её из сундука. Упав на бурый, потерявший от времени цвет, брезент, с тихим шипением ссыпались в угол шланги, глухо клацнула маска.

Я развернула гидрокостюм. Его штанины и рукава были разрезаны по всей длине, и в таком виде он был похож на снятую с какого-то крупного животного шкуру.

- Мама, - озадаченно позвала я, - что это?

Мама подняла голову и, увидев в моих руках гидрокостюм, резко выпрямилась. Её лицо посерьёзнело, и она, постояв несколько секунд, неспешно подошла ко мне. Протянув руку, мама с неожиданной нежностью погладила бесформенный кусок старой резины и вдруг, сжав в ладони разрезанный край, оттолкнула его и резко сказала:

- Это точно нужно выбросить. Резина уже рассыпается. В последний раз я перебирала здесь всё, когда тебе было четыре года. Не знаю, почему я тогда этого не сделала.

- Мама, это - папин? - не сдавалась я.

Мама грустно кивнула.

- Мам? А как погиб папа? - тихо спросила я. - Я ведь знаю об этом только в общих чертах. А ты... ты же была там...

Мама вздохнула и села на сундук с касками и ледорубами.

- Тот злосчастный сифон они брали два раза, - глядя в пол, начала она. - В первый раз папа шёл в двойке разведчиков. Они прошли предсифонное озеро, и когда вошли в сифон, у папы что-то случилось с системой воздуха. Почему-то резко увеличилось сопротивление на вдохе, из-за чего воздух шёл, но его катастрофически не хватало. Папа начал задыхаться и подал сигнал бедствия... Их вытащили быстро, благо сифон нигде не извивался. А когда начали выяснять причины воздухозадержки - осталось только развести руками. Акваланг папы был полностью исправным... Штурм сифона повторять не стали, слишком мало оставалось воздуха в баллонах. Вернуться к нему удалось только через пять лет. За это время папа с лёгкостью «взял» ещё три сифона, один из которых впечатлил его своим извилистым ходом. Но этот… Этот стал для него идеей фикс, мечтой всей жизни, он манил его и наяву, и во сне, и у меня было предчувствие, что хорошим это не закончится...

Они снова шли двойкой: папа впереди, напарник сзади. Всё было нормально. Они быстро прошли около восьмидесяти метров сифона и на этой отметке решили возвращаться. Папа теперь должен был идти вторым. Когда они начали движение, напарник оглянулся, но сзади никого не было. Он осмотрелся и увидел над собой работающие папины ласты и светящуюся, колышущуюся поверхность воды. В этом месте вода не достигала потолка сифона и образовывала так называемый воздушный пузырь.

Напарник всплыл наверх. Папа дышал воздухом прямо из пузыря. Его загубник, так же, как и загубник дублирующей системы дыхания висел на плече. Папа держался на плаву, работая ластами и цепляясь руками в перчатках за скользкие стены сифона, но тяжёлое снаряжение тянуло его вниз. Напарник решил, что у папы испортилась система подачи воздуха, поэтому взял свой запасной загубник и сунул папе в рот, но тот неожиданно выплюнул его. Напарник удивился и спросил, что случилось, на что папа абсолютно спокойно ответил, что сейчас объяснит. Но вдруг речь его оборвалась, он сорвался со стены, за которую цеплялся, и под тяжестью баллонов с воздухом и грузового пояса пошёл вниз. Напарник в тот же момент опустился за ним, но папы внизу уже не было. Оттолкнувшись от дна ногами, напарник пошёл вверх и увидел, как на него медленно опускается бездвижное тело...

Напарник вытащил папу из сифона, но было слишком поздно. Три с половиной часа мы никак не могли поверить в страшное, но ни массаж, ни уколы никаких результатов не принесли... В больнице его гибели дали странное объяснение: газовая эмболия, то есть, закупорка пузырьками газа кровеносных сосудов. Но вместе с тем экспертизой не было установлено наличие баротравмы лёгких, через которую воздух мог попасть в кровь. Да и сифон был неглубокий, всего четыре метра, а на такой глубине кессонная болезнь маловероятна. В общем, что конкретно послужило причиной гибели и что именно случилось - не знает никто. По крайней мере, из живых. Только сама папа, да каменные своды убившего его сифона...

Мама поднялась с сундука и подошла ко мне. Я молчала, потрясённая картиной гибели отца. Мама взяла из моих рук гидрокостюм и развернула к себе жёлто-чёрной, показавшейся мне зловещей, стороной.

- Он почему-то никак не хотел сниматься, - добавила она. — Мы разрезали его, чтобы оказать папе помощь. Помощь, которая была ему уже не нужна...

Мама свернула гидрокостюм, вздохнула, словно освобождаясь от нахлынувших тяжёлых воспоминаний, и склонилась над сундуком.

- Я же говорю, что здесь половину можно смело отправлять на свалку! - уже без скорби в голосе сказала она. - Юленька, ты могла бы мне с этим помочь где-то, скажем, после Нового года?.. О! Какой шикарный брезент!

Мама захватила лежащий на самом дне бесцветный брезент и начала вытаскивать его из-под груды хлама:

- Из него такие великолепные мешки для снаряжения можно пошить!

Извлечённый на свет брезент выплюнул из своих складок перевязанный засаленной бечёвкой пухлый пакет в обёрточной бумаге, который с громким стуком упал на пол.

- Кажется, когда-то это была палатка, - пролепетала мама, не отрывая глаз от пакета.

Я с недоверием уставилась на пакет. Он был размером всего с тетрадь и толщиной сантиметра четыре-пять и на палатку, для какого бы гнома она ни была пошита, не походил. Чтобы окончательно убедиться в неправоте маминых слов, я наклонилась и подняла пакет. Он оказался тяжёлым.

Я уже приготовилась выдать остроту по поводу китайской палатки, принимающей оригинальные размеры после того, как её положат в воду, но бумага с сухим треском надорвалась, и из образовавшейся дыры на пол выскользнула причина тяжести: коричневатый камень высотой сантиметров десять, по форме очень напоминающий человеческую фигуру. Я виновато ойкнула и поспешила поднять камень.

- Я нечаянно, - попробовала оправдаться я, протягивая маме фигурку.

Но мама даже не пошевелилась. Её лицо вытянулось и побелело, будто она увидела призрак, в широко раскрытых глазах застыл страх.

- Мам! - окликнула её я.

Мама молчала. Я решила, что это моя неловкость стала причиной такой перемены:

- Мам, ты чего? Ну правда, нечаянно. Я не думала, что внутри есть что-то подобное.

Мама медленно протянула руку, взяла у меня камень и, глядя на то, как я пытаюсь выковырять пальцем видневшуюся через дыру в пакете чёрно-белую фотографию, сказала изменившимся голосом:

- Так вот оно где... А я была уверена, что всё это давно выбросила...

- Что - «это», мам?

Фотография никак не хотела поддаваться, и я отнесла пакет на стол, чтобы развязать бечёвку и внимательно рассмотреть содержимое. Вдруг за моей спиной возникла мама.

- Не трожь! – крикнула она.

- Почему? - удивилась я.

- Не надо, - уже более миролюбиво ответила мама, кладя рядом с пакетом каменную фигурку. - Я тебе потом объясню. Может быть.

Я разочарованно опустила руки:

- Ну, как скажешь.

Мама накрыла таинственное сокровище брезентом.

- И всё-таки, мы здесь совсем по другому поводу, - напомнила она. - Давай займёмся делом.

Мы вернулись к прерванным поискам. Я искала с особым рвением, надеясь, что мне повезёт, и в историческом содержимом чердака я откопаю ещё какой-нибудь загадочный артефакт. Но повезло опять маме. Она нашла в недрах большой коробки коробку с игрушками, забрала завёрнутый в брезент пакет, и мы спустились вниз.

- Нужно нашей ёлочке нижние ветки отпилить, - сказала мама, когда мы доставили все найденные на чердаке клады в зал. - Юленька, сходи в мой кабинет и принеси из нижнего ящика стола ножовку и топорик.

Я поставила коробку с игрушками на диван и послушно отправилась в мамин кабинет. Я очень любила там бывать, но это мне дозволялось не часто. Там, будто в другом измерении, всегда царила особенная атмосфера. Вся левая стена кабинета была уставлена стеклянными стеллажами, на которых лежали всевозможные образцы горных пород и минералов, привезённые мамой из разных экспедиций. Большие и маленькие, блестящие и матовые, круглые и ребристые, кабошоны(2) и кристаллы, друзы(3) и жеоды(4), окаменелые моллюски и отпечатки древних растений и животных в образцах-кернах(5) - они всегда притягивали моё внимание и заставляли подолгу рассматривать каждый камешек за закрытым на замок стеклом.

Я с удовольствием прошлась взглядом по всем загадочным обитателям стеллажей, и только потом подошла к массивному дубовому столу с кипой разложенных там документов и возвышающейся среди них фотографией папы и достала инструменты. Перед уходом я посмотрела на фотографию. На ней, светло и открыто улыбаясь, молодой парень в полной спелеоэкипировке стоял возле пещерной стены, украшенной огромным медузообразным натёком, по которому белыми струями сбегали страховочные верёвки... Всё-таки, папа был очень красивым. Мама часто говорит, что я на него похожа, но, по-моему, она сильно преувеличивает. Ни внешности у меня, ни характера. Увы, природа на детях отдыхает...

Когда я вернулась, мама уже установила подставку и освободила ёлку от завязок. Я поискала глазами таинственный пакет, но так и не нашла. Очевидно, мама убрала его подальше. Ну и ладно. В конце концов, это не моя тайна.

Мы взялись за ёлку, и скоро новогодняя красавица засверкала разноцветными огоньками, которые, отражаясь в знакомых с детства сосульках, шишках и снеговичках, сияли ничуть не хуже праздничной городской иллюминации.

- Ну что, не проголодалась ещё? — спросила мама, когда мы закончили наше священнодействие.

Я покачала головой.

- Тогда будем пить чай с пирогом, - не терпящим возражения тоном сказал мама, - я только сегодня испекла. Ты ставь поближе к дивану журнальный столик, а я - на кухню.

И как тут можно ослушаться?

Мы пили душистый чёрный чай с нежнейшим, тающим во рту слоёным тыквенным пирогом. И всё было как в детстве: ёлка, мама и я. И так же, как в детстве, очень хотелось, чтобы рядом с нами был третий - папа.

- Мам, - неуверенно начала я, облизав сладкие от пирога пальцы, - ты не обижайся, пожалуйста, но я давно хотела тебя спросить: почему ты больше не вышла замуж? Ну, или так, чтобы просто рядом кто-то был?

Мама улыбнулась, словно мой вопрос её позабавил. Она долила себе чаю и положила мне ещё один огромный кусок пирога.

- Кушай, моя хорошая, - заботливо сказала она.

Я уже подумала, что мама не хочет отвечать на мой вопрос, но она неожиданно посерьёзнела и вздохнула.

- Замуж? - переспросила она. - Да как тебе сказать... Понимаешь, мы с папой были... мы были больше, чем муж и жена. Мы были одним целым. Мы дышали одним воздухом, делали одно дело, жили одной жизнью. Мы могли внезапно проснуться среди ночи и начать собираться в какой-нибудь поход, и это было здорово, ведь мы жили одной мечтой на двоих. И не потому, что кто-то кому-то подыгрывал, а потому, что так действительно и было. А когда папы не стало... У меня что-то сгорело внутри. Я никого не хотела видеть и даже представить не могла рядом с собой кого-то другого. И вовсе не потому, что не было кандидатов. Они все представали передо мной, как в кривом зеркале. Один чистый, опрятный, а мне всё чудится, что от него воняет. У другого неприлично красные, как у вампира, и пухлые губы, с которых, кажется, вот-вот закапает слюна. Третий чем сильнее старается понравиться, тем больше становится противным. Четвёртый вообще домосед и не знает, что такое спелеология... И так до бесконечности. Да и, знаешь, если уж жить с человеком, то жить душа в душу, как мы с твоим папой, а другого мне, как говорят, для хозяйства, не нужно. Гвоздь вбить или розетку починить я и сама могу, а ремонт в доме всё равно профессионалы должны делать. Вот так. - Мама снова вздохнула и продолжила: - Ну, а у тебя как дела с Игорем?

- Как на фронте, - с набитым ртом отозвалась я. - Причём не понятно, где свои, а где чужие. Когда только познакомились, он вроде нормальный был, а сейчас... Не знаю. Он совсем другой стал. И ещё мне кажется, что я у него не одна.

Мама удивлённо вскинула брови:

- Вот как? Я бы сказала: «Гони его в шею», но ты ведь не послушаешься.

- Не знаю, - повторила я, проигнорировав мамину реплику. - Договорились вместе Новый год встречать, а там посмотрим.

Мама презрительно скривилась:

- Договорились? Вы что, две враждующие державы, которые договорились о временном перемирии?

- В какой-то степени да, - согласилась я, проглотив мамину горькую пилюлю.

Мама с негодованием отвернулась. Ей легко делать такие жесты, она сильная. Сталь. А я слабая. И просто жуть, как боюсь одиночества. Наверное, поэтому до сих пор и не замужем.

Мама повернулась и посмотрела мне в глаза.

- Юля, девочка моя, ты понимаешь, что это неправильно? - мягко сказала она. - Ну хочешь, я с ним поговорю?

Я замотала головой:

- Не надо! Мам, правда, после Нового года всё прояснится. По крайней мере, мне так кажется. И ещё: я очень тебя люблю.

Мне показалось, что в глазах у мамы блеснули слёзы.

- Моя доченька, - сказала она и ласково обняла меня.

Мы долго потом болтали о моей работе, о новой маминой монографии, о событиях в городе и всякой всячине. Но время, к сожалению, не резиновое, бег его неумолим, и в начале двенадцатого я засобиралась. Убрав со стола, я вымыла посуду, получила от мамы увесистый свёрток с всякими вкусностями, попрощалась и отправилась домой.

Вечер удался, на душе было легко и спокойно, дома — уютно и тепло, и в состоянии эйфории я забралась под одеяло и быстро уснула.

Утром я обнаружила, что забыла у мамы своё любимое кольцо с чёрным агатом. Я сняла его, когда мыла посуду, и забыла надеть. «Но ничего, - решила я, - заеду, заберу после работы».

Работы на сегодня было много. Вечером я должна была сдать спортивную рубрику, которую вела, поэтому меня ожидал сбор одноимённых новостей, интервью с тренером республиканской женской сборной по дзюдо, сочинение оды новой разновидности спортивного танца на пилоне и, соответственно, сам процесс создания рубрики. Первое и третье мне далось легко, потому как заготовка оды с фотографиями уже имелась в моём ноутбуке, а с новостями вообще всё обстояло намного проще. Обычно я не утруждала себя и брала их из интернета, добавляя от себя несколько комментариев. Такая участь постигла конноспортивные соревнования по конкуру, прошедшие в одном из пригородов, и отборочный матч чемпионата мира по футболу среди юношеских команд, который я вскользь посмотрела онлайн.

С интервью ситуация обстояла сложнее: нужно было составить опросник и, взяв с собой диктофон и улыбку, прибыть через полгорода к конкретному времени. Был обеденный час пик, и я застряла в пробке, но каким-то образом умудрилась явиться вовремя. Тренировка уже должна была закончиться, но из-за двери ещё доносились глухие удары, поэтому я решила немного подождать, и лишь когда услышала грозный окрик тренера, после которого всё стихло, просунула голову в дверь спортзала.

Тренер был славянской внешности, но разговаривал с лёгким кавказским акцентом. Говорил он неторопливо, но грамотно, и я, щелкнув напоследок фотоаппаратом его с улыбающимся «будущим нашей республики» в безразмерном кимоно, с удовольствием отметила, что в этой речи мне не придётся ничего править.

А вот когда пришло время сборки рубрики, я откровенно загрустила. Ну что это такое! Везде одни ограничения, определённое количество знаков, в которые необходимо втиснуть титаническую мысль! Этот процесс мне никогда не нравился. Скупые сухие строчки никак не могли вместить в себя то многообразие красок и эмоций, которые мне всегда хотелось передать читателю. И, наверное, благодаря этому стихийному бедствию, я всё чаще ловила себя на том, что начинаю забывать красивые и сочные слова, что у меня не получается использовать меткие и ёмкие тропы, и что скоро я буду благодарить небо за то, что могу подобрать правильный синоним.

Я не любила свою работу ещё и потому, что всю жизнь мечтала заниматься литературой. Конечно же, в свободное время я писала. У меня были и стихи, и рассказы, и несколько повестей, и даже один роман, правда, так и не законченный. Я публикована свои творения в интернете, получала рецензии типа «неплохо», и в тайне не оставляла надежду, что когда-нибудь выйду в свет с настоящей опубликованной бумажной книгой-бестселлером... Плох, как говорится, тот журналист, который не хочет стать известным писателем.

Но моя мечта требовала долгого и упорного труда, а у меня всё возникали какие-то препятствия. То работа заедала, и ни на что другое времени не оставалось, а то случались казусы и смешнее. Как уже упоминалось, я была слаба. Во мне отсутствовала, по словам моего бывшего тренера, воля к победе, и из-за этого слабоволия мне не грозило стать первой и лучшей. Например, когда я читала прекрасные труды классиков и современников, то задыхалась от красоты повествования, и вместо того, чтобы вдохновляться рассуждениями: «Мне есть куда стремиться!» думала, что так мне никогда не написать. Я была нетерпима к критике: стоило только мне получить какой-нибудь комментарий, идущий вразрез с моим представлением о собственной гениальности, как у меня тут же опускались руки. Причём настолько, что в следующий раз я могла сесть писать через месяц, а то и год… В общем, как сказал гениальный классик: коли можешь не писать, то не пиши; и я следовала этому правилу, параллельно надеясь на будущий успех - женщина-загадка, состоящая из клубка парадоксов.

Однако главному редактору эти мечты и терзания были совсем не интересны, и мне пришлось поторопиться, чтобы сдать рубрику вовремя.

Покинув кабинет главного, я вздохнула полной грудью. Если быть до конца откровенной, то мне весь день не терпелось забрать у мамы своё кольцо. Оно было для меня талисманом-амулетом, и без него я чувствовала себя неуютно, как в обществе без одежды.

Маме я звонить не стала. Она вчера обмолвилась, что по вечерам работает дома с монографией, поэтому я решила лишний раз её не тревожить и явиться сюрпризом.

По дороге я вспоминала вчерашний вечер, перебирая в памяти его отдельные моменты, и перед глазами вдруг возникло мамино изменившееся лицо и свёрток с выпавшим камнем. Почему мама так испугалась? Ведь она далеко не робкого десятка, и нужно сильно постараться, чтобы выбить её из колеи. Однозначно этот свёрток содержал нечто экстраординарное... Мои мысли стали виться возле загадочного содержимого пакета, но придумать мало-мальски убедительную версию я так и не смогла. Что ж, может, мама когда-нибудь расскажет мне это.

Мама сухо встретила в дверях нежданную гостью, и я поспешила объяснить причину своего визита.

- Проходи на кухню, - велела мама - Я сейчас приду.

Я пожала плечами, посмотрела вслед исчезнувшей в зале маме и пошла на кухню.

Моё кольцо лежало на обеденном столе в пустой металлической вазочке. Я обрадовалась. Удивительно, как мы порой привязываемся к вещам и как становимся от них зависимы: стоило только кольцу коснуться пальца, ко мне сразу, словно по мановению волшебной палочки, вернулись уверенность и хорошее расположение духа. Я стала красоваться, с удовольствием вращая кистью и нарочно отставляя палец с кольцом.

Приглушённый мамин голос заставил меня насторожиться. Если у мамы гости, то мой приезд совсем некстати. Я направилась к залу, чтобы выяснить обстоятельства и в случае присутствия гостей извиниться и исчезнуть.

Мягко повернув ручку, я открыла дверь. Мама была одна. Она говорила по телефону.

- Хорошо. Значит, завтра в десять на кафедре, - сказала она и отключила связь.

- Мам, я нашла кольцо, - сказала я, подходя к ней.

Мама кивнула головой и опустила глаза.

- Всё в порядке? – спросила я.

Вместо ответа мама выжидающе посмотрела на меня.

Я оглядела зал и на диване увидела несколько старых фотографий, пожелтевшую общую тетрадь, какую-то карту, пару непонятных рисунков, знакомый мне камень и обёрточную бумагу с обрывками разрезанной бечёвки. Так вот оно, странное содержимое! На первый взгляд, ничего криминального.

Я подошла и взяла лежавшую ближе всех фотографию. На ней шесть спелеологов стояли возле толстого чёрного сталагмита(6) - две девушки и четверо парней. Находящийся в центре парень поддерживал поставленного на сталагмит пушистого кота с белым симметричным пятном на мордочке. Счастливые, улыбающиеся лица... Лицо одной из девушек очень напоминает лицо моей мамы в молодости...

- Это ты? - я указала пальцем на фотографию, обернулась и вздрогнула.

Мама стояла за моей спиной. Она всегда ходила бесшумно, часто пугая меня неожиданными появлениями.

- Да, - сказала она тихо.

- А где это вы? - поинтересовалась я.

- В одной из пещер Урала, - так же тихо ответила мама.

- Здорово, - с азартом сказала я. — И котик с вами... Даже не знала, что животных можно брать под землю.

Я хотела посмотреть другие фотографии, но мама торопливо собрала их и спрятала за спиной. Она явно ждала, когда я отдам фото, но я не спешила. Что-то было в этом старом снимке, запечатлевшем момент из жизни шести молодых людей. Всего один момент, объединивший их для памяти на долгие-долгие годы...

- Вас было шестеро? – снова спросила я.

Мама кивнула.

- Я никогда их не видела, - продолжала я. - А кто эти люди?

- Люди разные, - поморщившись, словно от боли, ответила мама. — Кто из нашего спелеоклуба, кто пришёл в первый раз...

- А сейчас они где? Чем занимаются?

Я прекрасно осознавала величину глупости своего вопроса. Какое значение имело то, что делают эти люди сейчас? За собой бы уследить... Но вопрос вырвался сам собой, а жизнь - не компьютерная игра и не фильм на DVD, посредством которых можно прожить ещё раз особо понравившийся или неудачный эпизод.

- Ничем, - вдруг резко ответила мама. - Они все умерли. Погибли. Из этой экспедиции вернулся живым только один человек...

Я ошеломлённо посмотрела на неё. Вот как! И этот единственный, оставшийся в живых...

Мой голос предательски дрогнул:

- А они? Как они погибли?

Мама села на диван и закрыла лицо рукой. Я решила, что она сейчас заплачет, но через несколько секунд мама убрала руку, и на меня глянули совершенно сухие, блестящие глаза.

- Не знаю...

Я опустилась на диван и уставилась на маму.

- Это была странная и страшная экспедиция, - устало сказала она, глядя на фотографии в своей руке. – Очень страшная. И вряд ли кто-то сможет объяснить, что там произошло... Юль, правда. Я не смогу тебе сейчас рассказать. Не смогу...

Фотографии в маминой руке чуть заметно подрагивали. Я немного подумала и начала собирать всё, что было разложено на бархатном покрывале, и к фотографии в моих руках добавилась тетрадь с надписью «Дневник экспедиции. Начат: 16 августа 1981 г. Окончен: ___________», физическая карта какого-то горного района с поставленным ручкой небольшим крестом и два рисунка с надписями и табличками (кажется, это называется топологической съёмкой пещеры). Сверху, словно пресс, лёг камень.

Я накрыла собранные сокровища куском обёрточной бумаги и протянула маме:

- Тогда положи всё это и пойдём пить чай. Заодно расскажу тебе, как брала сегодня интервью у тренера дзюдоисток...

Мама с благодарностью глянула на меня. Она забрала стопку бумаг с камнем, всунула фотографии в середину стопки и, положив всё на комод, махнула мне рукой:

- Пойдём!

На кухне мама повеселела. Она угощала меня вкусным ужином, а я оживлённо рассказывала ей о девичьем увлечении швырять друг друга на маты, и об их строгом воспитателе в кимоно. Мама слушала меня, улыбаясь и кивая, и только когда дело дошло до чая, и я замолчала, она сказала:

- А меня снова на кафедру зовут. Преподавателей не хватает.

- И как ты на это смотришь? - осведомилась я.

- Положительно, - с коротеньким смешком ответила мама - К тому же, мой творческий потенциал до конца не исчерпан, и я ещё могу послужить науке.

- Вот-вот, правильно, - одобрила я. - А там, глядишь, и до профессора дойдёшь.

- Да дело не в званиях, - возразила мама. - Звание - лишь заслуженное признание сделанного. Я никогда ни к каким титулам не стремилась.

- Тем более будет приятно, когда его получишь, - поучительно изрекла я.

Мы обе рассмеялись.

Чаепитие уже подходило к концу, как у меня в голове созрела мысль.

- Мам, - осторожно начала я, - а ты могла бы дать мне дневник той экспедиции?

- Юль... - жалобно ответила мама. – Ну, зачем он тебе?

Я пожала плечами:

- Как зачем? Может быть, я что пойму. Свежим, так сказать, глазом взглянув.

Мама покачала головой:

- Да как раз из него ты ничего и не поймёшь.

Я сделала плаксивое лицо:

- Ну мам!

Мама молчала, глядя в сторону.

- Ладно, - наконец сказала она, пытливо посмотрев на меня, - я дам тебе дневник. Но, Юль, очень тебя прошу: без всяких журналистских штучек и крупных сенсационных заголовков типа «Найден дневник экспедиции, пропавшей двадцать восемь лет назад!»

- Мам, моё дело — спорт, - с укоризной ответила я. - Хотя предложение само по себе заманчивое. Может быть, меня даже повысят и наградят денежной премией, и даже не посмертно...

Мамино лицо побелело.

- Девочка моя, ты не знаешь, во что ввязываешься. Этого делать ни в коем случае нельзя. Огласка может только повредить и привести к новым жертвам.

Я почувствовала, что дальнейшее препирательство, и даже шутки с мамой на эту тему могут оставить меня без дневника. Я не могла объяснить, зачем он был так нужен, но чувство его судьбоносной значимости было настолько сильно, что у меня всё чесалось внутри. Несмотря на мамин запрет, мне виделось журналистское расследование, сенсационная книга, и ещё кто его знает, что... В общем, мне необходимо было его заполучить.

- Хорошо, - кротко согласилась я. — Как скажешь. Тебе виднее.

Мама ушла и вернулась с заветной тетрадкой.

- Прочитаешь – отдашь, - не терпящим возражения тоном сказала она, передавая мне дневник.

- Само собой!

Быстро допив чай, я стала собираться. Тетрадку бережно опустила в карман пуховика и проверила пальцами, не замялись ли при этом листочки.

- Как хорошо, что ты сегодня приехала! - с благодарностью сказала мама, целуя меня на прощание. - А то я совсем закопалась в своих мыслях.

- Но ты всегда можешь позвонить мне и поделиться своими переживаниями, - напомнила я. - Это лучше, чем переваривать всё в одиночестве.

- В одиночестве... – эхом повторила мама. - Есть такие вещи, о которых не то, что по телефону, вживую не рассказать. А одиночество... Привыкла я уже. Мне так даже легче. Никто не видит моей слабости, моих метаний и терзаний. Другим это ни к чему.

- Мам, ну своим-то можно! – возразила я, поражённая её откровением. - Ведь немыслимо держать всё в себе! Так и с ума сойти можно!

Мама загадочно улыбнулась:

- А я и не держу. Я с твоим папой разговариваю. И знаешь, мне кажется, что он действительно рядом, слышит меня и подсказывает, как лучше поступить...

Вот это да! Я даже предположить не могла, что моя мама - эта женщина из стали - настолько ранима, что боится показать это не только окружающим, но и близким.

Я погладила её по плечу:

- Мама, я хочу, чтобы ты знала, что на меня тоже можно положиться в трудную минуту, и что я пойму всё правильно. И могу тебя заверить, что дальше меня твои тайны не пройдут.

- Спасибо, моя хорошая!

Мама обняла меня, и её глаза увлажнились, но лишь на какое-то мгновение. Улыбнувшись, словно ни в чём не бывало, она заторопилась:

- Ну, давай, Юленька. А то мне нужно ещё к завтрашнему заседанию кафедры подготовиться.

Я улыбнулась в ответ и помахала рукой:

- Пока! Спасибо за всё!

По приезде домой я торопливо разделась, включила настольную лампу и, комфортно устроившись под её светом на диване, раскрыла заветный дневник. Его пожелтевшие страницы были пропитаны совершенно незнакомым специфическим, ясно ощутимым запахом. Это не был запах лежалой бумаги или чердака. «Так пахнут старые тайны», - решила я, и в предвкушении постижения манившей меня загадки углубилась в чтение написанных твёрдым почерком строк

1. Культурный слой – наслоения грунта на месте поселений человека, сохраняющий материальные следы его деятельности (археологический термин).

2. Кабошон - способ обработки, при котором одна сторона камня приобретает выпуклую гладкую поверхность, с другой – плоскую.

3. Друзы – сростки кристаллов.

4. Жеоды - сростки кристаллов, расположенные в полости камня.

5. Керн - цилиндрическая колонка горной породы, полученная в результате бурения.

6. Сталагмит – пещерное образование, растущее снизу вверх.