"Тайны старой лавки. Книга 1: Кольцо с метеоритом"

Пролог.

Два года назад

Часть 1.

Девушка, которая верила в счастье.

Выпускной бал в Академии магии пах сиренью, дорогим вином и надеждой.

Эйлин плыла по залу в платье цвета шампань, которое они с мамой перешивали три ночи подряд. Мама говорила: «Ты у меня самая красивая, дочка. Всё будет хорошо». Эйлин тогда засмеялась и поцеловала её в морщинистую щёку.

Волосы рассыпались по плечам — никаких пучков, никаких карандашей. Туфли натирали, но она не чувствовала боли. Потому что Райан сжимал её ладонь и шептал на ухо:

— Сегодня всё решится. Мы уедем вместе. Начнём новую жизнь.

Райан Данверс.

Лучший на курсе. Сын состоятельных родителей, но при этом простой в общении, внимательный, нежный. Красивый, как принц из старых книг — светлые волосы, синие глаза, лёгкая улыбка, от которой у Эйлин подкашивались колени.

Её парень. Её будущее.

Он получил распределение в столицу — в элитный отдел по расследованию магических преступлений. Эйлин тоже ждало место там же — она была в пятёрке лучших, её дипломная работа по артефактам получила высший балл. Они должны были уехать вместе. Жить вместе. Проснуться завтра в новой жизни.

— Я так тебя люблю, — сказала она, глядя в его синие глаза. — Ты даже не представляешь.

Райан улыбнулся. Поцеловал её в висок.

— Иди, поправь макияж. Через пятнадцать минут объявят распределения. Я хочу, чтобы ты была идеальной, когда мы выйдем на сцену.

Она убежала в уборную, кружась от счастья.

Часть 2.

То, чего она не знала

Четыре месяца назад.

Райан пришёл к ней в библиотеку с серьёзным лицом. Эйлин корпела над дипломом, раскладывая вокруг себя стопки книг по истории артефактов.

— Эйл, мне нужна твоя помощь, — сказал он, присаживаясь рядом.

Она подняла глаза. Райан выглядел взволнованным — такого она ещё не видела.

— Что случилось?

— Я вышел на кое-что... большое. Сеть чёрных артефакторов. Они торгуют запрещёнными магическими предметами через старые храмы. Если я смогу это раскрыть, наши карьеры взлетят до небес. Мы будем не просто оперативниками — мы будем героями.

— Какая сеть? — насторожилась она. — Райан, это опасно. Студентам запрещено заниматься самостоятельными расследованиями. Нас могут отчислить.

— Не отчислят, если мы принесём результат. Слушай, у меня есть информатор, но мне нужны доказательства — старые дела, где фигурируют похожие схемы. Храм Семи Звёзд, артефакты с чёрным жемчугом, исчезновения магов в восточных провинциях. В архивах Академии должны быть отчёты за последние двадцать лет.

— Ты хочешь, чтобы я...

— Чтобы ты помогла мне найти эти дела. Ты же всё равно сидишь в архиве для диплома. Никто не заподозрит. Просто делай выписки, копируй документы — и отдавай мне.

Эйлин колебалась.

— Райан, это не по правилам. Если узнают...

— Не узнают. Я всё продумал. — Он взял её за руки, заглянул в глаза. — Эйл, я люблю тебя. Я хочу, чтобы у нас было будущее. Хорошее будущее, не просто места в отделе, а повышение, деньги, уважение. Ты же этого хочешь?

— Хочу, — прошептала она.

— Тогда доверься мне.

Она доверилась.

Часть 3.
Четыре месяца тишины

Следующие недели слились в один бесконечный архивный день.

Эйлин приходила в библиотеку раньше всех, уходила позже всех. Она научилась обходиться без обеда, пила горький чай из жестяной кружки и перебирала пыльные папки, пока пальцы не начинали болеть, а глаза — слезиться. Райан давал ей списки ключевых слов: «храм Семи Звёзд», «артефакты с чёрным жемчугом», «исчезновения в восточных провинциях», «маги, пропавшие без следа», «контрабанда через порталы». Она искала. Находила. Делала выписки в толстую тетрадь — аккуратным почерком, чтобы Райану было удобно читать.

Если документ был важным, она относила его в копировальную комнату. Там стоял тяжёлый аппарат, который гудел и фыркал, выдавая влажные, ещё тёплые листы. Каждая копия записывалась в журнал учёта — имя, дата, название документа. Эйлин расписывалась каждый раз.

— Ты уверен, что это нормально? — спросила она однажды, показывая на журнал. — Если кто-то проверит...

— Я договорился со смотрителем, — улыбнулся Райан. — Старик Пинкус мне должен.
Он не заметит пары лишних записей.
Эйлин кивнула. Она не знала, что смотритель Пинкус ничего не должен Райану. Что Райан просто ждёт, когда журнал заполнится её подписями.

Двадцать копий. Сорок. Шестьдесят. Каждая — с её именем. Каждая — против неё. Она не знала. Она просто любила.

Часть 4.

Схема

Пока Эйлин сидела в архивах, Райан работал. У него был доступ к чистой бумаге с печатями Академии. Через отца, советника министерства, он мог договориться с кем угодно. Канцелярия, архив, даже охрана — все знали, что Данверсов лучше не злить. Он печатал фальшивые отчёты. В них Эйлин якобы запрашивала дела, не связанные с её дипломом. Дела, которые велись под грифом «секретно». Дела об артефактах, числящихся пропавшими. В отчётах стояли её подписи — Райан научился копировать её росчерк идеально. Одна линия чуть длиннее, вторая чуть короче. Он тренировался на черновиках, пока не добился сходства, от которого у самого мурашки шли по коже.

Потом он нашёл человека.

Бывший студент, отчисленный за долги, готовый на всё за пару монет. Райан привёл его в участок и сказал: «Ты видел девушку с тёмными волосами, которая продавала артефакты. Опиши её».

— Высокая, худая, волосы длинные, тёмные, — бормотал парень, косясь на деньги. — Глаза... ну, обычные. Не помню.

— Сойдёт, — кивнул Райан.

За неделю до распределения он отправил анонимное письмо в министерство.

«Студентка Эйлин Рэй, факультет прикладной магии, сотрудничает с чёрными артефактами. Проверьте её архивные запросы. Она копировала секретные документы. Подписи в журнале — её». Письмо напечатали на старой машинке, чтобы нельзя было определить почерк. Райан сидел в своей комнате, смотрел на конверт и не чувствовал ничего.

— Любовь не платит по счетам, — сказал он вслух.

И опустил письмо в ящик.

Часть 5.

Сцена, на которой рухнул мир

Эйлин вышла из уборной через пятнадцать минут. Губы накрашены идеально, волосы поправлены, туфли больше не натирают. Она готова к своему счастью. Сцена была полна людей. Ректор стоял у трибуны, разворачивая свиток.

— Список распределений, — гремел его голос. — Первая пятёрка: Данверс Райан — столичный отдел, повышенная категория. Ветрова Алиса — архивная служба. Крамер Илья — отдел по борьбе с контрабандой...

Эйлин ждала. Её имя должно быть следующим.

— ...и Райан Данверс, — продолжал ректор, — получает также благодарность от министерства за содействие в раскрытии дела о сети чёрных артефактов. Дело раскрыто благодаря предоставленным им материалам.

Аплодисменты.

Райан вышел на сцену. Эйлин захлопала громче всех. Она тянула шею, пытаясь поймать его взгляд.

Он не смотрел на неё.

Он смотрел на девушку в красном, которая поднялась к нему. Дочь начальника столичного отдела. Красивая, холёная, с улыбкой победительницы. Райан взял её за руку, поцеловал пальцы.

— Что за... — прошептала Лиза рядом.

— Это по работе, — автоматически сказала Эйлин. — Он предупреждал. Сказал, что должен быть с ней вежливым ради карьеры.

— Эйлин, — Лиза схватила её за локоть. — Слушай дальше.

Ректор поднял руку, призывая к тишине.

— А теперь особое объявление. В связи с расследованием дела о чёрных артефактах выявлены лица, сотрудничавшие с преступной сетью. Эйлин Рэй, студентка факультета прикладной магии, отстраняется от распределения до выяснения обстоятельств. Диплом будет выдан после проверки. Просьба сдать дипломный артефакт в деканат и явиться к ректору для дачи показаний.

Тишина. Потом шум. Гул. Смешки.

— Подставил, — выдохнула Лиза. — Эйл, он тебя подставил. Это твои материалы, твои выписки... Он слил тебя, чтобы место получить.

Эйлин смотрела на сцену. Райан стоял рядом с девушкой в красном и улыбался в объективы. Он даже не обернулся.

Ни разу.

Часть 6.

Попытка

Ректор принял её через час. Кабинет был огромным, дубовым, с портретами старых магов на стенах. Сам ректор — сухой старик с птичьими глазами, которые смотрели на Эйлин без всякого интереса, — сидел за столом и даже не предложил ей сесть.

— Я не виновата, — сказала Эйлин с порога. Голос дрожал, но она заставила себя говорить твёрдо. — Это не мои подписи.
Это Райан Данверс. Он просил меня помочь с архивами. Я искала информацию по его спискам. Вот, смотрите.
Она вытащила из сумки тетрадь — ту самую, куда записывала ключевые слова, которые диктовал Райан. Страницы были исписаны её аккуратным почерком, но в начале каждой главы стояли его слова, записанные с голоса.

— «Храм Семи Звёзд». «Артефакты с чёрным жемчугом». «Исчезновения в восточных провинциях». — Она тыкала пальцем в строчки. — Это он мне дал. Он сказал, что это для расследования. Я просто помогала.

Ректор взял тетрадь, пролистал. Поднял бровь.

— Где доказательства, что это его почерк? Это ваши записи. Вашей рукой. Слова, которые вы сами написали.

— Но он диктовал! Я могу повторить это при нём. Вызовите его, спросите!

— Его уже спросили. — Ректор отложил тетрадь. — Господин Данверс дал показания. Он утверждает, что вы сами предлагали ему информацию. Пытались втереться в доверие, чтобы прикрыть свой след. Он говорит, что отговаривал вас от контактов с чёрными артефактами, но вы не слушали.

— Это ложь! — Эйлин чувствовала, как пол уходит из-под ног. — Это он просил меня! Он сказал, что мы команда, что вместе...

— У него есть свидетели. Трое студентов с вашего курса подтвердили, что видели, как вы странно себя вели. Как прятали какие-то бумаги. Как встречались с подозрительными людьми.

— Какие люди? Я ни с кем не встречалась! Я сидела в архиве дни и ночи!

Ректор вздохнул. Посмотрел на неё с чем-то, похожим на усталость.

— Мисс Рэй, я понимаю, вам обидно. Но давайте посмотрим правде в глаза. Данверсы обещали Академии новое крыло библиотеки. Ваша мама, насколько я знаю, учительница в провинции. У вас нет связей, нет денег, нет влияния. Вы действительно думаете, что у вас есть шанс доказать свою правоту?

Эйлин молчала.

Она смотрела на ректора и вдруг поняла: он не враг. Он просто часть системы. Системы, где правда ничего не весит против денег и имени.

— Что мне делать? — спросила она тихо.

— Два пути. Первый: вы продолжаете настаивать на своей невиновности. Мы проводим официальное расследование. Оно может занять годы. Всё это время вы не имеете права работать по специальности, ваш диплом заморожен, репутация уничтожена. Даже если потом вас оправдают, кто возьмёт на работу человека, который был под следствием?

— А второй путь?

— Вы забираете диплом с формулировкой «по собственному желанию». Уезжаете из столицы. Начинаете жизнь заново где-нибудь, где вас не знают. Через пару лет никто и не вспомнит эту историю.

— Но я не виновата, — прошептала Эйлин. — Почему я должна уезжать, если я не виновата?

Ректор посмотрел на неё долгим взглядом.

— Потому что жизнь несправедлива, мисс Рэй. Чем раньше вы это поймёте, тем легче вам будет.

Она стояла, сжимая в руках тетрадь. Ту самую, где были записаны слова Райана. Бесполезную тетрадь. Ничего не доказывающую.

— Я заберу диплом, — сказала она.

Ректор кивнул, будто другого и не ждал.

— Умное решение. Документы будут готовы через три дня. Можете идти.

Часть 7.

Прощание

Она встретила его на следующий день.

Коридор Академии, серый свет из высоких окон, запах мела и старой бумаги. Райан шёл под руку с той девушкой в красном. Они смеялись, он что-то шептал ей на ухо, она кокетливо отмахивалась.

— Райан.

Он остановился. Девушка вопросительно подняла бровь.

— Я на минуту, дорогая, — сказал он и подошёл к Эйлин.

Близко. Совсем близко. Так же, как всегда. Те же синие глаза. Те же мягкие волосы. Тот же запах — его одеколон, который она так любила.

— Зачем? — спросила она. — Я не буду тебя обвинять. Мне просто нужно знать: зачем?

Он посмотрел на неё. В его глазах не было ни капли вины. Ни капли сожаления. Только лёгкое любопытство, будто она была насекомым под стеклом.

— Потому что я хочу жить хорошо, Эйлин. — Он говорил спокойно, будто объяснял ребёнку простую истину. — А с тобой у меня не было бы ничего, кроме любви. А любовь, знаешь... — Он усмехнулся. — Любовь не платит по счетам.

— Я тебя никогда не прощу.

— Я и не прошу. — Он развернулся, сделал шаг, потом остановился. — Знаешь, что самое смешное? Ты правда думала, что мы команда. Это было... трогательно.

И ушёл. К девушке в красном. Эйлин стояла в пустом коридоре и смотрела ему вслед. Потом достала из сумки карандаш. Туго, до боли, до слёз, которые так и не вышли, заколола волосы в пучок. Карандаш вошёл в тугой узел, как гвоздь в крышку гроба.

— Никогда больше, — сказала она вслух. — Никогда.

Часть 8. Диплом

Через три дня она пришла в деканат.

Секретарша даже не подняла на неё глаз. Протянула руку, приняла дипломный артефакт — красивую вещь, которую Эйлин делала полгода, вкладывая душу. Поставила штамп в ведомости.

— Сдано.

Второй рукой протянула конверт с дипломом.

— Получите.

Эйлин взяла конверт. Он был тонким, лёгким. Никаких похвал, никаких отличий. Просто бумажка, подтверждающая, что она пять лет училась.

Она вышла из Академии и долго стояла на крыльце. Сирень уже отцвела. Пахло дождём и пылью.

— Эйл! — окликнула её Лиза, подбегая. — Ты как? Я искала тебя.

— Нормально.

— Ты не плакала?

— Нет. — Эйлин посмотрела на подругу. Глаза были сухими, твёрдыми. — Я решила: хватит плакать. Слезами ничего не изменишь.

— Что будешь делать?

— Уеду. В Асторвиль. Там есть небольшой отдел. Слышала, им всегда нужны оперативники или помощники в архив.

— В архив? — Лиза скривилась. — Ты? С твоими баллами?

— В самый раз. Там тихо. Пыльно. И никаких людей, которым можно верить.

Лиза обняла её. Крепко, по-настоящему.

— Ты сильная. Ты справишься.

— Знаю.

Эйлин отстранилась, поправила пучок. Карандаш сидел надёжно.

— Пиши мне, — сказала Лиза.

— Обязательно.

Она пошла к вокзалу. Чемодан был тяжёлым, но она не чувствовала веса.

Часть 9.

Дорога домой

Вокзал встретил её запахом угля и суеты.

Она купила билет до Асторвиля — самый дешёвый, самый медленный поезд. Ехать почти сутки. Грязное купе, храпящий сосед, запах дешёвого чая. Эйлин села у окна и смотрела, как проплывают мимо столбы.

Раз, два, три, четыре.

В новой жизни не будет любви.

Пять, шесть, семь, восемь.

В новой жизни будет только работа.

Девять, десять, одиннадцать.

На одиннадцатом столбе она заснула.

И не плакала ни разу.

Часть 10.

Начало

Асторвиль встретил её серым небом и моросящим дождём.

Город оказался маленьким, провинциальным, с узкими улочками, старыми фонарями и вечно мокрыми мостовыми. Эйлин прошла от вокзала пешком — хотелось размять ноги после долгой дороги, вдохнуть воздух, который пах не углём, а морем и мокрыми листьями.

Мама ждала на пороге их старого дома — в драном пальто, с пакетом пирожков и с таким выражением лица, будто боялась, что дочь исчезнет, если отвернуться.

— Доченька, — только и сказала она.

Эйлин уткнулась лицом в мамино плечо и стояла так долго-долго.

— Я так устала, мам.

— Поспишь. Я пирожков напекла. А завтра будем думать, что делать.

На следующий день она пошла в местный отдел.

Маленькое серое здание на окраине, с облупившейся краской и вечно открытой дверью, потому что замок сломался ещё три года назад и никому не было дела.

Начальник отдела — грузный мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами и вечной папиросой в зубах — посмотрел на её диплом, на её лицо, на её тугой пучок с карандашом.

— Помощница оперативника, значит, — протянул он. — С таким-то дипломом?

— Диплом ничего не значит, — сказала Эйлин. — Я умею работать с бумагами. Искать информацию. Сидеть в архивах. Мне не нужно много денег.

— Денег у нас и нет, — хмыкнул он. — Работы — навалом. Бумаг — вообще море. Оперативники наши вечно в разъездах, а отчёты писать некому. Справишься?

— Справлюсь.

— Тогда с завтрашнего дня. — Он протянул ей мятый бланк. — Подпиши тут. И вот ещё что... — Он замялся. — Тут у нас просто. Грубо. Не как в столице. Люди не церемонятся.

— Я не из столицы, — ответила Эйлин. — Я из Асторвиля. Просто забыла об этом на пять лет.

Он посмотрел на неё внимательнее. Кивнул.

— Добро пожаловать домой, девочка.

Через неделю она уже знала в отделе каждый угол.

Пыльный кабинет, который ей выделили — бывшая кладовка, заваленная папками. Стол, который шатался, если не подложить под ножку спичечный коробок. Окно, выходящее в стену соседнего дома. Вечно остывающий чай.

Она сидела в этом кабинете, перебирала дела, заполняла отчёты, искала информацию для оперативников, которые даже не всегда запоминали её имя.

— Эй, девушка с карандашом, найди мне дело о пропавшем артефакте за прошлый год! — кричали из коридора.

И она находила.

Она была хороша в этом. В поиске. В систематизации. В тишине. Карандаш в пучке торчал надёжно, как часовой.

— Ты чего волосы карандашом закалываешь? — спросила как-то секретарша, тётя Зина. — Шпильки купи, что ли. Стыдно же.

— Карандаш всегда под рукой, — ответила Эйлин. — В отличие от людей, которым можно верить.

Тётя Зина ничего не поняла, но отстала.

Два года пролетели как один день.

Она не искала встреч. Не заводила друзей. Не ходила на свидания, даже когда коллеги пытались сосватать за «хорошего парня из патруля».

— Я занята, — отвечала она.

— Чем ты занята, сиднем сидя в этой каморке?

— Работой. Она никогда не заканчивается.

Правда была проще: она боялась. Боялась снова поверить. Снова открыться. Снова оказаться той дурочкой в платье цвета шампань, которая думала, что её любят.

Карандаш в пучке стал её щитом. Никто не подходил слишком близко. Никто не заглядывал в глаза. Никто не спрашивал, что у неё внутри. Она была одна. В полной безопасности.

И она не знала, что однажды утром, когда она будет сидеть над очередным отчётом, в её кабинет войдёт секретарь и скажет:

— Труп в переулке. Помощница мага Зондернейстера. Поедешь оформлять документацию.

Не знала, что это дело перевернёт всё.

Не знала, что встретит мужчину с зелёными глазами и татуировкой на всю руку.

Не знала, что её сердце снова научится биться.

Но это случится.

Очень скоро.

Глава 1. Переулок

Дождь в Асторвиле пах ржавчиной и мокрым камнем.

Эйлин стояла на краю переулка и смотрела на лужу крови, которая медленно розовела под каплями. Лужа была аккуратной, почти правильной формы — значит, тело не двигали. Убили сразу.

— Долго ты, — буркнул дежурный криминалист, пожилой мужчина с вечно недовольным лицом. — Документация, блин. Тут труп, а они бумажки ждут.

— Я не виновата, что у меня ноги две, а не портал, — огрызнулась Эйлин, натягивая перчатки. — Что имеем?

— Женщина, лет двадцать пять — двадцать семь. Личность установили по документам: Авалика Стенли, помощница мага Зондернейстера. Удар в спину, ножевое, но нож не нашли.

— Магический след?

— Чисто. Вообще ноль эманаций. Как будто обычным кухонным ножом пырнули.

Эйлин нахмурилась. В центре города, у влиятельного мага, обычный нож? Это или любитель, или кто-то очень умный, кто знал, как обойти магическую сигналку.

— Можно посмотреть?

— Смотри. Только не наступи.

Она подошла ближе. Тело уже накрыли простыней, но Эйлин запросила фото на планшете. Авалика Стенли была красивой — даже на снимке, даже в луже крови. Светлые волосы, тонкие черты лица, дорогая одежда. Помощница мага небось получала больше, чем она, оперативник с дипломом.

— Значит, так, — сказала Эйлин, присаживаясь на корточки у края лужи. — Кто нашел?

— Дворник. В пять утра. Орет до сих пор в машине, поил успокоительным.

— Свидетели?

— Глухо. Переулок тупиковый, фонарь накрылся еще неделю назад. Темно, хоть глаз выколи.

Эйлин огляделась. Старые кирпичные стены, мусорные баки, облезлая дверь черного хода какого-то магазина. Место для убийства — идеальное. Ни камер, ни прохожих, ни магии.

— Странно, — сказала она вслух.

— Что странно?

— Она. Помощница мага. Если ты работаешь на влиятельного человека, ты знаешь, где опасно ходить. Зачем она поперлась в этот переулок ночью?

Криминалист пожал плечами:

— Может, спешила. Может, любовник ждал.

— Может, — согласилась Эйлин.

Она обошла тело по широкой дуге, вглядываясь в землю. Мокрый асфальт, окурки, битое стекло, следы от колёс... И что-то ещё.

— Свети сюда, — попросила она.

Криминалист направил фонарик. В луже, рядом с пятном крови, лежало кольцо. Точнее, перстень — массивный, старинный, с крупным камнем, который переливался даже в тусклом свете.

— Ого, — криминалист присвистнул. — Небось дорогая вещица. Может, убийца обронил?

— Или жертва сжимала в руке, — Эйлин наклонилась ближе. — Камень... метеорит?

— Похоже. Редкая штука.

Она аккуратно, кончиками пальцев, приподняла кольцо. Тяжелое. Старое. На внутренней стороне — гравировка. Эйлин поднесла к свету.

«Жаклин. Храни тебя звёзды»

— Жаклин, — повторила она. — Кто такая Жаклин?

— Понятия не имею. Но кольцо явно женское. Может, подруги?

— Авалику убили, а кольцо подруги оставили? — Эйлин покачала головой. — Не вяжется.

Она хотела положить кольцо в пакет для улик, но в этот момент...

В этот момент случилось странное.

Камень на кольце — метеорит — мигнул.

Эйлин замерла. Ей показалось? Она уставилась на камень. Тот лежал темный, холодный, обычный.

Но кончики пальцев, которыми она держала кольцо, защипало. Как будто слабый разряд статического электричества.

— Ты чего? — спросил криминалист.

— Ничего, — автоматически ответила Эйлин.

Она сунула кольцо в пакет, запечатала, подписала. Но пальцы продолжали зудеть. Не так, как при лжи. Иначе. Будто кожа помнила прикосновение чего-то живого.

— Я забираю это в отдел, — сказала она.

— Забирай. Начальство, всё равно тебе эти бумажки разгребать.

Эйлин поднялась, пряча пакет в сумку. Краем глаза заметила движение в окне напротив — кто-то отдёрнул штору. Но когда она подняла голову, окно было пустым.

— Ладно, — сказала она себе под нос. — Работаем.

Она развернулась и пошла к машине. Дождь усиливался, затекал за воротник. Эйлин на ходу поправила пучок — карандаш съехал, волосы лезли в лицо.

Она не видела, как за ней наблюдают.

Из тени подворотни, с той стороны переулка, где не горел фонарь, за ней следили два глаза. Один — насыщенно-синий. Другой — ярко-зелёный.

Но Эйлин уже села в машину и уехала.

Глава 2.

Тот, кто рисует сны

Эдмунд проснулся от того, что сердце колотилось где-то в горле.

Это было не обычное утреннее сердцебиение, когда резко вскочил или приснился кошмар. Это было другое. Сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу и убежать куда-то. Будто звало кого-то.

Он сел, вцепившись в простыню побелевшими пальцами. Льняная ткань намокла от пота — он весь взмок, хоть выжимай. Волосы прилипли ко лбу, ночная рубашка приклеилась к спине.

— Чёрт, — выдохнул он в пустоту.

Голос прозвучал хрипло, как чужой.

За окном особняка только начинало светать. Серый, больной рассвет, каких в Асторвиле было девять из десяти. Дождь барабанил по стёклам — мерно, уныло, как похоронный марш. Где-то в трубах завывал ветер.

Рядом на тумбочке лежала кисть. Эдмунд часто засыпал, не выпуская её из рук. Привычка. Иногда он просыпался и обнаруживал, что рисовал во сне — на простынях оставались следы краски, странные линии, силуэты.

Сегодня простыни были чистыми. Но в голове...

В голове было изображение.

— Сон, — сказал он вслух, чтобы развеять наваждение. — Просто сон.

Он откинул одеяло, встал. Ноги плохо слушались, будто он не спал, а сутки таскал мебель. Эдмунд прошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной водой. Посмотрел в зеркало.

Оттуда на него смотрел мужчина лет двадцати восьми с тёмными кругами под глазами и странным выражением лица. Будто он только что увидел привидение.

— Это всего лишь сон, — повторил он своему отражению.

Отражение не поверило.

Сон.

Ему снилась женщина.

Само по себе это не было странным — Эдмунду часто снились женщины. Красивые, разные, иногда выдуманные, иногда — лица, которые он потом встречал на улице. Его дар (он не любил это слово, но куда денешься) работал и во сне. Часто он просыпался и набрасывал портреты тех, кого видел, а через неделю встречал их в кофейне или на выставке.

Но эта...

Эдмунд закрыл глаза, пытаясь удержать видение.

Темнота. Сначала просто темнота. Потом — свет. Неяркий, мягкий, будто сквозь воду.

И глаза.

Они появились не сразу. Сначала он просто чувствовал взгляд. Кто-то смотрел на него оттуда, из темноты, долго, пристально, будто изучал. А потом темнота расступилась, и он увидел.

Глаза.

Огромные. Близко. Так близко, что он мог разглядеть каждую ресницу, каждый блик на зрачке.

Левый — синий. Не просто синий, а глубокий, как океан в безлунную ночь, как бездна, в которую хочется прыгнуть. Правый — зелёный. Яркий, живой, как молодая листва под солнцем, как изумруд, внутри которого застыл свет.

Остального лица не было. Только глаза. Они смотрели на него, и в них не было страха, не было злости, не было вопроса. В них было что-то другое.

Узнавание.

Будто они знали его тысячу лет. Будто ждали. Будто говорили: «Ну наконец-то, ты пришёл».

— Кто ты? — спросил он во сне.

Губы не слушались. Звук не вышел. Но глаза дрогнули — они услышали.

И в этот момент он почувствовал.

Запах.

Пряный, тяжёлый, сладковатый. Так пахнут не наши цветы, не наши травы. Так пахнет что-то чужое, далёкое, из других миров. Запах заполнил лёгкие, закружил голову, проник под кожу.

И тепло.

Ему стало тепло. Не жарко, а именно тепло — будто кто-то накрыл его одеялом, будто он вернулся домой после долгой дороги.

— Вернись, — сказали глаза.

Он не слышал голоса. Но понял.

А потом глаза исчезли. И осталась только темнота.

Эдмунд открыл глаза и долго смотрел в потолок.

В комнате было холодно. Дождь барабанил по стёклам. Ветер выл в трубе.

Но ему всё ещё было тепло.

Он поднял руку, посмотрел на пальцы. Они дрожали. Слабо, мелко, но дрожали. И на кончиках — странное покалывание, будто он долго держал что-то тёплое.

— Бред, — сказал он.

Он встал, накинул халат поверх мокрой рубашки, босиком прошлёпал в мастерскую.

Пол был холодным, каменным. Каждая ступенька отдавалась в позвоночник. Но Эдмунд не замечал — он шёл, ведомый чем-то, чему не мог дать названия.

Мастерская встречала его привычным запахом: масляные краски, скипидар, старое дерево, лак. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Здесь он был хозяином.

Картины встречали его молчанием.

Десятки холстов, прислонённых к стенам, стоящих на мольбертах, висящих в тяжёлых рамах. Он писал их все — портреты, пейзажи, странные сюжеты, которые приходили ниоткуда. Иногда он сам не понимал, что рисует. Рука вела, а он просто смотрел.

Он прошёл мимо натюрморта с увядшими розами, мимо портрета старухи, которая умерла через месяц после того, как он её написал (совпадение, конечно, просто совпадение), мимо странного пейзажа с чужим небом.

Остановился у большого холста, закрытого тканью.

Ткань была старой, льняной, в пятнах краски. Она закрывала картину уже три дня. С того самого утра, когда он проснулся и обнаружил, что написал её.

Он не помнил, как это сделал. Просто проснулся ночью — сердце колотилось, в голове был образ — взял кисть и работал до утра, пока не выпал из сил. А когда закончил и увидел, что получилось, — закрыл тканью и не подходил.

Потому что страшно.

Не потому, что глаза были чужими. А потому, что они были родными.

— Это всего лишь сон, — снова сказал он вслух.

Рука потянулась к ткани. Пальцы сжали грубый лён.

Он отдёрнул руку.

Потом, через силу, через «не могу», схватил ткань и дёрнул.

Ткань упала на пол, подняв облачко пыли, которая затанцевала в утреннем свете.

На него смотрели глаза.

Те самые. Синий и зелёный. Огромные, в полкартины. Они смотрели с холста так же, как во сне — пристально, знакомо, тепло.

Эдмунд стоял, не в силах пошевелиться.

Он всматривался в мазки. Вот здесь, на левом глазу, он наложил краску толстым слоем, чтобы создать глубину. А здесь, на правом, наоборот, сделал тонкий лессировочный слой, чтобы зелень светилась изнутри. Он помнил каждое движение кисти. Но не помнил, зачем это делал.

— Кто ты? — спросил он у портрета.

Глаза молчали. Конечно, молчали. Это же просто краска, холст, масло. Это не живое.

Он протянул руку, коснулся холста. Провёл пальцем по синему, по зелёному.

И вздрогнул.

Пальцы защипало. Сильно, резко, будто разрядом статического электричества. Точно там, где он прикоснулся к краске.

Эдмунд отдёрнул руку, посмотрел на подушечки пальцев. На них не было краски. Но они горели огнём.

— Что за... — прошептал он.

Он снова посмотрел на холст. И в этот момент ему показалось, что глаза на портрете... изменились. Совсем чуть-чуть. В них появилось что-то новое. Удивление?

— Нет, — сказал он твёрдо. — Этого не может быть.

Он сделал шаг назад. Ещё один. Ещё.

Стул, стоявший сзади, врезался в ногу. Эдмунд не заметил.

Он смотрел на глаза, и в голове билась только одна мысль:

«Я видел её во сне. Я написал её. А теперь она смотрит на меня».

Внизу, в прихожей, хлопнула дверь.

— Хозяин! — крикнула экономка снизу. Голос у неё был обеспокоенный, взволнованный. — Хозяин, вы проснулись? Там из участка пришли! Говорят, по делу об убийстве! Что-то про помощницу мага Зондернейстера! Говорят, вы её знали!

Эдмунд замер.

Сердце снова ушло в горло, но теперь по другой причине.

Убийство.

Помощница мага.

Авалика. Та, что приходила за картиной. Молодая, красивая, вежливая. Она забрала портрет, улыбнулась на прощание и ушла. А теперь — мертва.

— Иду, — крикнул он.

Голос прозвучал хрипло, но экономка, кажется, услышала.

Эдмунд посмотрел на холст. На глаза.

— Кто бы ты ни была, — сказал он тихо. — Кажется, я сейчас пойду на допрос.

Он накинул ткань обратно на картину, быстро оделся и пошёл вниз.

Он не знал, что через несколько минут впервые увидит её вживую. Что она будет сидеть напротив него за столом в казённом кабинете, пряча глаза за папками. Что он узнает эти глаза сразу, с первого взгляда, хотя они будут серо-голубыми, а не сине-зелёными.

Но это будет потом.

А пока он просто шёл вниз — туда, где его ждала судьба.

Глава 3.

Архив

В участке пахло сыростью, старыми бумагами и отчаянием. Эйлин ненавидела этот запах. Он въедался в одежду, в волосы, в кожу, и даже дома, под горячим душем, ей всё казалось, что она чувствует эту проклятую архивную пыль. Но выбора не было — начальство сказало сидеть в бумагах, значит, она будет сидеть, пока не срастётся с этим стулом. Четыре часа.

Четыре часа она уже здесь. Спина затекла так, что хрустели позвонки, когда она пыталась распрямиться. Глаза слезились от мелкого шрифта и тусклой лампы, которая мигала каждые пять минут, будто издевалась. Карандаш в пучке съехал набок, волосы выбились и лезли в лицо, но Эйлин не поправляла — сил не было.

Вокруг громоздились стопки дел. Она вытащила всё, что имело отношение к магу Зондернейстеру. Старые отчёты, налоговые декларации, списки заказов, протоколы магических проверок. Зонд (так его называли в кулуарах) был чист как стёклышко. Слишком чист.

— Так не бывает, — бормотала Эйлин, водя пальцем по очередной бумажке. — У такого влиятельного человека не может не быть врагов. Если их нет, значит, он просто очень хорошо их прячет.

Она отложила налоговую декларацию (скучнее ничего в жизни не видела) и потянулась к следующей папке. На обложке значилось: «Заказы на магические услуги. III квартал».

— Ну давай, — прошептала она. — Где ты, Авалика?

Она листала страницу за страницей. Имена, адреса, суммы. Пальцы скользили по бумаге, оставляя тёмные следы от пыли. Где-то на заднем плане тикали старые часы — мерно, усыпляюще. Эйлин поймала себя на том, что клюёт носом.

— Не спать, — приказала она себе и хлопнула ладонью по столу.

Пыль взметнулась облаком. Эйлин закашлялась, замахала руками, и в этот момент её взгляд упал на одну строчку.

«Заказ № 1847-М. Портрет по описанию. Исполнитель: Вернер Эдмунд, частная мастерская. Адрес: ул. Старых Кленов, 14. Отметка о получении: Авалика Стенли (помощница)»

— Есть, — выдохнула она.
Пальцы сами собой сжали бумагу сильнее, оставляя заломы. Авалика Стенли. Та самая Авалика, которая сейчас лежит в морге с ножевой в спине. Она приходила к этому художнику. Забирала заказ. А через две недели — труп.

Эйлин откинулась на спинку стула, задрала голову к потолку. Пыльные лампы мигали, создавая унылый стробоскоп.

Вернер Эдмунд.

Имя стукнуло где-то в затылке. Она его знала. Точно знала. Но откуда?

Эйлин зажмурилась, заставляя память работать. И вдруг — вспышка. Полгода назад. Утро. Она пьёт остывший чай и листает старую газету, которую кто-то оставил в столовой. Третья полоса, скандальная хроника.

«Светская львица требует ареста художника за воровство молодости!»

Эйлин тогда фыркнула и перевернула страницу. Но фотографию запомнила. Мужчина, выходящий из здания суда, прикрывает лицо рукой. Высокий, тёмные волосы, странная улыбка — не виноватая, не злая, а будто он знает что-то, чего не знают все остальные.

Вернер Эдмунд.

Та самая история. Дама утверждала, что после того, как художник написал её портрет, она стала молодеть с каждым днём. А её муж, наоборот, слёг с непонятной болезнью, будто кто-то тянул из него жизнь. Дело замяли. Доказательств не нашли. Но осадочек остался.

— Интересно, интересно, — пробормотала Эйлин и записала в блокнот: «Проверить старые дела. Связь картин и смертей».

Она потянулась за следующей папкой, но рука замерла на полпути.

Кольцо.

Оно лежало в прозрачном пакете для улик на краю стола. Эйлин поклясться могла, что утром его здесь не было. Она точно сдала его в хранилище, как положено по инструкции. Или... не сдала?

Она уставилась на пакет. Камень-метеорит тускло мерцал в мигающем свете лампы. Чёрный, с серебристыми прожилками, глубокий, как ночное небо. Красивая вещь. Дорогая. И явно не простая.

— Как ты здесь оказался? — спросила Эйлин у кольца.

Кольцо молчало. Но ей показалось, что мерцание стало чуть ярче.

— Дура, — сказала она себе. — Разговариваю с украшениями. Допилась до ручки, Рэй.

Она протянула руку, чтобы отодвинуть пакет подальше и не отвлекаться, но в тот момент, когда пальцы коснулись пластика, случилось нечто странное.

Пакет был тёплым.

Не просто тёплым — горячим.

Как будто его только что держали в руках. Эйлин отдёрнула ладонь, но кончики пальцев уже защипало. Точно так же, как в переулке, когда она впервые взяла кольцо.

— Что за...

Она не договорила.

Перед глазами поплыло. Комната — архив, стопки дел, мигающая лампа — растворилась, как акварель под водой. На секунду, всего на секунду, Эйлин оказалась в другом месте.

Там было темно. Не по-ночному темно, а по-другому — глубоко, бархатисто, будто она смотрела на мир сквозь чёрную воду. Над головой висели звёзды. Не те, к которым она привыкла, а чужие — крупные, яркие, холодные. Они складывались в созвездия, которых Эйлин никогда не видела. Вдали, на горизонте, темнели силуэты странных зданий — остроконечных, высоких, с башнями, уходящими в небо.

И запах.

Пряный, тяжёлый, сладковатый — она не могла определить его, но он заполнил лёгкие, закружил голову.

А потом — голос.

Не слова, просто интонация. Вопросительная. Удивлённая. Будто кто-то там, за гранью, почувствовал её присутствие и спросил: «Кто здесь?»

Эйлин дёрнулась.

И всё исчезло.

Она сидела в архиве, вцепившись в край стола побелевшими пальцами. Лампа мигала. Часы тикали. Пыль медленно оседала на бумаги.

— Твою ж... — выдохнула Эйлин.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Она посмотрела на пакет с кольцом — он лежал на том же месте, но теперь казался ей вражеским, опасным, живым.

— Ты что такое? — спросила она шёпотом, обращаясь то ли к кольцу, то ли к тому месту, которое только что видела.

Кольцо не ответило. Но камень мерцал ровно, спокойно, будто ничего и не случилось.

Эйлин зажмурилась, потёрла виски. Голова гудела, как колокол. И вдруг она поняла, что чувствует ещё кое-что.

Глаза.

У неё странно чувствовали себя глаза. Будто к ним прикоснулись. Будто их кто-то трогал изнутри.

Эйлин вскочила, подбежала к старому, засиженному мухами зеркалу, которое висело в углу архива между шкафами. Стекло было мутным, в разводах, но разглядеть себя можно.

Из зеркала на неё смотрела растрёпанная девушка с тёмными волосами, в которых криво торчал карандаш, с тёмными кругами под глазами и...

— Нет, — прошептала Эйлин.

Она приблизилась к зеркалу вплотную, коснулась пальцами стекла.

Левый глаз был синий. Насыщенно-синий, как василёк, как небо на старых открытках. Правый — ярко-зелёный, изумрудный, почти светящийся.

— Этого не может быть, — сказала она вслух.

Она зажмурилась, зажмурилась изо всех сил, до искр в глазах. Потом открыла.

Из зеркала на неё смотрела обычная Эйлин. Серо-голубые глаза, усталые, немного испуганные, но обычные. Те, что были всегда.

— Померещилось, — сказала она твёрдо. — Пыль. Недосып. Четыре часа в архиве — любая с ума сойдёт. И этот запах... откуда этот запах?

Она понюхала рукав. Пахло архивом. Пылью. И только.

Но в ноздрях всё ещё стоял тот, чужой, пряный аромат.

Эйлин вернулась к столу, села. Посмотрела на пакет с кольцом, на свою писанину в блокноте, на папку с заказами.

— Ладно, — сказала она. — Ладно.

Она решительно сунула кольцо в сейф, который стоял тут же, в углу архива. Захлопнула дверцу, провернула ключ два раза. Спрятала ключ в карман.

Потом вернулась к столу, достала чистый лист и написала крупными буквами:

«Вернер Эдмунд. Вызвать на допрос. Срочно».

Она посмотрела на лист, потом на сейф.

— Завтра, — сказала она себе. — Завтра разберусь.

Она собрала бумаги, заперла архив, вышла в коридор. Ночной участок гудел пустотой — только где-то далеко стучала пишущая машинка, да охранник внизу смотрел телевизор.

Эйлин дошла до выхода, накинула плащ, шагнула под дождь.

Ноги сами принесли её домой.

Она долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с себя запах архива и тот, другой, чужой. Пытаясь забыть звёзды и голос. Пытаясь убедить себя, что глаза ей просто показались.

Она легла в постель, уставилась в потолок.

Сон не шёл.

Всё чудились чужие звёзды.

И голос, который спросил: «Кто здесь?»

Эйлин повернулась на бок, поджала ноги к животу.

— Я здесь, — прошептала она в пустоту. — Я Эйлин. А ты кто?

Но никто не ответил.

Утром она проснулась с твёрдым решением:

Вызвать художника Вернера Эдмунда на допрос. Посмотреть ему в глаза. И понять, при чём тут он.

Она ещё не знала, что когда она посмотрит в его глаза, мир перевернётся окончательно.

Глава 4.

Допрос

Утро в участке было серым, промозглым и до тошноты обычным.

Эйлин сидела за своим столом и смотрела на папку с делом. Кофе в кружке давно остыл, на поверхности образовалась противная плёнка. Она всё равно сделала глоток — просто чтобы занять рот, чтобы не думать.

Не думать о вчерашнем.

О чужих звёздах.

О голосе, который спросил «Кто здесь?».

О глазах в зеркале.

— Дура, — сказала она себе под нос. — Тебе просто показалось. Недосып, пыль, стресс. С кем не бывает.

Она машинально поправила карандаш в пучке. Сегодня она заколола волосы особенно туго — так, что болела кожа на голове. Зато ни один волос не выбивался. Ни одна чёртова прядка не лезла в лицо. Контроль. Всё под контролем.

В дверь постучали.

— Ваш подозреваемый, — сказал дежурный, просовывая голову в кабинет. — Вернер Эдмунд. Доставлен.

Эйлин кивнула, выпрямила спину, положила руки на стол так, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.

— Пусть заходит.

Дверь открылась.

И вошёл ОН.

Эйлин потом часто будет вспоминать эту секунду. Первую секунду, когда она его увидела.

Высокий. Широкие плечи, которые сразу сделали кабинет теснее. Тёмные волосы, немного растрёпанные, будто он только что встал с постели и провёл рукой, но не причесывался. Обычное пальто, недорогое, но опрятное. Руки в карманах. Взгляд — усталый, но внимательный.

И щетина. Лёгкая, двухдневная, которая делала его старше и одновременно... уютнее, что ли. Будто он не из тех мужчин, которые следят за собой ради чужих глаз, а из тех, кому просто всё равно на чужое мнение.

Ничего особенного.

Но когда он вошёл, в кабинете что-то изменилось. Воздух стал другим. Будто тяжелее. Будто насыщеннее. Эйлин почувствовала это кожей — лёгкое покалывание, как перед грозой.

— Садитесь, — сказала она.

Голос прозвучал ровно. Молодец, Рэй.

Он сел. Не на стул для допрашиваемых, который стоял напротив её стола, а чуть сбоку, на подоконник. Широкий мраморный подоконник с видом на внутренний двор. Закинул ногу на ногу, оперся спиной о косяк, сложил руки на груди.

— Я не кусаюсь, — сказал он.

Эйлин сжала карандаш.

У него был голос. Низкий, спокойный, чуть хрипловатый. Такой голос мог принадлежать человеку, который никогда не повышает тона, потому что знает: его и так услышат. Или которому всё равно, услышат ли.

— Я тоже, — ответила она. — Пока что.

Он усмехнулся. Не улыбнулся, а именно усмехнулся — одними уголками губ, чуть заметно.

И в этот момент Эйлин впервые заметила его глаза.

Зелёные.

Не просто зелёные — а такие, в которых можно утонуть. Глубокие, тёплые, с золотистыми крапинками вокруг зрачка. Она смотрела в них и ловила себя на том, что не может отвести взгляд. Будто они её держали.

Она заставила себя уставиться в бумаги.

— Вернер Эдмунд, — прочитала она вслух. — Двадцать восемь лет. Художник. Проживаете на улице Старых Кленов, дом четырнадцать.

— Всё верно.

— Вы знакомы с Аваликой Стенли?

Пауза.

Эйлин подняла глаза. Он смотрел на неё в упор — без наглости, без игры, просто рассматривал, как картину. Она поймала себя на том, что ей неуютно под этим взглядом. Слишком пристально. Слишком... изучающе.

— Я жду ответа, — сказала она жёстче, чем хотела.

— Я не был с ней знаком, — ответил он. — Она приходила ко мне один раз. Забрать заказ для мага Зондернейстера. Мы сказали друг другу три фразы. «Здравствуйте». «Картина готова». «Спасибо».

— Три фразы, — повторила Эйлин. — Вы уверены?

— Я художник. Я запоминаю лица. И фразы тоже. — Он чуть наклонил голову. — А вы всегда так допрашиваете? Или только тех, кто вам нравится?

Эйлин поперхнулась воздухом.

— Что?

— Шучу, — сказал он. — Извините. Глупая привычка. Напряжение снимаю.

Она смотрела на него и ждала.

Пальцы молчали.

Дар молчал. Ни зуда, ни покалывания. Абсолютная тишина в кончиках пальцев. Значит, он говорил правду. Или врал так искусно, что даже её дар купился.

— Где вы были позавчера в полночь? — спросила она.

— Дома. Рисовал.

— Один?

— А что, у меня есть алиби в виде любовницы, которая подтвердит? — Он склонил голову к плечу. — Простите, разочарую. Живу один, женщин не вожу. Только музы.

Он снова усмехнулся.

И снова Эйлин поймала себя на том, что смотрит на его рот. На щетину, которая подчёркивала линию челюсти. На то, как играют желваки, когда он говорит.

— Вы всегда такой... — она запнулась, подбирая слово.

— Какой?

— Несерьёзный.

Он вдруг перестал усмехаться. Посмотрел на неё долго, внимательно. И в зелёных глазах мелькнуло что-то странное — то ли узнавание, то ли вопрос.

— А вы всегда такая серьёзная? — тихо спросил он. — Или только с подозреваемыми?

Эйлин отвела взгляд первой.

Это было поражение. Она это знала. Она сидела на своей территории, в своём кабинете, с папкой, в которой было достаточно, чтобы задержать его на сутки. А он смотрел на неё с подоконника, и ей казалось, что это не она его допрашивает, а он её.

Она открыла рот, чтобы спросить что-то важное — про Авалику, про алиби, про чёртову картину, — но в этот момент он переложил руки и пальто чуть соскользнуло с плеча.

Эйлин замерла.

Татуировка.

Она занимала всю левую руку, насколько было видно из-под рукава. Эйлин не хотела пялиться, но не могла оторваться. Тонкие линии, сложный рисунок, который хотелось рассматривать бесконечно.

Девочка. Маленькая, почти силуэт, играющая в крестики-нолики. Но она не просто играла — она выходила за границы клеток, тянулась рукой туда, куда не положено, чтобы выиграть. Рядом — листья, мелкие, прорисованные до каждой прожилки, они обвивали предплечье и поднимались выше. А на плече, там, где рукав заканчивался, виднелась большая разбитая лампочка. Стекло треснуло, осколки будто разлетались по коже, застыли в движении.

— Нравится? — спросил он.

Эйлин дёрнулась, подняла глаза. Он смотрел на неё с лёгкой усмешкой, но в зелёных глазах не было насмешки. Скорее любопытство.

— Я не... — начала она. — Просто не ожидала. У художников редко бывают татуировки. Боитесь испортить холст своим телом?

Он коротко хохотнул. Звук был тёплым, низким.

— Умно. — Он чуть сдвинул рукав, открывая ещё кусочек рисунка. — Это всё моя история. Девочка, которая играет не по правилам, — это я в детстве. Листья — это то, что выросло потом. А лампочка...

Он замолчал, провёл пальцем по плечу, будто через одежду касался рисунка. Жест получился странно интимным.

— Лампочка — это момент, когда что-то щёлкнуло внутри. Когда я понял, что могу рисовать не просто то, что вижу, а то, что чувствую.

Эйлин смотрела на его палец, который гладил ткань пальто там, где под ней была татуировка.

— А слово? — спросила она тихо.

Он поднял бровь.

— Вы заметили.

— Трудно не заметить. Revolution. И буква зачёркнута.

Он улыбнулся. На этот раз улыбка была другой — не насмешливой, а почти грустной.

— Революция. Но первую букву я зачеркнул, потому что понял: настоящая революция начинается не снаружи. А внутри. И она всегда личная.

Эйлин молчала.

Она смотрела на него — на зелёные глаза, в которых плясали золотые крапинки, на щетину, которая делала его старше и одновременно уязвимее, на широкие плечи, которые делали его похожим не на хрупкого художника, а на человека, способного защитить. На татуировку, которую хотелось рассматривать часами.

— Вы не похожи на художника, — сказала она вслух то, о чём думала.

— А на кого я похож?

— Не знаю. — Она отвела взгляд. — На человека с секретами.

— У всех есть секреты, — ответил он. — Даже у тех, кто сидит за казённым столом с карандашом в волосах.

Эйлин машинально коснулась пучка. Карандаш торчал криво. Она поправила.

— Откуда вы знаете про карандаш?

— Я художник. Я замечаю детали.

Она открыла рот, чтобы парировать, но вдруг поняла, что не помнит, о чём они говорили до этого. Мысли путались.

— Расскажите про картину, — сказала она, строча в блокноте что-то бессмысленное, лишь бы не смотреть на него. — Что за заказ?

— Портрет. Маг Зондернейстер заказал портрет своей сестры.

Эйлин замерла. Ручка остановилась.

— Сестры?

— Да. Жаклин. Так её зовут. Я написал портрет по описанию, потому что самой Жаклин... ну, скажем так, не было в городе.

— Откуда вы знаете, что не было?

— Мне сказали. Сказали, что она уехала давно, и маг хочет иметь её изображение.

Эйлин медленно положила ручку, подняла глаза на Эдмунда.

— Жаклин, — повторила она. — Сестра мага. Исчезла десять лет назад.

— Я не знаю про десять лет. Я знаю только то, что мне сказали.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё.

И в этот момент Эйлин поняла, что кольцо в сейфе, кольцо с гравировкой «Жаклин. Храни тебя звёзды», только что обрело смысл.

— Вы когда-нибудь видели это кольцо? — спросила она, достав из ящика стола фотографию улики. Протянула ему.

Эдмунд взял снимок, посмотрел. И вдруг его лицо изменилось. Стало напряжённым, сосредоточенным.

— Это кольцо Жаклин, — сказал он тихо. — Я рисовал его на портрете. Маг описал мне каждую деталь. Камень-метеорит. Оправа старинная, кованная вручную. Гравировка внутри.

— Откуда вы знаете про гравировку, если рисовали кольцо снаружи?

Он поднял на неё глаза.

— Я художник. Мне важно знать, как вещь устроена изнутри, чтобы правильно передать её снаружи. Маг рассказал. Сказал, что это кольцо их семьи, что оно переходит от матери к дочери, что Жаклин никогда с ним не расставалась.

Эйлин молчала.

В голове щёлкали шестерёнки.

Жаклин исчезла десять лет назад.

Кольцо, которое носила Жаклин, нашли на месте убийства Авалики.

Авалика была подругой Жаклин.

Маг заказал портрет сестры через десять лет после её исчезновения.

Авалика пришла забирать портрет.

А через две недели Авалику убили.

— Вы знали, что Авалика была подругой Жаклин? — спросила Эйлин.

— Нет. — Он покачал головой. — Я вообще ничего про неё не знал. Она пришла, забрала картину, ушла. Всё.

— Вы её запомнили?

— Я же сказал: я запоминаю лица. — Он помолчал. — Красивая была. Светлые волосы, голубые глаза, родинка над губой. Улыбалась вежливо, но холодно. Такая улыбка бывает у людей, которые привыкли скрывать эмоции.

Эйлин слушала и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Он описывал Авалику так, будто видел её сейчас. Будто она стояла перед ним. И в этом описании было что-то... профессиональное? Или личное?

— Вы наблюдательны, — сказала она.

— Я художник, — повторил он. — Это моя работа.

Они снова замолчали. Тишина в кабинете была плотной, почти осязаемой. За окном шумел дождь. Где-то в коридоре хлопнула дверь.

— Можно вас спросить? — вдруг сказал Эдмунд.

— Я здесь задаю вопросы.

— Один вопрос. Потом я отвечу на все ваши. Честно.

Эйлин помолчала. Потом кивнула.

— У вас глаза... — начал он и замолчал, будто не зная, как продолжить.

— Что глаза? — насторожилась она.

— Ничего. — Он покачал головой. — Показалось.

Но он смотрел на неё так, что Эйлин стало не по себе. Будто он видел что-то, чего не видела она. Будто он знал что-то, чего не знала она.

— Можете быть свободны, — сказала она резко. — Если появятся вопросы, вызовем.

Он встал с подоконника. Прошёл к двери. На пороге остановился, обернулся.

— Знаете, что странно? — сказал он, не глядя на неё.

— Что?

— Я вас где-то видел. До сегодняшнего дня.

— Во сне? — вырвалось у Эйлин раньше, чем она успела подумать.

Он медленно повернул голову. Посмотрел на неё. И в зелёных глазах, в этих золотистых крапинках, мелькнуло что-то... дикое. Почти испуганное.

— Откуда вы знаете? — спросил он тихо.

Эйлин молчала. Сердце колотилось где-то в ушах.

— Откуда вы знаете про сон? — повторил он.

— Я... — Она сглотнула. — Я не знаю. Просто сказала. Совпадение.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. На его левой руке, там, где из-под рукава виднелась татуировка, напряглись мышцы.

— До свидания, Эйлин, — сказал он наконец. — И спасибо за допрос. Было... познавательно.

Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре.

Эйлин выдохнула, откинулась на спинку стула и уставилась в потолок.

Пальцы чесались. Но не от лжи. От чего-то другого, чему она не знала названия.

Карандаш, торчавший в пучке, съехал набок. Волосы выбились и лезли в лицо. Она не поправляла.

— Идиот, — сказала она пустому кабинету.

Но щёки горели.

А в сейфе, в пакете для улик, мерцал камень-метеорит. И ей казалось, что он пульсирует в такт её сердцу.

Глава 5.

Слежка

Эйлин сама не знала, зачем она это делает.

Было уже далеко за полдень. Дождь прекратился, но небо оставалось серым, тяжёлым, набухшим влагой. Она сидела в маленькой кофейне на углу улицы Старых Кленов, прижимая к губам остывшую чашку, и смотрела в окно.

Напротив, через дорогу, стоял дом четырнадцать.

Особняк Эдмунда.

Он был старым, но ухоженным. Тёмный кирпич, высокие окна с частым переплётом, кованые решётки на нижних этажах. Вокруг — ни души. Только мокрые листья на тротуаре и редкие прохожие, которые торопились по своим делам.

Эйлин сидела здесь уже час.

Она сказала себе, что это часть расследования. Что художник — единственный, кто видел Авалику перед смертью. Что кольцо Жаклин, портрет, исчезновение мага — всё это тянется к нему, как нити к одному клубку.

Но глубоко внутри она знала: дело не только в расследовании.

Ей нужно было увидеть его снова.

Убедиться, что вчерашнее — допрос, его глаза, татуировка, этот дурацкий разговор про сны — было просто работой. Что она не придумала себе ничего лишнего.

— Дура, — прошептала она в чашку.

В этот момент дверь особняка открылась.

Эйлин вжалась в стул, хотя он не мог её видеть — слишком далеко, да и стекло кофейни тонированное.

Эдмунд вышел на крыльцо.

На нём было то же пальто, что и вчера, только расстёгнутое. Из-под него виднелась тёмная рубашка с закатанными рукавами. Татуировка на левой руке была видна почти полностью — девочка, листья, разбитая лампочка на плече. Он стоял, смотрел на небо, будто ждал чего-то. Потом достал пачку сигарет, закурил.

Эйлин смотрела, как он подносит зажигалку к лицу. Как щурится от дыма. Как ветер треплет его волосы, и он не поправляет их, просто стоит, такой спокойный, такой... неправильный для этого серого города.

— Ты с ума сошла, Рэй, — сказала она себе.

Но не ушла.

Он выкурил сигарету, затоптал окурок, поднял и выкинул в урну.

Странно.

Пошёл в сторону парка.

Эйлин подождала минуту, потом выскользнула из кофейни и двинулась за ним.

Она держалась на расстоянии. Достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания, достаточно близко, чтобы не потерять в толпе. Он шёл медленно, будто гулял без цели, разглядывал витрины, иногда останавливался, смотрел на небо.

Эйлин пряталась за углами, за лотками с газетами, за спинами прохожих. Сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала себя ужасно глупо. И ужасно живо.

Впервые за долгое время.

Он свернул в парк.

Старые липы, мокрые дорожки, пустые скамейки. Эйлин вошла следом, прижимаясь к деревьям. Он шёл впереди, не оборачиваясь.

И вдруг остановился.

Эйлин замерла за толстым стволом, боясь дышать.

Он стоял посреди аллеи, спиной к ней, и не двигался. Просто стоял.

Прошла минута. Две.

— Вы так и будете там стоять? — спросил он, не оборачиваясь. — Или выйдете?

Эйлин зажмурилась.

— Чёрт, — прошептала она.

Она вышла из-за дерева.

Он повернулся. В зелёных глазах плясали золотые крапинки — даже в сером парковом свете. На губах — лёгкая усмешка.

— Слежка? — спросил он. — Серьёзно? Я думал, этим только в дешёвых детективах занимаются.

— Я не слежу, — сказала Эйлин. — Я... наблюдаю.

— За мной?

— За подозреваемым.

Он хохотнул. Тот самый тёплый, низкий звук, от которого у неё вчера внутри что-то ёкнуло. Сегодня тоже ёкнуло.

— И долго вы наблюдаете? — спросил он.

— Достаточно.

— С утра?

— С полудня.

Он присвистнул.

— С полудня. Четыре часа. В кофейне напротив моего дома. Вы пили кофе. Две чашки. И один раз разговаривали сами с собой.

Эйлин почувствовала, как краснеет.

— Откуда вы...

— Я художник, — перебил он. — Я замечаю детали. И окна моей мастерской выходят как раз на эту кофейню. Я видел, как вы пришли. Как сели у окна. Как смотрели на мой дом. Как пили кофе. Как шевелили губами.

— Я не шевелила...

— Шевелили. — Он улыбнулся. — «Дура», кажется. Вы сказали «дура». При свете солнца тонированное стекло не спасает.

Эйлин захотелось провалиться сквозь мокрую парковую землю.

— Это часть расследования, — сказала она как можно твёрже. — Вы подозреваемый.

— Я знаю. — Он сделал шаг ближе.

— Тогда, может, продолжим расследование в более комфортном месте? У меня мастерская рядом. Тепло. Чай есть. И картины. Вам же интересны картины?

— Мне интересны улики.

— И картины, — сказал он. — Особенно одна.

Он смотрел на неё в упор. И Эйлин вдруг поняла, о какой картине он говорит.

Та, что он рисовал ночью.

Та, которую закрыл тканью.

Та, на которой...

— Пошли, — сказала она.

Он улыбнулся — на этот раз широко, открыто, и от этой улыбки у неё внутри что-то перевернулось.

— Смелая, — сказал он. — Идёте в гости к подозреваемому одна.

— Я оперативник.

— С карандашом в волосах.

Эйлин машинально коснулась пучка. Карандаш торчал криво. Поправила.

— Пошли, — повторила она.

И они пошли.

Особняк внутри оказался именно таким, каким она его представляла.

Высокие потолки, старинная лепнина, огромные окна, через которые лился серый, но почему-то тёплый свет. Везде — картины. На стенах, на мольбертах, прислонённые к стенам. Портреты, пейзажи, странные сюжеты, в которых хотелось разбираться часами.

Пахло красками, скипидаром и ещё чем-то неуловимым —деревом, старыми книгами, самим Эдмундом.

— Проходите, — сказал он, снимая пальто. — Чай будете?

— Я не за чаем.

— А за чем?

Она посмотрела на него. Он стоял в полумраке прихожей, широкие плечи почти касались косяков, татуировка на левой руке вилась от запястья до самого плеча. Щетина отросла ещё чуть-чуть — теперь она была совсем густой, почти трёхдневной. Глаза — зелёные, с золотом — смотрели спокойно, выжидающе.

— Покажите картину, — сказала Эйлин. — Ту, которую вы рисовали ночью. Ту, которую закрыли тканью.

Он не удивился.

— Откуда вы знаете?

— Я оперативник. Я замечаю детали.

Он усмехнулся.

— Хорошо. Пошли.

Она пошла за ним. Вверх по лестнице, по скрипучим ступеням, через коридор, увешанный этюдами. Он открыл дверь в мастерскую.

И Эйлин забыла, как дышать.

Мастерская была огромной. Залитой светом. Везде — холсты, краски, кисти, банки с растворителями. Пахло так же, как внизу, только сильнее, насыщеннее.

Но она смотрела не на это.

Она смотрела на огромный холст в центре комнаты, закрытый старой льняной тканью.

Эдмунд подошёл к нему. Встал рядом. Посмотрел на неё.

— Готова? — спросил он тихо.

— Показывайте.

Он дёрнул ткань.

И Эйлин увидела.

На неё смотрели глаза.

Огромные, в полкартины. Левый — синий, глубокий, как бездна. Правый — зелёный, яркий, как изумруд. Они смотрели с холста так, будто были живыми. Будто видели её.

— Это я? — прошептала Эйлин.

— Я не знаю, — ответил Эдмунд. — Я рисовал это три ночи назад. Во сне. Я не знал, чьи это глаза. До сегодняшнего дня.

Эйлин подошла ближе. Протянула руку, коснулась холста.

Пальцы защипало.

Точно так же, как в переулке с кольцом. Точно так же, как в архиве, когда она увидела чужие звёзды.

— Что это? — спросила она шёпотом.

— Я надеялся, вы мне скажете.

Она обернулась. Он стоял совсем близко. Так близко, что она чувствовала запах его кожи — табак, краски, дождь.

— Эйлин, — сказал он тихо. — Кто вы?

Она смотрела в его зелёные глаза, и у неё кружилась голова.

— Я не знаю, — сказала она. — Я правда не знаю.

И в этот момент камень-метеорит в её кармане — тот самый, из кольца, который она сунула туда утром, сама не зная зачем — стал горячим.

Очень горячим.

Глава 6.

Та, что вернулась

Камень в кармане горел огнём.

Эйлин не могла пошевелиться. Стояла перед портретом своих глаз, чувствуя, как жар прожигает ткань пальто, и смотрела на Эдмунда. Он был так близко. Слишком близко. Она видела каждую золотую крапинку в его зелёных глазах, каждую чёрточку щетины на скулах, каждую линию татуировки, которая вилась по левой руке.

— Эйлин, — повторил он. — Что с вами?

— Камень, — выдохнула она. — Кольцо. Оно... горячее.

Он нахмурился, шагнул ещё ближе, почти вплотную.

— Покажите.

Она полезла в карман дрожащими пальцами. Достала кольцо. Метеорит в оправе пульсировал тёмно-золотым светом, будто внутри горел крошечный огонь.

— Чёрт, — прошептал Эдмунд. — Это оно. Кольцо Жаклин.

— Оно согрелось в архиве. Когда я смотрела на звёзды. Чужие звёзды.

Он поднял на неё глаза. В них было что-то странное — смесь страха и понимания.

— Вы видели чужие звёзды?

— Да. И голос слышала. Кто-то спросил: «Кто здесь?»

Эдмунд взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от краски.

— Эйлин, послушайте меня. Это кольцо — не просто украшение. Это ключ. Маг Зондернейстер рассказывал, когда заказывал портрет. Кольцо сделано из метеорита, который упал с неба тысячу лет назад. Оно открывает проходы. Между мирами.

— Между мирами? — Эйлин попыталась выдернуть руку, но он держал крепко. — Это бред. Я оперативник, я не верю в...

— Вы видели чужие звёзды, — перебил он. — Вы слышали голос. Ваши глаза на этом портрете — они не моя фантазия. Я рисовал то, что видел во сне. То, что меня звало.

— Звало? Что? Кто?

— Вы, — сказал он просто. — Вы меня звали.

Она смотрела на него и не могла дышать.

— Я вас не знаю, — прошептала она. — Я впервые вас увидела вчера.

— А я вас — три ночи назад. Во сне. И каждую ночь с тех пор. Вы приходили ко мне, Эйлин. Смотрели этими глазами — синим и зелёным. Молчали. Но я чувствовал: вы ищете меня. Так же, как я искал вас.

— Это безумие.

— Знаю. — Он улыбнулся — горько, устало. — Но это правда.

Камень в её руке пульсировал всё сильнее. Свет заполнил мастерскую, залил стены, холсты, лицо Эдмунда.

— Что происходит? — испуганно спросила Эйлин.

— Открывается портал, — сказал он. — Вы его открываете. Сами. Не бойтесь.

— Я не...

Она не договорила.

Снизу, из прихожей, донёсся звук.

Шаги. Тихие. Крадущиеся. Чужие.

Эдмунд напрягся, развернулся к двери мастерской, заслоняя Эйлин собой.

— Кто здесь? — крикнул он.

Шаги замерли.

Тишина.

А потом дверь медленно открылась.

Эйлин никогда не забыть этого мгновения.

Женщина на пороге была красива той странной, выцветшей красотой, какой бывают люди, долго жившие вдали от дома. Светлые волосы, собранные в низкий пучок. Бледное лицо. Глаза — голубые, почти прозрачные, с тёмными кругами от бессонницы.

На ней была одежда, которой Эйлин никогда не видела — тёмная, с чужим кроем, из ткани, переливающейся в свете ламп. В руке — пистолет. Не обычный, а какой-то странный, с синеватым отливом, будто светящийся изнутри.

Но главное было не в одежде и не в пистолете.

Главное было в лице.

Это лицо Эйлин знала. Видела на старых фотографиях в деле. На снимках десятилетней давности, которые лежали в архиве.

Жаклин.

Сестра мага Зондернейстера.

Та, что исчезла.

Та, чьё кольцо лежало сейчас в руке Эйлин, пульсируя горячим светом.

— Жаклин, — выдохнул Эдмунд.

Он не двинулся с места. Всё так же заслонял Эйлин собой. Но голос... голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Эйлин услышала. И поняла: между ними что-то было. Что-то большое. Что-то, что не умерло за десять лет.

Жаклин смотрела на него.

И в её глазах — в этих прозрачных, измученных глазах — мелькнуло что-то тёплое. Всего на секунду. А потом взгляд упал на Эйлин.

И тепло погасло.

— Эдмунд, — сказала Жаклин. Голос у неё был низким, чуть хриплым. Уставшим. — Отойди от неё.

— Нет.

— Ты не понимаешь.

— Я понимаю, что ты вернулась. После десяти лет. И первое, что делаешь, — врываешься с пистолетом.

— Потому что за мной охотятся! — В голосе Жаклин впервые прорезалось что-то живое. Боль. Страх. — Десять лет, Эдмунд. Десять лет я бегаю по мирам, потому что кто-то хочет меня убить.

Я не могла вернуться. Не могла написать. Не могла...

Она замолчала, сглотнула.

— Я думал, ты умерла, — тихо сказал Эдмунд.

— Я выжила. Чудом. И всё это время меня преследовали. Наёмники. Киллеры. Они шли за мной по пятам, через порталы, через миры. Я потеряла счёт, скольких из них я убила. — Она подняла пистолет. — И теперь я нашла кольцо. Моё кольцо. У неё.

— Она не охотница, Жаклин. Она оперативник. Расследует убийство.

— Убийство? — Жаклин нахмурилась.

— Авалику убили. Твою подругу.

Жаклин замерла. Пистолет дрогнул в её руке.

— Авалику? — переспросила она шёпотом. — Нет. Не может быть. Она же... она же просто... она взяла кольцо, чтобы я могла вернуться... мы договорились...

— Её убили в переулке. Неделю назад. С кольцом в руке.

Жаклин покачнулась. Прислонилась к косяку, будто ноги отказали ей слушаться.

— Это они, — прошептала она. — Они нашли её. Думали, что это я.

— Кто? — резко спросила Эйлин, забыв об осторожности. — Кто охотится за вами?

Жаклин подняла на неё глаза. И в этом взгляде было столько боли, столько лет страха, что у Эйлин сжалось сердце.

— Если бы я знала, — сказала Жаклин. — Я не знаю, кто они. Откуда. Зачем. Я только знаю, что они не остановятся, пока не убьют меня.

Она посмотрела на Эдмунда.

— Я не убивала Авалику, — сказала она тихо. — Ты веришь мне?

Эдмунд молчал. Смотрел на неё долго, пристально. Потом кивнул.

— Верю.

Жаклин выдохнула. Опустила пистолет. Сделала шаг в комнату.

И в этот момент камень в руке Эйлин вспыхнул.

Свет залил мастерскую — белый, ослепительный, режущий глаза. Эйлин зажмурилась, но было поздно. Она чувствовала, как кольцо пульсирует в её пальцах, как воздух вокруг становится плотным, как где-то рядом разрывается ткань реальности.

— Портал! — крикнула Жаклин. — Он открывается! Кто-то идёт!

Эдмунд рванул к Эйлин, пытаясь выхватить кольцо, но не успел.

Вспышка.

Грохот.

И в центре комнаты, прямо из ниоткуда, появилась фигура.

Человек в тёмном плаще с капюшоном, скрывающим лицо. В руке — такой же синеватый пистолет, как у Жаклин. Он не видел никого, кроме неё.

— Цель обнаружена, — прохрипел он. — Приказ: ликвидация.

Жаклин вскинула оружие, но стрелок был быстрее.

Выстрел.

Синий свет ударил в стену рядом с Жаклин — она успела уйти в сторону, кувыркнулась, вскочила.

— Эдмунд, уводи её! — крикнула она, стреляя в ответ.

Эдмунд схватил Эйлин за руку, потащил к выходу, но Эйлин вырвалась.

— Я не брошу её!

— Она справится! Она десять лет справлялась! А ты — нет!

Второй выстрел. Третий. Свет вспыхивал, гасил, освещал мастерскую, как в аду.

Жаклин и стрелок кружили по комнате, между мольбертов, между картин. Она была быстрой, очень быстрой, но он — тоже.

— Жаклин! — закричал Эдмунд.

Она обернулась на секунду. И в эту секунду стрелок выстрелил.

Пуля попала ей в плечо. Жаклин вскрикнула, упала на колено, но не выпустила пистолет.

— Бегите! — крикнула она. — Я задержу его!

В этот момент у охотника заклинило пистолет и он засел в укрытии, что-то бормотав.

Эдмунд рванул к ней, забыв про Эйлин, забыв про всё.

— Нет!

Он подхватил Жаклин, помог ей встать. Она смотрела на него — и в её глазах было столько всего, что Эйлин стало больно смотреть.

— Я думала о тебе каждый день, — прошептала Жаклин. — Каждый день, Эдмунд.

— Я тоже, — ответил он.

И в этот момент стрелок поднялся и выстрелил снова.

Эйлин не думала. Она просто прыгнула вперёд, заслоняя их собой.

Синий свет ударил ей в грудь.

Боль пришла не сразу. Сначала — удар. Потом — холод. Потом — пустота.

Она падала, и в ушах звенело, и краски мира смешивались в одно большое серое пятно.

— Эйлин! — закричал Эдмунд.

Она видела его лицо сквозь пелену. Видела, как он бросается к ней, забыв о Жаклин, забыв о стрелке. Видела, как Жаклин стреляет в убийцу, как тот падает, как открывается портал...

А потом камень.

Кольцо, которое она всё ещё сжимала в руке, вспыхнуло.

Не просто засветилось — взорвалось светом. Белым, ослепительным, заполнившим всё вокруг.

Эйлин почувствовала, как под ней разверзается пустота.

Как пол исчезает.

Как тело становится невесомым.

Как голоса — крик Эдмунда, выстрелы Жаклин — уносятся куда-то далеко-далеко.

Она падала.

Но не вниз.

Куда-то ещё.

В последнюю секунду, перед тем как сознание погасло, она увидела над собой не потолок мастерской, а другое небо.

Чужое.

Звёздное.

То самое, которое видела в архиве.

И услышала голос — не Жаклин, не Эдмунда, а чей-то новый, низкий, удивлённый:

— Какого чёрта?

Перед тем как сознание погасло, Эйлин почувствовала, как кто-то подхватывает её на руки. Сильные руки. И голос — тот самый, новый, низкий — говорит:

— Живая. Чёрт возьми, ты живая. Ну, держись.

P.S. То, что осталось в мастерской

Эдмунд стоял на коленях, глядя на пустой пол.

Эйлин исчезла. Кольцо исчезло. Только маленькое пятно крови — её крови — темнело на деревянных досках.

— Где она? — спросил он хрипло.

Жаклин, зажимая раненое плечо, подошла к нему. Опустилась рядом.

— Портал, — сказала она тихо. — Кольцо открыло портал. Оно всегда так делает, когда его владелец в опасности. Забирает в безопасное место.

— В какое место?

— Я не знаю. — Жаклин покачала головой. — В какой-то из миров. Туда, где ей будет хорошо.

Эдмунд смотрел на неё. В его зелёных глазах — тех самых, с золотыми крапинками, — было столько боли, что Жаклин отвела взгляд.

— Ты её любишь? — спросила она шёпотом.

Он молчал.

— Я десять лет тебя ждала, Жаклин, — сказал он наконец. — Десять лет не знал, жива ты или нет. А она появилась три дня назад. И я не знаю, что это было. Но это было.

Жаклин кивнула. Опустила голову ему на плечо.

— Мы найдём её, — сказала она. — Я обещаю. Мы найдём.

А в другом мире, под чужими звёздами, Эйлин не двигаясь.

Кровь медленно пропитывала её пальто.