"Предел"

Утро выдалось пасмурным и по-осеннему промозглым. Ещё вчера, солнце ласково оглаживало всех тёплыми лучами, а сегодня решило напомнить о том, что лето подходит к концу и людям пора привыкать к тяжелым, полным воды, серым дням.

Мелкая морось, манной крупой, падала с неба, покрывая волосы и свитер из ангоры, цвета молочного шоколада, тонкой дрожащей паутинкой. Очень опрометчиво было выходить из дома, не прихватив с собою зонт или плащ, но половина пути пройдена, а если возвращаться, то уже насовсем и переносить всё до следующего подходящего случая.

Но не каждый был готов ждать, тем более, если это была женщина, и если дело касалось неверного мужчины. И уж тем более не все понимали, что не стоит надеяться на быстрый результат, как при показе фокуса в цирке, но от чего-то бредили именно волшебством и мгновенным чудом.

Развитие технологий и резкий скачок промышленности привёл к тому, что люди перестали обращаться к предкам, прислушиваться к истокам. Не так страшен Чур или Банник, когда в руках человека сила, способная стереть планету с лица земли. Кто убоится Лешего, когда самым страшным зверем может оказаться сосед через два дома, к которому уже много десятилетий вы ходите друг к другу за рассадой и обсудить политику?

Приметы перестали иметь силу, а жители бетонных муравейников потеряли бдительность, ожидая угрозы совсем не оттуда, откуда она на самом деле могла прийти. В её детстве слово старшего имело силу. Не нужно было допытываться – почему нельзя? Нельзя, означало беспрекословный запрет и его ослушание могло нести непоправимые последствия, и даже смерть. Нельзя – значит опасно. Нельзя – это табу.

Нельзя забирать вещи с кладбищ. Нельзя поднимать швейные иглы с дороги. Нельзя открывать дверь после заката. Нельзя переходить перекрёсток через центр. Нельзя брать в руки траурные цветы и уж тем более приносить их домой. Нельзя открывать зеркала, если в доме покойник. Нельзя зашивать на себе одежду. Нельзя ходить в баню после полуночи. Нельзя есть с ножа. Нельзя подметать двумя вениками.

Многое из этого уже давно стёрлось из памяти с приходом сытой спокойной жизни, а те, кто родились за последние два десятилетия и трети не знали из того, о чём раньше учили почти с самых пелёнок.

Дождь усилился и теперь уже крупные капли летели в лицо, насквозь прошивая надетую не по погоде одежду. Отвратительный день, чтобы выходить на улицу просто так и ещё более отвратительный, чтобы сделать, то, что она собиралась.

Перекрёсток издревле считался местом силы и только полный болван мог прийти к нему, чтобы совершить обряд, в котором толком ничего не смыслит.

Перекресток – портал, переход, врата. Место, не созданное для игр любопытных подростков и самовлюбленных истеричек, мечтающих решить все свои проблемы одним росчерком ножа по ещё теплому, живому, трепещущему в потных ладонях, жаждущему жизни куриному тельцу.

Для того чтобы прийти с прошением, не обязательно выжидать седьмые лунные сутки или поститься две недели подряд. Не обязательно резать ни в чем неповинную птицу. Достаточно просто знать, чего ты хочешь на самом деле, и соблюдать некоторый ряд правил. Куда без них?

Тем не менее, самым благоприятным временем для таких вещей служили ранняя весна и осень. Лучше выбирать март и ноябрь. Но это кому как хочется. Встречаются клиенты, которых тяжело уговорить подождать и несколько дней, не то чтобы смены сезона. Но на её пути встречались и терпеливые. Очень терпеливые. Целеустремлённые. Готовые жить в ожидании годами ради достижения собственных глупых амбиций или не менее бессмысленных мотивов, которые им навязчиво, вкрадчивым голосом, вложили в головы модные психологи, коучеры и астро-тарологи самоучки.

У городского парка переулков было два. Можно было выбрать тот, что поменьше и поближе. Быстро сделать всё, что требовалось и убраться с промозглой стылой улицы домой, где горячий чайник и новые прихватки, вышитые соседкой. Пусть здесь ходит не так много людей, зато рядом здание суда, а напротив прокуратура. Если сильно постараться, получится наскрести неплохой клубок. Но хватит ли его... В таком деле халтура никому ещё не принесла пользы. А наживать врагов, да еще и в такое неспокойное время, малоприятное удовольствие.

Реденький туман, рваными клочками, стелился у обочины дороги, отступая на несколько секунд под натиском фонарей проезжающих машин, а затем вновь возвращался на исходные позиции. Если смотреть на него не напрямую, а вскользь, то и вовсе казалось, что он, будто живой спрут, сторонился одних автомобилей, уползая подальше в сырую и тёмную траву, в то время, как за другими спешил, протягивая едва различимые щупальца, стараясь ухватиться за колёса и унестись отсюда прочь.

До сентября оставалось меньше недели, но ей этого времени не дали, согласившись лишь подождать до первого непогожего дня. И раннее сообщение, пришедшее на телефон, пока она методично складывала в маленький заварочный чайник листья смородины, мелиссы и чабрец, стало ещё одним напоминанием об этом.

Звонок в дверь был настойчивым и требовательным. Даже агрессивным. Тот, кто стоял на пороге, не собирался просить, а изначально шёл брать то, что по его мнению, принадлежит ему по праву. Откуда у пришедшей женщины был её адрес, она даже не стала спрашивать, а лишь пристально взглянула в карие, подведённые ярко-оранжевой подводкой, глаза, на дне которых плескалось уязвлённое чувство ревности, вперемешку с гневом, фанатичной любовью и обожанием.

Собственница. Полоумная баба, готовая унижаться и ползти за мужиком на коленях, лишь бы он не достался никому другому. Дура, она и в Африке дура. Холёная, хорошо одетая, смело демонстрирующая свой достаток массивными украшениями, в идеально сидящем ярко-синем приталенном костюме, её гостья была отличным образцом тех дам, за которыми нередко увиваются альфонсы.

Не задавая вопросов, она сделала шаг назад, тем самым позволяя войти в квартиру и закрыв дверь на замок, так же молча, удалилась на кухню, предлагая следовать за ней.

На кухонный стол легла фотография разлучницы, придавленная, будто копьём, длинным ногтем, покрытым бежевым лаком.

– Вот, – женщина не сводила с неё глаз, ожидая немедленной реакции и настаивая на бурном внимании к её проблеме.

Она неспешно вернулась к тому, от чего её оторвала пришлая. Помешала готовящийся суп. Попробовала. Добавила специй. Ещё раз хорошенько прошлась по вареву половником, подождала две минуты и выключила огонь. После чего опустилась на стул и, не предлагая устраиваться нагловатой тётке, вытащила из-под её пальца снимок с изображением миловидной незнакомки, на лице которой отпечатался прямоугольный след.

– Извести надо эту тварь, – процедил гостья сквозь зубы. Без злости. Сухо. Как приговор. – Заплачу, сколько скажешь.

– За этим дело не постоит, – кивнула она. – Заплатишь сполна. Уж об этом можешь не тревожиться.

– И? Через сколько дней ждать результат? – Тётка хищно облизала губы.

– Дней? – Она презрительно фыркнула. – Сентября жди. А там посмотрим.

– То есть в сентябре она…уже…

– Нет.

– Как это нет? – Клиентка сделала к ней несколько шагов и недовольно сложила руки на груди? – Я же сказала, заплачу.

– Больше чем ты думаешь, милая, – она смотрела на гостью насмешливо и с вызовом. – Но ритуалы такие лучше проводить осенью или весной.

– Я не могу ждать! – Она топнула ногой, обутой в туфлю на тонкой шпильке, по светлой доске паркета, оставив маленькую выбоину. – Можно же что-нибудь сделать? – Нисколько не стыдясь своего поведения, продолжила хамка.

Из-за дальнего шкафа послышался едва различимый шорох, но быстро стих, стоило хозяйке метнуть в ту сторону недовольный взгляд.

– Дождя хотя бы ждать. Или грозы, – пожала она плечами.

– Для чего?

– Энергетика лучше.

– Энергетика, – передразнила её тётка. – Знаю я вас. Шарлатаны! Мошенники! Аферисты, – выплюнула она.

– Так чего тогда пришла? – Из-под сдвинутых бровей на пришлую смотрели два серых глаза, аккуратно буравя её, снимая тоненькой стружечкой слой за слоем, распиливая на тонкие пластины, пробираясь всё глубже и глубже под кожу, оголяя самое нутро, выставляя сокровенное на показ.

– Сил больше нет, – тётка в миг как-то опала, сложилась, плюхнулась на табуретку. – С утра до ночи на работе, – губы затряслись, голос дрогнул. Пробило. – Я же всё для нас, всё для нас. Его разве что на руках не ношу. Дома неделями не бываю. Любую прихоть… Любое желание… А он… А она, – с последними словами, покинувшая, будто бы на миг, гордость, лавиной ярости снова затопила сердце, заделало бреши, вернула уверенность. – Так поможешь?

– Помогу. Но не раньше, чем погода испортиться. На большее не рассчитывай.

– Согласна, – гостья шмыгнула напоследок носом и вытерла его рукавом дорогого костюма, как шкодливый ребёнок. – Задаток нужен?

– Ты обожди, – охолонила она её. – Сперва другое, – ловко поддавшись вперёд, хозяйка вырвала из головы клиентки прядь волос.

Не ожидав такого, тётка извергла из себя поток нецензурной брани.

– Мои тебе зачем? – Ошалело вопила она, глядя как её вырванный локон, ловко перебирается в паучьих тонких пальцах.

– А ты что думала? Я твой грех на себя возьму? Э-э-э-э, нет, красавица. За свои ошибки каждый должен сам отвечать. И ты ответишь.

– Так обряд же не мне проводить!

– Я только инструмент. А воля твоя, не чья иная. Или передумала уже?

На лице женщины читалась неуверенность, а в глазах отчётливо был виден страх, который она всячески старалась прикрыть. Идя сюда, она и думать не думала, что придётся за свой поступок нести ответственность, в надежде, что весь удар ведунья возьмёт на себя. Но та оказалась куда хитрее и умнее, чем ей казалось.

– Не передумала. Делай, – не уверенно, будто идя по минному полю, и просчитывая каждый свой следующий шаг, ответила гостья.

Только вот поздно уже. Куда дуре знать, что нет под её ногами больше твёрдой земли. И опереться больше не на что.

– Послала бы ты её, – стоило за тёткой захлопнуться двери, как из-за шкафа донёсся ворчливый голос. – Только намаешься зря.

– Цыц, – она ударила ладонью по столу. – Не хватало, чтобы нечисть меня поучала, да раздавала советы.

– Вот и вся благодарность, – проскрежетало в ответ. – Только имущество портят. Никакой пользы от них.

– Не сокрушайся. Будет польза, – улыбнулась хозяйка. – Хватит и на хлеб с маслом и на половицы новые.

– То-то же, – за шкафом довольно и утробно заурчало.

Дождь немного поредел, будто смилостившись. Тёмные тяжёлые тучи, ушли на запад, сменившись блёклыми, вытертыми серыми облаками. Идти всё же решила к большому переулку, быстрым шагом перебегая дорогу по «зебре». Кованые ворота городского парка, увешанные, будто жидкими алмазами, дрожащими на ветру каплями воды, были открыты нараспашку в приветственных объятиях. Но не к ним она торопилась, выпуская изо рта облачка пара.

Серую фигуру, отделившуюся, будто тень от старого тополя, она приметила сразу. Фигура не старалась её догнать, но и не отставала, тихо плетясь сзади, закутавшись в шерстяную вязаную шаль.

Она прошла мимо закрывшегося уже много лет назад кинотеатра, с гордым названием «Комсомолец», некогда выкрашенный в бело-красный цвет, а ныне, смотрящий на улицу побитыми заколоченными стёклами в тяжёлых высоких дверях; мимо киоска «Роспечать», в котором скучающая продавщица читала «Аргументы и Факты»; мимо древнего, дореволюционного здания из красного кирпича, которое служило раньше вместилищем всевозможных дополнительных кружков и секций для детей, а сейчас было расформировано из-за аварийности и стояло неприкаянным последние полгода, в ожидании решения администрации о его дальнейшей судьбе.

Дорожка закончилась, упёршись в светофор и пешеходный переход, сразу после рамы, на которой продолжали, по старой памяти, вывешивать льняные афиши с расписанием мероприятий, выведенных в ретро-стиле, коих было не так уж и много. Редкие прохожие, укрывшись под зонтами, спешили поскорее спрятаться от сырости и холода в тёплые здания. Водители машин, цветными мазками проносившиеся вдоль и поперёк перекрёстка, разбрызгивали из-под колёс грязную мутную воду, иногда окатывая кого-то самого незадачливого из набравшейся лужи, сигналили друг друга, стараясь проскочить на мигающий жёлтый свет. И никто из них даже в мыслях не держал, через какое место силы они двигались. Оно стало обыденностью. Развязкой улиц, развилкой дорог.

– Да-а-а-а-а-а-ай.

Одно лишь слово, наполненное страданиями, вытолкнутое наружу через растрескавшиеся губы, сухим, ломким голосом.

– Да-а-а-а-а-а-ай.

Фигура стояла сзади, выпростав из-под шали тонкую худую руку, на которой мешком висел рукав серой толстовки. Костлявая ладонь, с жёлтыми ногтями, обтянутая воспалённой кожей, покрытой красными пятнами, будущими язвами, тянулась в просящем жесте.

– Не ходи ко мне. Не помогу уже, – не оборачиваясь, ответила она.

– Да-а-а-а-а-а-ай. Бо-о-о-о-ль-но-о-о…

Фигура обошла её полукругом и, задрала рукав толстовки выше, обнажая и демонстрируя, то, что приносило ей неимоверные страдания. Бледная, тонкая, как береста, кожа, была изъедена глубокими дырами, из которых, как зреющие ягоды, торчали буро-коричневые пустулы. В ноздри тут же ударил отвратительный сладковатый запах.

– Бо-о-о-о-ольно-о-о-о…

– Пошла прочь, – она вытащила из кармана маленький пузырёк из тёмного стекла и швырнула в сторону живого трупа.

Несмотря на худобу и немощность, фигура проворно поймала заветную бутылочку и спрятала её в складках шали.

– Бо-о-о-льно-о, – голос звучал уже жалобно.

– Сама виновата, – она с отвращением сплюнула на землю, – не ты ли извела младшего брата с матерью, а?

В прорезях шали показались бесцветные, заплывшие зеленоватым гноем глаза. Кожа вокруг них потемнела и сморщилась, как у древней старухи.

– Не ты ли желала свободы? Не тебе ли было жалко жилые метры?

Фигура дрогнула и начала пятиться, нечленораздельно шипя что-то себе под нос.

Она довольно покачала головой.

– Значит, приходят уже? Знать, поди, хотят, за что ты так с ними?

Серый силуэт отступал всё дальше, не поворачиваясь спиной, торопился спрятаться за угол.

– Эта последняя, – громко сказала она в след удаляющейся фигуре.

Та ломано дёрнулась и юркнула за старый дом.

Будто назло, дождь снова зарядил, отбивая холодными каплями по асфальту, дробно стуча по крышам, шурша в кронах деревьев. Она прикрыла глаза и подставила лицо под выплаканные небом слёзы. Вся обратилась в слух. Перекрёсток бурлил под веками тягучей смолой цвета нефти, вплетался в тонкие нити мышц, вворачивался в трубочки сосудов, закручиваясь по спирали, нёсся по венам к сердцу, где томно и призывно бухало, порождая афтершоки по всему телу. Мгла отступала, нехотя, лениво, стягивала упругие щупальца, рассеивалась, подсвеченная тонкими нитями пряжи, оставленными потоком проходящих через перекрёсток людей. Самые толстые линии шли по диагонали, через центр.

«Через центр нельзя…нельзя… табу».

Она потянулась в карман за веретеном. Костяное, пожелтевшее от времени, оно едва ощутимо гудело в холодных кончиках пальцев.

«Нельзя ходить через центр перекрёстка. Худо наживёшь. Можно встать в середину, если знаешь… Только, если знаешь слова… Богатым будешь. Счастливым будешь. Удачливым будешь. Не знаешь слов, жди беды, беды, беды, беды. Нельзя ходить через центр перекрёстка», – ворочался в памяти скрипящий бабушкин голос, приговаривающий, поучающий, как ржавый ключ в замочной скважине.

Тёплая нить послушно легла на гладкий бочок, обворачивая по кругу старую кость. Виток, ещё виток. Нить натянулась, упрямо дрожа в пальцах, сопротивляясь той участи, что её ждала. Но сильные руки сдюжили, дёрнули, сорвали, накрутили.

«Нельзя ходить через центр перекрёстка. Только, если знаешь слова… Не знаешь слов, жди беды».

Хорошо бы ту тётку сюда. Показать, что бывает с теми, кто просит больше, чем может иметь.

Нить послушно накручивалась по спирали, формируя шероховатый, колючий клубок из чьих-то мыслей, чувств, эмоций, оставленных на пересечении дорог.

«Нельзя ходить через центр перекрёстка. Табу».