"Шарик раз... шарик два, шарик три-четыре-пять..."

Полная луна выплыла на небо и посеребрила холодную, январскую ночь. Никита прижался носом к окну. И хоть стекло разукрасил мороз, всё было прекрасно видно. В лунном свете блестели, переливались снежные сугробы. Темнел хвойный, густой лес, в который он любил бегать вместе с деревенскими мальчишками, когда-то раньше, очень давно. Когда точно? Никита и вспомнить не мог. Но так давно, что прогулки по лесу теперь кажутся просто сном.

Охотничью тропу замела вьюга. Та, что налетела днём и осыпала всё кругом колючим снегом, а утихла только к ночи. Злая вьюга, встретив которую, можно запросто и богу душу отдать.

Все в деревне сейчас спали крепким сном. Все, кроме Никиты. Плохо он спал по ночам. Точнее, почти не спал. И эта ночь не стала исключением. Стоило ему прикрыть глаза, как опускалась мгла и обволакивала-обволакивала его со всех сторон. И всё бы ничего, вот только был кто-то ещё в этой темноте. Кто-то нехороший, с глухим, низким голосом. Стоило только заговорить голосу, как охватывала дрожь всё существо Никиты, а в сердце разливалась пустота, до того тоскливая, что хоть волком вой. Вскакивал он с кровати, тёр глаза, бродил по комнате из угла в угол. И никак не мог успокоиться.

Летом ночи белые, всё видно в окно: и жука, по травинке ползущего; и кота, что охотится за земляной крысой. Всё видно, что можно и что нельзя. Осенью же — темень непроглядная кругом, как ни всматривайся. Зимой — белым-бело…

Всматривался Никита в январскую ночь. И вроде спокойно всё. Ночь, как ночь. Но нет. Притаилась тень под окнами дома напротив. Блеснули жёлтым огнём плутовские глаза. Пушистый рыжий хвост вспорхнул снежную пыльцу с сугроба. Нежный, медовый голос позвал кого-то по имени. Знакомый такой голос, до колючих мурашей по коже.

Никита не расслышал имени, но напрягся весь, замер, боясь пошевелиться. Сердце тревожно сжалось. Холодная щекотка прошлась по позвоночнику, от шеи до самого копчика. А когда в тиши ночной раздался скрип, оглушающе громкий такой скрип, вздрогнул.

В доме напротив открылось окно. Выглянул соседский мальчик, рыжий, вихрастый. Сонный, непонимающий, что происходит. А тот, кто был под окном, оскалил лисью морду в зловещей улыбке и протянул мальчику руку, не лапу, а именно руку с длинными чёрными когтями, что ярко выделялись в серебре ночи.

— Идём, — сказал то ли человек, то ли лис.

Мальчик кивнул и спрыгнул на снег. Босоногий, в одной пижаме, худенький, маленький, доверчивый.

У Никиты похолодело всё внутри, хотелось крикнуть во всё горло, чтобы бежал мальчик прочь от этого странного существа, но язык одеревенел и не слушался. Так и стоял Никита у окна ни жив, ни мёртв, и глядел на странную парочку, бредущую по охотничьей тропе. Ярким огнём полыхал хвост лиса и волосы мальчика, а Никита проваливался в странное состояние, между явью и навью, место, где все чувства притупляются. Все кроме одного — обречённости.

Утром взвыла белугой соседка, до того громко, что сбежалась на её крик чуть ли не вся деревня. Послушали деревенские, посмотрели на следы босых, маленьких ног, что вели прямиком в дремучий лес. Порешали и собрались крепкие мужики, взяли ружья, самых лучших собак и выдвинулись на поиски.

Долгие два дня искали маленького, рыжего мальчика, но так и нашли, ни живого, ни мёртвого. На третий день пришли трескучие морозы, и поиски прекратили. Решили, что Ванюшка, так звали соседского мальчишку, сгинул. Решили, что случился у него приступ лунатизма, что замёрз он под елью и не сыскать его тела никогда, что пожрали его лесные, голодные звери.

Только Никита знал, что не несчастный случай это, что увёл Ванюшку в лес человек-лис. Он пытался рассказать это матери, что заглядывала к нему в комнату каждое утро и каждый вечер. Но мать будто не слышала его, она только тихонько плакала, глядя куда-то в сторону. Никита тоже бросал взгляд в сторону. Но не было там ничего, только чернота, мрачная, пугающая. И чего там видела мама? Почему наворачивались на её глаза слёзы? Тайна это, узнать которую Никите видимо не суждено. Во всяком случае, пока не суждено.

Ванюшку нашли через пару недель, под пушистой елью. Отдала всё-таки тайга его. Нашли мёртвым. Целеньким, не поели его звери лесные. Сжимал он крепко в левой руке маленький, стеклянный, алый шарик, похожий на те, что на новогоднюю ёлку вешают, но всё же не такой. И как не пытались разжать кулачок, ничего не получалось. Так и похоронили Ванюшку с шариком.

Ещё хуже стал спать Никита. Стоял целыми ночами у окна. Глядел на темнеющий лес, и чудилось ему, что блуждают там, среди елей и сосен, жёлтые огни. К концу месяца, утром, не выдержал он, оделся потеплее, открыл окно и выбрался на улицу. Крепкий, январский мороз дыхнул, ущипнул за щёки, за нос. Но всё равно дышалось легко и хорошо, не то, что в душной комнате. Недолго думая, перемахнул Никита через низкий забор. И прямиком в лес побежал, петляя по охотничьей тропе, что заяц.

Ох, и красиво было в лесу. Ели стояли в белые шубы одетые, небо над головой ясное. Солнце морозное сквозь мохнатые лапы деревьев проглядывало. Приятно поскрипывал снег под ногами. Пахло хвоей, смолой, зимой. И так хорошо Никите стало, что закружился он в смешном танце, а потом и вовсе бухнулся в сугроб. Замахал руками-ногами, делая снежного ангела. Вметалась снежная пудра от его хаотичных движений. Рассмеялся Никита звонко, совсем позабыв, зачем и в лес побежал.

Но вдруг повеяло откуда-то смрадно, гнилым мясом и тленом. Никита сел и прислушался — так и есть, не один он. Пригляделся — человек-лис притаился под елью и не сводил с него плутовских, жёлтых глаз.

«Ш-шарк… ш-шарк…» — пушистый, рыжий хвост мёл снежок.

— Я не боюсь тебя, лис! — выкрикнул Никита. Непривычно громко прозвучал голос. Осыпался снег с ближайшей ёлки, попал за шиворот, потёк противным ручейком по позвоночнику. Колючая дрожь пробежалась от шеи до копчика.

Лис тут же выпрыгнул из-под ели, встал на задние лапы. Высоким казался лис, выше взрослого человека. Блеснули зелёным его глаза. Нехорошо так, по-дьявольски. Руки-лапы с чёрными, изогнутыми когтями полезли в карман и выудили несколько алых шариков.

— Шарик раз, шарик два… — пропел лис и рассмеялся. Противно так. Даже мерзко.

Начал лис жонглировать шариками.

Никита не мог глаз оторвать от алых пятен, мелькающих в воздухе. Казалось, что это сердцами человеческими жонглирует лис, и стоит только ему уронить один из них, так непременно кто-нибудь погибнет.

— Шарик три, четыре, пять… — продолжал петь лис.

И вырастали за его спиной силуэты. Зыбкие, как туман. И не разглядеть было лиц их. Силуэты и есть силуэты, сотканные из серых, полупрозрачных нитей. Будто гигантский паук-ткач притаился за спиной человека-лиса и плёл силуэты.

У Никиты душа ушла в пятки, коленки подкосились, дыхание перехватило. Сверкали недобро глаза человека-лиса, а потом он возьми и пульни в Никиту одним из шариков. Тот отскочил от груди, ударился о ствол ели и звонко разбился на сотни осколков. Словно капли крови оросили они белый снег. От алых-алых капель на белом-белом снегу защипало в глазах у Никиты.

Он вскрикнул от ужаса и бросился бежать прочь. Зазвучали вслед хрипловатый лисий смех, похожий на лай, и тут же присоединился к нему чистый детский. Побоялся Никита оглянуться и увидеть то, чего видеть не стоит. Так и бежал он до самого дома, глядя только вперёд. Влез в окно, скинул верхнюю одежду, нырнул под одеяло. Дрожь колотила тело, немели пальцы рук и ног. Но это была ерунда, в сравнении с тем, что творилось у него в голове и душе. Мелькали перед глазами образы и события странные, будто знакомые, но спрятанные в самые потаённые уголки памяти, а теперь вот всплывшие. Гнал их прочь Никита. Шептал слова молитвы позабытой, ту, что по вечерам повторяла изо дня в день мама. Так и уснул он незаметно, свернувшись в позе эмбриона. Не было никого и ничего в этот раз во сне.

Проснулся он только глубокой ночью. Завывал тоскливо ветер, стучался в окно, просился внутрь, в тепло. Встал Никита (ноги ватные, руки трясутся), подошёл к окну. Глянул — под окном человек-лис держал за руку девочку сонную, растрёпанную, в ночной сорочке с розовыми мишками.

— Шарик раз, шарик два, шарик три, четыре, пять…

Никита едва не заплакал, до того гадко стало на душе. Будто бы он сам виноват в чём-то ужасном, от чего в жилах кровь стынет.

Метнулся Никита в спальню матери. Влетел, как ошпаренный, стал за плечо трясти родительницу и звать:

— Мама! Мама!

Но крепкий сон объял маму, сомкнулись на ней чары колдовские, что напустил человек-лис. Не просыпалась она, как ни старался Никита её разбудить. Бросился он обратно в комнату, глянул на улицу. Человек-лис уже уводил девочку в лес. Ещё немного, и не видно будет их фигур.

— Была не была, — прошептал Никита и сиганул в окно.

Твёрдый наст оцарапал коленки. Босые ступни обжёг мороз. Но это ерундой показалось, главное сейчас — успеть было.

Бежал Никита и не мог догнать человека-лиса и девочку. Чем быстрее бежал — тем больше отдалялись их фигуры. Запыхался он весь, обессилел. Бег его замедлялся, а потом и в шаг перерос. А потом и вовсе остановился Никита. Стенал ветер в кронах хвойных великанов, будто оплакивая душу чью-то. Не видно ни человека-лиса, ни девочки. Только снег кругом. Снег и деревья.

— Эй! — крикнул Никита.

Ответило ему глухое эхо.

— Эй!

И побрёл Никита наобум, с трудом переставляя ноги. Тяжело бухало сердце в груди, свистел воздух в лёгких. Шёл он, пока не уткнулся в самую настоящую нору. Заглянул в широкий лаз. Не видно ничего. Темнота чёрная, непроглядная. И только доносилось оттуда хриплое дыхание и тонкий-тонкий, жалобный плач.

Жутко Никите стало от этого плача. Захотелось бежать со всех ног домой, но всё же набрался он духу и полез в нору. Чем дальше лез, тем жарче становилось. Будто бы и не морозный январь сейчас, а знойный июнь. Воздух в норе тяжёлый, удушливый, от чего свербело в носу, и драло в горле. Хрустнуло вдруг что-то под коленями, впилось в кожу стеклянное крошево. Никита сморщился, но ни звука не издал.

«Прочь боль, прочь…» — приказал только мысленно самому себе.

И перестало болеть. Вдохнул глубоко. Дальше пополз. Нора будто бы уже становилось, дышала жаром со всех сторон, норовила задушить в крепких объятиях. И казалось Никите, что вот-вот застрянет он и останется здесь навеки веков, или вовсе раздавит его нора, превратит хрупкое тело в окровавленную массу из костей и мяса. Когда совсем ему плохо стало, и закружилась голова, лаз резко расширился и полетел Никита в черноту. Вспыхнуло перед глазами от боли, разлилась по телу истома обморока.

Но ненадолго. Всхлипывал кто-то рядом. Мешал пребывать в беспамятстве.

Никита пришёл в себя, застонал, сел. Отсвечивали стены норы серебряным блеском, будто намазаны чем-то. До того ярко, что глаза заслезились.

— Эй, кто тут? — позвал тихонько Никита, слепо сощурившись.

— Я, — пискнул кто-то совсем рядом.

Никита пригляделся. Забилась в угол девочка. Та самая, которую уводил лис. Личико её и сорочка с розовыми мишками перемазаны чем-то. То ли грязью, то ли кровью. Волосы слиплись в сосули. На тонких, бледных ручонках змеились синие вены.

— Спит пока ОНО… — шепнула девочка. Лицо её отливало болезненной бледностью, глазёнки голубые вытаращены, зрачки, что блюдца. Напугана, что и говорить, до смерти напугана, будто бы в аду побывала. А может, и правда, в аду…

— Кто? — выдохнул Никита.

Девочка ткнула пальцем в сторону, и Никита увидел… Человека-лиса, точнее, то, что перевоплощалось в него. Никита увидел ОНО. От лиса осталась только вытянутая морда: жёлтые, плутовские глаза плотно сомкнулись; чёрные, редкие, жирные ресницы трепетали при каждом вдохе-выдохе. Брюхо существа было распорото или раскрыто (сложно было сказать наверняка). Но вместо внутренностей Никита увидел множество тонких, пульсирующих щупалец. Они перебирали, крошили кости, что лежали на земле.

«Шарик раз, шарик два, шарик три-четыре-пять…» — пело ОНО во сне.

Теперь у Никиты язык не поворачивался назвать это человеком-лисом. Ведь человек-лис был всего лишь оболочкой, маскировкой. А истинное обличие существа было куда страшнее. Яркий, рыжий мех свалялся в клочья, обнажая серую кожу, из пор которой торчали тонкие иглы-щетинки. Когти стали ещё длиннее, кончики их блестели холодным, острым блеском. Такие враз вспарывают животы, раскраивают черепа.

Алые шарики лежали тут же на земле среди костей и обрывков одежды. Далеко тела не всех отдавало ОНО. Большая часть оставалась в норе, съедалось, а кости перемалывалась в мелкую-мелкую пыльцу.

— Надо уходить пока ОНО спит… — прошептал Никита.

Девочка всхлипнула. И только сейчас Никита заметил, что щиколотки и запястья её стянуты тонкими жгутами. Он бросился к ней, хотел освободить, но руки его прошли сквозь жгуты.

— Ч-что это… — Никита перевёл взгляд со своих рук на девочку.

Она всхлипнула ещё раз и указала на ОНО. На кончике лисьего, пушистого хвоста висел клык. Длинный, похожий на акулий.

— Это… — пискнула девочка.

Никита кивнул, встал на цыпочки и потянул его на себя. Клык оторвался. ОНО вздрогнуло во сне, но не проснулось. Только щупальца беспокойно зашарили по земле. Лопались кости под их прикосновениями. Взбивалась пылью серое крошево.

Клык обжёг кожу, но Никита стерпел и не выронил его из рук. Подполз к девочке. Провёл клыком по жгутикам. Те зашипели и исчезли.

Девочка с трудом встала. На руках алели полосы, слишком яркие на бледной коже.

— Идём, — Никита подтолкнул её к лазу. Но перед этим, поддавшись внезапному импульсу, запрыгал по алым шарикам, давя их в стеклянное крошево. И только когда девочка взяла его за руку, остановился Никита.

«Шарик раз… шарик два, шарик три-четыре пять…» — продолжало петь ОНО, так и не проснувшись.

И вновь темнота. Жаркая, душная, норовящая задушить. И только блеклое, крошечное пятно впереди, как крошечный лучик света в туннеле — оно будто ускользает.

Никите казалось, что прошла целая вечность, прежде чем они выбрались на поверхность. Валил крупный снег. Потеплело. Мороз уже не был таким кусачим. Никита огляделся — куда идти? Деревья кругом и снег. Ни тропы, ни следов. Всё метель замела.

— Туда! — ткнула пальцем девочка и побежала.

Еле поспевал за ней Никита. Вроде слабенькая, тоненькая, а жить очень хочет. Проваливались ноги по колена в снег. Сбивалось дыхание. Никита рухнул на спину. Качались высокие сосны, ели. Вставало зимнее, красное солнце. А потом и оно исчезло. Провалился он в темноту, в которой смеялся глумливо человек-лис. Извивались в темноте его щупальца.

— Шарик раз, шарик два, шарик три-четыре-пять…

Пришёл в себя Никита уже в своей комнате. У окна. Светло уже было. Снежок вился в воздухе. Крупный. Редкий. Красивый. Играли около его дома дети, а среди них узнал он девочку, которой помог сбежать от ОНО.

Никита улыбнулся. Девочка вскинула голову и помахала ему рукой.

«Всё хорошо у меня. Спасибо тебе…» — сказали её яркие, васильковые глаза.

— Вот и хорошо… — прошептал Никита.

Перевёл он взгляд на стену, где висел календарь, и ахнул. Февраль на дворе!

Дверь скрипнула. В комнату вошла мама. Уставшая. Поседевшая. Она, не обращая внимания на Никиту, прошла к стене, села на стул.

— Сынок… пережила многое девочка. Рассказывала о человеке-лисе, о том, что помог ей выбраться мальчик с родинкой в виде седла на правой щеке. Неужто тебя она видела? Но ведь невозможно это… между навью и явью ты давно уже… — голос мамы сорвался на шёпот, а потом перешёл в приглушенные, еле слышные рыдания.

Никита осторожно подошёл к маме. Встал рядом, погладил по плечу. Перевёл взгляд на кровать и подкатил к горлу горький ком. Лежал на чистых, белоснежных простынях мальчик. Бледный, худой, что скелет. На лбу вмятина глубокая, грудь чуть заметно вздымается. А на щеке родимое пятно в виде седла.

И вспомнил Никита, как упал с дерева. Вспомнил, как мир поменялся, как открылось ему то, что другие и видеть не могли. Вспомнил, как получилось у него выбраться из тела и бродить среди живых, искать возможность, лазейку узкую, чтобы вернуться в жизнь…

И как долог путь?

Вздохнул Никита — неведомо это ему…

Конец.