"Принцесска"

Этому клочку бумаги, наверное, уже лет тридцать… Но я его почему-то не выбрасываю. Иногда я задаю себе вопрос: "А почему?" Не знаю… Это один из вопросов, на которые я не могу дать вразумительного ответа. Может потому, что Принцесска была права. А, может, наоборот.

Что там написано? Сверху банально — "Прости". Внизу ещё банальнее: "Ключи под ковриком". А между этими строками какая-то заумная хренотень.

Как давно это было…

- * -

Кровать была расстелена, а ты была растеряна… Если точнее, то это был диван, а ты была вовсе не растеряна. Немного растрёпана — да. А растерянной ты не была никогда. Ты сидела на диване и разглаживала на себе платье, которое я так и не уговорил тебя снять.

Это, наверное, оттого что наши отношения, как говорят физики, представляли собой динамическое равновесие. С одной стороны — твоя внешность. Принцесска из детской книжки-раскраски. Огромные голубые глаза, волосы с фиолетовым отливом, плюс пальчики, которые исполняли до-диез минорный ноктюрн Шопена.

А с другой стороны, хм… Как бы это сказать… Вот Георг Кантор тоже не мог дать определения понятиям в своей теории трансфинитных множеств и поэтому вводил их на примерах.

Ну, например… Как-то встретил я на остановке нашу бывшую классную руководительницу, Берту Давыдовну. То да сё, как время бежит, а кажется только вчера… А потом она вдруг говорит:

"Тебя видели с Зарецкой".

"Ну и что?"

"Ты что — идиот? Она же прошла Крым и рым!"

Видно наследила Принцесска ещё в школе… Видят в тебе что-то немолодые женщины. Вот и моя мама, вполне русскоязычная, а когда я привёл тебя первый раз домой, сказала: "До нашого берега що не припливе — як не гівно, то тріска".

В общем вот такое динамическое равновесие, в результате которого я даже не знаю, как выглядит живот Принцесски. Впрочем, как и её более интимные дамские места, которые все почему-то имеют неприличные названия.

Гнетущая тишина нарушилась волнующим и немного странным для хрупкого сложения Принцесски контральто:

— А что было бы, если бы всё кончилось естественным образом?

Вот за что я люблю Принцесску уже э… третий год, так это за отточенность формулировок. Ну, хоть её живота я не видел, но люди мы вроде как свои. Поэтому я над ответом особо не заморачивался:

— Дала бы, вот и прояснилось бы.

— Бегемот бежит за самкой, пока она ему даст, двадцать километров. Высунув язык.

— Я ж не бегемот, — пожал я плечами.

Принцесска внимательно посмотрела на меня, даже платье перестала оглаживать.

— Котик. Сиамский. Коты тоже дерутся за девочку. Глаза друг другу выцарапывают. Ты дрался за меня? Хоть раз?

— А ты что — самка?

— Ну не самец же… К сожалению.

Кстати, я уже третий год не могу понять — умная Принцесска или так себе? Ну, мы ж люди свои, можно и спросить.

— А ты, правда, умная? Или как?

— В великой мудрости есть великая горесть, и кто умножит ум — умножит скорбь. Это знал ещё Екклесиаст. Если я и умная, то заплатила за это. Сполна. Тогда…

Принцесска молчала, наверное, минуты три, а потом тихо заговорила, уставившись неподвижным взглядом в угол.

— Я приползла домой на карачках. А вечером открылось кровотечение и я начала подыхать. Меня увезли на "Скорой". А через двое суток я вернулась. Мне было очень плохо… Не физически, то я бы перетерпела. Я не могла ни лежать, ни сидеть, ни стоять. Ни есть, ни пить, ни говорить, ни молчать. И я позвонила тебе. Хотя понимала, что это верх… идиотизма. Спасибо, что пришёл. Я не знаю, что со мною было бы…

- * -

Тогда Ирина позвонила и сказала, что хочет отдать мне деньги, которые брала в долг. Когда я пришёл, она лежала в постели. Цвет её лица мало отличался от цвета подушки, из-под которой она вынула конверт.

— Спасибо, — сказала Ирина, протянув конверт мне.

Я хотел сказать "На здоровье", но вовремя прикусил язык и сел в кресло, куда обычно садился, бывая у Ирины дома.

В театре есть такой приём — когда нужно изобразить шум толпы, каждый произносит фразу: "Что говорить, когда говорить нечего". Поскольку фазы реплик распределяются случайным образом, получается шум.

А вопрос, кстати, не такой уж и простой. В моём общении с Ириной так вообще чуть ли не главный. Прямо, как у Лермонтова, у того тоже, кажется, с дамами динамические отношения были: "Но молча вы глядите строго, и я в смущении молчу". Видел я портрет той Смирновой. На страуса похожа. Но глядит действительно строго, тут гений был прав. Ирина тоже молча глядеть строго умеет. Это всегда неприятно. А когда глаза как у принцессы из детской раскраски, это особенно неприятно. А если ещё под этими глазами тёмные круги, отчего они становятся ещё больше — неприятно уже не особенно, а совсем.

В общем молчим. Что говорить, когда говорить нечего.

— Ты можешь пересесть? — подала голос Ирина.

— Куда?

Вот и разговор завязался.

— Рядом. Можешь взять стул и сесть рядом?

Я взял стул и сел у изголовья. Как в одном романе Чейза, где какой-то задрот сидел день и ночь у изголовья проститутки, когда она заболела тяжёлым гриппом. Чейз, чай, не дурак был, знал, о чём писал. Задрот, кстати, потом маньяком оказался. А проститутка чуть за него замуж не вышла.

Ирина высвободила из-под одеяла ладонь и сказала:

— Дай руку.

Я взял ладонь Ирины.

— Какая холодная, — сказал я.

Ну, надо ж что-то говорить, коль мы уже так хорошо разговорились.

— Крови нет, говно не греет, — печально сказала Ирина.

Принцесске, наверное, можно. Особенно, когда её слушает такой мудак как я. После её слов я только ладонь крепче сжал. Типа идеомоторно.

Снова воцарилась тишина. Всё ж на нюансах. Когда я идеомоторно сжал ладонь, Ирина мне ответила слабым пожатием. Наверное, тоже идеомоторно.

— Поиграй, — тихо сказала она и кивнула в сторону пианино.

Как говорил товарищ Саахов: "Это несколько неожиданно". Потому что отношение Ирины к моему музицированию мне известно. Как и положено Принцесске — немного снисходительное, немного ироническое.

А вишь как оно как повернулось… Поиграй…

А почему бы и нет? Раз уж у нас свидание такое... странное. Я сел за пианино и открыл крышку. Что б тебе сыграть, а? Что-нибудь подходящее… Скажем, "Сент-Джеймс Инфимари блюз":

Я вошел в холл сент-джеймсского морга,
Там лежала на белом столе
Моя бэби, красивая, строгая,
Словно ангел на белой земле.

Хотя… Давай я сыграю тебе, моя красивая и строгая бэби, ноктюрн Шопена. Тот самый, до-диез минорный, который играла ты. Представь себе, бэби, я выучил его тогда. Моих четырёх классов музшколы на это хватило. Да и не очень сложный он. Но такой… пронзительный. Я серьёзно. До мурашек.

Пианино у Принцесски хорошее — немецкий Rönisch, не то что моя "Тверца". Как раз для этого ноктюрна, звук с клавиш сам катится, как капли по стеклу в осеннее ненастье. Среднюю, мажорную часть я не играл, она мне никогда не нравилась, я её и не разучивал.

Я доиграл и обернулся. В уголках глаз Принцесски блестели слезинки.

— Спасибо… Я и не знала…

Что именно не знала Ирина, я так тогда и не понял. Потому что после этих слов она замолчала, а потом стала намекать, чтобы я сваливал.

- * -

С того вечера прошло месяца три. Принцесска опросталась, похорошела, сидит с ногами на диване, смотрит зачарованно в угол комнаты и ресницами загнутыми хлопает. Прямо как в том стихе:

И девичьи ресницы, словно взмах вееров,
Кто-то там зацелован, там кого-то побили,
Ананасы в шампанском — это пульс вечеров.

Я, правда, не зацелован Принцесской, но зато и не побили меня. Наверное, есть какая-то корреляция между этими двумя процессами.

— Ты считаешь, что я тебе что-то должна? — спросила Принцесска, оторвавшись от созерцания угла.

— Должна? С чего ты взяла?

— Можешь не отвечать, у тебя это на лбу написано. Я закурю, ты не против?

— Пожалуйста, — я пожал плечами.

Принцесска достала из сумочки кукую-то замысловатую пачку и вынула оттуда тонкую сигарету с коричневым ободком. Потом она чиркнула спичкой и поднесла огонёк к кончику сигареты. Чиркнула по коробку от себя, держа спичку повёрнутой концом к себе, как делают все женщины, даже самые раскрепощённые.

— А знаешь… — сказала она, выпустив струйку дыма, — ты, наверное, прав.

— Насчёт чего?

— Что я тебе должна. И знаешь… я не люблю оставаться в должниках. У тебя резиночка есть?

Осмысливал я этот вопрос в три этапа. Сначала подумал, что речь идёт о резиночке, через которую прыгали девчонки во дворе моего детства. Потом подумал, что ослышался.

— Чего? — переспросил я.

— Презерватив у тебя есть? — вздохнула Принцесска, слегка закатив глаза.

Это был третий этап осмысления и вопрос был совсем прост. Поэтому я легко и честно на него ответил:

— Нет.

— Иди, покупай, — пожала плечиками Принцесска.

Вот тут бы мне и сказать: "Успокойся, зачем такие жертвы".

Каждый третий персонаж романов Достоевского сказал бы именно так. А потом бы всем рассказывал: "А более всего она меня ненавидит за то, что я её благородством превзошёл!" Но я Достоевского не читал. Даже в девятом классе, когда нас заставляли писать сочинение на тему "Тварь я дрожащая или право имею". Это в смысле — насколько логично будет порешить старушку топором или всё же нелогично.

Когда я пошёл к двери, чтобы идти в магазин, Ирина сказала:

— Оставь мне ключи. На всякий случай. Вдруг форс-мажор какой, а у тебя изнутри только ключом можно открыть.

Я оставил ключи и пошёл покупать презерватив.

В аптеку я решил не идти. С меня хватило одного раза, когда молоденькая аптекарша спросила: "Какой вам размер?" Поэтому пошёл в супермаркет. Людей там в этот час почти не было, и как только я подошёл к стойке с презервативами, все, кто был в зале, уставились на меня. По крайней мере, мне так показалось.

Я взял со стойки пачку в яркой упаковке… А дальше что? Просто так положить её на транспортную ленту и потом все будут смотреть, как она едет к кассирше? Это надо быть титаном духа. Поэтому нужно взять для маскировки какой-нибудь сопутствующий товар. Дома нет хлеба, можно взять буханку.

Хлеб и презерватив на транспортной ленте. Готовый экспонат на выставку современного искусства. Нет, не годится… Можно взять плитку шоколада. Дамский угодник из мультфильма. Может, вот лежит пакетик семечек… положить на ленту рядом с презервативом? Тоже дамский угодник, только сельский. Нет.

Да что же это за товар такой, что ни с чем не сочетается? Носки? Изысканный юмор, переходящий в лёгкий сарказм. Электролампочка? Подумают — в подвал с дамой намылился, где лампочек нет. Мыло? Чтобы помыться перед… этим самым… Или для дамы запасся, чтобы она помылась? Кошмар! Кетчуп? Извращенец. Бутылку водки? Альфа-самец. Стыдно…

Тем временем уже охранник стал ко мне присматриваться и что-то в рацию наговаривать.

В общем взял я, в конце концов, бутылку пепси-колы. Уже, когда к кассирше подошёл, вспомнил, что в какой-то брошюре, что-то типа "Сто способов контрацепции для девушек" читал, что с помощью кока-колы тоже можно предохраниться. Ну, в самом крайнем случае, когда ничего другого под рукой нет.

Когда я вернулся, в квартире никого не было. А на столе лежал тот самый обрывок бумаги. Только тогда он был не пожелтевший.

- * -

Прости. Ты не ответил на мой вопрос. Можно на него отвечу я? Если бы всё кончилось естественным образом, ты был бы сильно разочарован. Пусть Принцесска останется в твоей душе нетронутой. По крайней мере, тобой.

Я сейчас улыбнулась. Потому что ты тоже останешься в моей душе таким, как в тот вечер. Я буду иногда играть ноктюрн до-диез минор. Играй его и ты. Даже когда тебе будет семьдесят лет. Он технически несложный, потянешь и в семьдесят.

И поверь умной девочке — так будет лучше. Ведь Принцесски не трахаются.

И давай, наконец, поставим точку.

Ключи под ковриком.

https://www.webslivki.com/ditmar.html

https://author.today/post/581349