"Утопия"

Удивительная штука - память…сколько бы не пытался достучаться до дальних фрагментов, давно минувших дней, даже под гнетом, ошалевших от страха перед неизвестным, офицеров, не мог отрезвить свою круговерть эмоций, сдерживающих память. Страх прогнул под себя ненависть, поразив ее своим червивым семенем, поэтому для двух собак ведомых неведомой коронованной дланью было трудно за место тумаков, всунуть в зубы цигарку и постараться поговорить, так как подразумевается «элите».

- Отвечай, падлюка сучья! Что ж ты умолк? Как вещать неучам мнимую справедливость, ты и еще парочка подмазанных холуев, первые в строю вносить разлад в общество! – кровь била в голову пухловатому офицеру, отчего лицо было в неровных, хаотичных пятнах, а каждое произносимое слово сопровождалось выплесками слюны, ароматами кофеина, пожженной сажи и табака.

После очередного кулачного боя в одну калитку, офицеры сошлись у дальней стены. Тот что буйствовал: мужчина в багровых, сердечных пятнах по всей физиономии, вытирал свои протезные, механизированные руки от крови и выругивался так как позволяло сбитое дыхание. Другой же: худощавый, молодой, с вытянутым лицом и усталыми, впалыми глазами теребил одной рукой позолоченное пенсне, а другой – отбивал мелодию ногтем по эфесу шашки, пристегнутой к гимнастерке.

- Сука, ты посмотри, не нравится им все…революцию захотелось учинить…когда враг на пороге двери. Боже правый, что ж такое происходит?! Может ты мне объяснишь?

Молодой офицер не ответил на басистое негодование своего товарища. Он расстегнул подсумок и достал оттуда портсигар.

- Во-от, с чего надо было начинать, - стул скрипнул и на свет, исходящий из крохотной решетки окна, появилось лицо залитое кровь, полная старых и новых рубцов. Его глаза блистали из-под алого месива, происходящего на лице. Мужчина вытянул свои загорелые, огрубелые руки из овчинной дохи и взял сигарету, подтягивая ее к треснувшим и обветренным губам. – Огоньку…о-ох, спасибо-спасибо, оттянуло знатно…

- У-ух, лярва, говори, что знаешь!..

- Погоди ты! Иди подыши, умойся там, так уж ничего не выйдет! Возимся, возимся, а результат нулевой, - молодой зычно кинул предупреждение и, дождавшись пока взбаламученный выйдет, перевел все внимание на покуривающего солдата. – Ну-с, Трунев, сейчас не лучшее положение и, не смотря на то, что ты и тебе подобные учинили на нашей земле в столь темный час, я не могу смотреть как человек дохнет подобно собаке.

- Уважил, начальник, уважил, - под выгоревшими, рябыми усами появились слишком контрастные белые зубы и розовая десна, с запекшейся по середине кровавой полоской. – А раз такое дело, не сочти в наглость, время теперя сколько?

- 12:14 дня, 5-ое число последней ночи осени, по 8-ому государскому укладу.

- Ну-у, человек вы хороший, я смотрю, жаль только сослуживцами не были, но так бы вряд ли сидели напротив меня.

- Раз я уважил тебя – так и ты уважь. Начинай говорить. Мне сильно хочется понять вас – «инакомыслящих», поэтому начинай откуда захочешь. Главное – выкладывай все.

- И то правда. С энтого надобно было начинать гутарить.

Это был последний раз, когда Трунев улыбнулся. Он взял еще одну сигарку у офицера и, сделав пару затяжек, серьезно заговорил, вглядываясь в дым, игриво клубящийся в свету лучины.

- Не мудрено, что начинать стоит с самого начала, в то начало, откуда возникает сама проблема: в проблему классов и устоев государства. Но я расскажу тебе на своем примере, на личном опыте, - большая затяжка и короткий кашель, возвращающий в разговорное состояние глотку. – Как сейчас помню: парящий, в прожженном воздухе, пепел идущий из горнов, печей переплетающийся с грязью земли на улице. Запах гари сливался с едким потом рабочих, зловонными парами машин, которые стали родными за несколько лет и, порой, разбавлялся одеколоном, духами помещиков, мануфактурщиков, дам в кружевных, богатых платьях. Повсюду гул ударов по железу и гомон голосов. Сколько помню себя: я вырос на улице. Осиротел ли я, иль выбросили на улицу, ибо ртов много – мне было неизвестно, да и на кой мне узнавать, хотелось только есть. Поначалу рос в приюте на отшибе Засталлийска, в районе Песчанка, жили там худо-бедно, зато весело. Хорошая бабка была у нас, воспитательница, кликали ее «Але’санной», нарочно проглатывали буквы в ее отчестве. Исправно работала, детей воспитывала получше родных родителей, баловала, сама отказывала во всем себе ради нас…Но у каждой сказки конец бывает и, порой, не сладок он вообще. Помню: ходит она смурая вся, хмурая, а из рук валится скалка, да и по хребту Петрушке так, аж искры из глаз у него как сыпанут. Я аж опешил малек. Мы, конечно, не самые воспитанные были, со строптивыми нравами, но бить она нас – ни-ни. Поругает, по замахивается, но бить! Энтого вообще не бывало. Так я подошел и мол гутарю ей: «Але’санна, вы чаго тут? За шо Петрухе ливер отсадили? Не уж заслужил?». А она мне как гавкнет: «Заколебали, ращу-ращу, а они…у-ух по самые…а ну давай отседова, пока не всадила по самый не балуй!». Ну я парень не глухой, сразу вразумил и испарился с глаз долой. С пару дней прошло, а Але’санна никак не оправлялась от потрясения и тут пришли господа из налоговой комиссии с офицериками, завели нашу старушку в комнату и закрылись. Сейчас то все понятно, что ей сказали, а тогда ты объясни трем десяткам голодных ртов, что «усе, нету дома больше, пшли вон отсюда». Так мы и сбились по шайкам. Кто ждал, кто еду «добывал» честным способом, но мест рабочих для таких как мы, ребят малолетних, было мало; а большинство воровало. Как оказалось, некоторым «дяденькам» был удобен наш участок и хотел наш дом, или как его называли «крысиной халупой», перекроить под склад с завода неподалеку. Бабка наша воспротивилась, мол: «А где дитяткам жить?», а ей по шее, детей на улице, а саму за решетку, чтоб подумала над субурдинацией. А то и правда, что энто чернь плодится? Так и Але’санну удар хватил, не пережила, а мы стали выживать кто как. Девчонок, кто по краше, богачи эскортами с полицаями вывозили к себе в поместья и что там с ними делали, какие устраивали им «приключения», лучше уж ребенку на улице замерзнуть, чем через такое пройти. Другие же слонялись по городу, приспосабливались, набивались в семьи. Кому-то повезло, а я и еще четверо были слишком свободолюбивы, даже свору, команду, организовали: воровали и спекулировали затем. Но и тут феерия не продолжалась долго, буквально до первой зимы. Двоих пневмония свалила; у одного гангрена и ног лишился, прям на улице скопытился; четвертого «пером» тесанули, до утра не дожил. Тогда еще зимой посев был хреновый, товара мало было, поэтому стерегли как зеницу ока. Пробовал в амбар залезть, так там так отколотили меня охраннички, что глаза открыть не мог. Везде кровавый туман, а дышать…холодный ветер словно царапал легкие. Пальцы поломали, чтобы не воровал больше и выкинули на площадь. Я к столбу подобрался и сидел черт знает сколько, уж думал все – кони двину, но посреди дня услышал мужской голос, я аж встрепенулся, за ночь и целый день никто, кроме плевка и ругательством, не одарил меня, а тут сразу заговорили. Мужик на корточках сидел напротив, в полушубке и кепи, здоровенный сам, как сейчас помню, с лучезарным, наидобрейшим взглядом, а из-под черных усов пар валит как у вола замыленного. Говорит он мне: «Ты что ж, милок, сидишь тут разукрашенный? Дома так поколотили и не несут ноги? Ты ж весь синюшний». Я еле из себя выдавил, уж чувствовал нутром свет в конце тоннеля: «Тя-а-ать, х-хол-лодно…». Помню, как он сразу поднял меня на руки, а потом кошмары, тряска, бред. Валялся так неделю у Василь Фроловича, мужика того так звали. С женушкой своей, Евдокией Ильиничной, и дочуркой Женькой выхаживали, поили, кормили как родного. Как на ноги встал хотел деру дать, да не тут как было. Наткнулся на Фроловича, а он улыбнется за стол позовет, перед сменой позавтракать, и спрашивает: «Ну, хлопец, сбежать хотел, а представиться как? Не уж то не заслужили мы?». Тут то совесть и взыграла у меня. Со слезами все рассказал ему надрывисто, а он к себе и тихо успокаивал. Потом налил мне чаю, а сам Ильиничну разбудил, привел на кухню и говорит: «Женушка моя, солнце мое ненаглядное, некуда пареньку идти, сиротка он. Пусть остается, покуда на ноги не встанет, ты за ним приглядывай, корми и пои как родное дитя, а я из него дельного мужчину сделаю. Да и Женьке не скучно одной будет. А ты, Семен, не плошай, не подводи меня и женщин, покуда дома нет меня, защищай». Так я и остался у Труневых, их это фамилия. Фролович сразу усыновил меня и воспитанием занялся, ибо сына хотел жуть, а Ильинична не могла дать детей больше. Фролович работал на заводе, двигатели паровые собирал, мужик закалки несгибаемой был, а справедливость для него была главным качеством человека. Я сначала возникал, как никак отрочество, но от одного его взгляда исподлобья было достаточно, чтобы завести мои коленки до больной дрожи. Боялся я его и тем не менее любил его я непомерно. Он и грамоте учил меня и делопроизводству. Вместо шатаний на улице – к работе пристрастил, научил на хлеб зарабатывать, за себя и близких в ответе быть. Вдохнул он в меня жизнь и рад я был, когда с завода мы с ним в ночи приходили, а нас стол накрытый ждал, Ильинична и Женька. По выходным Фролович уходил часто, все ссылался на то, что помочь надо товарищам по хозяйству. Да и никто не думал, что он врет, мужик мировой был. Ложь для других, бесхребетный, оставлял, а сам, хоть и тяжело бывало, только правду матку и рубил. Вот так как-то он ушел как обычно, а Женька и я по хозяйству подсобили маменьке и пошли прогуляться на набережную, так как влюблен был в девку страшно, по самое не могу. Глаза у нее – небо лунное со звездами…Агхм, о чем это я…А! Так получилось, что шли мы мимо завода, гутарим о своем и слышим голос Фроловича. Двери приоткрыли, а там он вещает, забравшись на стол вокруг толпы рабочих, говорил о какой-то несправедливости; о власти эксплуататоров; о потомственном рабстве; о продаже крестьян из рук в руки за городом; о том, как нам на хлеб не хватает, а на столах у так называемых «буржуев» и сальца найдется, и икорки черной. Он несколько часов говорил, а народ все собирался вокруг и собирался, да и недовольство возникало. Ты, случаем не знаешь, о чем это он гутарил, офицерик? Я вот тогда не знал и жаль, что не понимал…хотя мне то какое дело было? Меня же не касалось никак: спать есть где, вроде наедался, работа приличная, любушка сердешная есть. В чем проблема? Пришли мы домой и рассказали Ильиничне, а она даже бровью не повела, мол молоды еще, не понимаем ничего. Так время шло, и я как-то подошел к Фроловичу и спросил зачем он все это делает, это же как никак опасно, супротив то цесаря нашего идти. А он мне: «На выходных съездим в пару мест». Сначала съездили в центр, думал, на местные красоты поглядеть. Так-то оно и было, пока Фролович невзначай тыкнет пальцем в толпу и говорит: «Ты присмотрись, на людей погляди, ничего не замечаешь?». И правда, смотрю я на местный колорит, а там все в холеный костюмах и платьишках, надушенные, беседуют об искусстве, моде, политике. Думаю: «А что он прицепился к ним, богачи как богачи, что такого?». А потом вижу, как престарелый почтальон с протезной ногой случайно поскользнулся и нечаянно попал грязью на брючину одного из представителей высшего сословия. Ору сколько было. Начал вбивать беднягу в камень, а вокруг все хоть бы хны: орут на почтальона, плюют в него и слышно: «Место знай, пес!». Но буржуй не утихомирился; он заставил слизывать старика грязь с лакированных ботинок, а после полицаев пригласил и те уволокли беднягу. И это был не единичный случай: недалеко, в ресторане, одна барышня на обслугу вылила горячий суп, так как он недосолен был. Затем мы двинули загород, где я не был никогда и виды меня ужаснули: в дождливую погоду крестьяне пашут без обуви, а рядом надсмотрщик с плетью и хлещет по ляхам тех, если отлынивают. Ладно бы если и правда халтурили, но так там кожа да кости, как на ногах стоять то? После двинули домой. Я аж язык проглотил, благо Фролович разрядил обстановку: «Вот теперь делай выводы. Это так, малое, что есть. Пойдешь со мной на выходных, послушаешь, может заинтересуешься». Но услышать мне его речей так и не удалось. Через пару дней на завод пришел владелец и устроил скандал с рукоприкладством, из-за того, что рабочие собираются на революционные сходки и несут разлад в обществе; в рабочей процессии; предлагал задуматься о женах и детях. Пытался избить одного токаря газовым ключом, но Фролович его остановил и пригрозил, что весь капитал, нажитый мануфактурщиком, зиждется исключительно благодаря присутствующим здесь. Да, они сами шли на это, и проглатывали, когда за сверхурочные не давали денег. «Работа на экспорт во имя благосостояния Родины!», но развязывать руки – это слишком.

Систематическая, мнимая, классовая вседозволенность всегда ведет к этому и не надо вешать лапшу о традиционных устоях, прошу. На следующий день Фроловичу пришла повестка в суд за побои работодателя. Все изумились, но это еще было ничего, система решила иначе. На утро, через день, Фролович отпросился с работы на вызов в суд, и как только вышли из дома (я шел с ним как свидетель), к нам подлетела толпа из нескольких работяг с нашего предприятия с ором и криком, что завод закрыли из-за революционно настроенного контингента рабочих, до тех пор, пока не закончится еще одно разбирательство. Невнятно сказанная информация порождает слухи, а слухи – еще больше слухов. А что сделает разъяренная толпа с одним смелым и честным человеком?.. Его затоптали, разорвали, уничтожили и все равно он не позволил мне вмешаться, хоть я с горем пополам преодолел свой страх. А где в это время были стражи порядка? Покуривали в стороне и смотрели на новый дирижабль, который проходил тогда над нами и им было чхать на иступленный крик Ильиничной и плачь Евгеши. Толпа двинулась дальше, им нужна была кровь. Они прорвались в дом, который я отчаянно пытался забаррикадировать. Люд прорвался и набросился на Ильиничну, пока я успел скрыть только Женьку. Прижимая ее к груди и затыкая ей рот, мы слышали, как кричала мать, как ее насиловали и издевались.

Офицер не выдержал и ударил кулаком по столу, всколыхнув трепетавший пепел погорелой бумаги.

- Вздор! Не уж то и сейчас полицаи не вмешались?

Семен откинулся на стул и поднял голову к верху, держа в зубах папиросу.

- Они нашли нас и один из них сказал: «Если не хочешь, чтобы и ей поживились, то помалкивай». В общем Ильинична выжила, но померкла рассудком, что-то бурчит себе под нос и смеется, а по ночам рыдает и бьется о стенку. Фроловича похоронили, точнее, что от него осталось. Помогли друзья, кто не участвовал в погроме и с соседних предприятий. Тогда-то еще первые крупные волнения произошли, помнишь? Какого было ощущать себя боле лишенным безопасности, когда денежки летят в пропасть, но у вас же есть рычаги, так ведь? Погром семей? Навевает воспоминания?..

Хорошо приструнили, однако. Казалось потушили пожар, да только угольки не намочили – жар копил свою силу… а тут и затишье перед бурей – канун войны, вытесняют все недовольство патриотизмом. Необходима война, так еще и удачная кампания, дабы укрепить власть. Так что же не главнокомандование пойдет на амбразуру? Чего не помещики, чиновники, мануфактурщики? Не их дети? Нет, чернь под псалмы и молитвы полетит на штыки, порох врага. А итог: сотни тысяч вдов и детей остались без отцов, братьев, мужей, сыновей. «Они отдали свои жизни за чистое небо над головой!». Брехня это, офицерчик.

Офицер снял с себя фуражку и стал переминать пальцами козырек, рассматривая орла, несущего в когтях труп зайца - императорский герб.

- Что ж, - играясь желваками произнес он, - Таковы устои реальности. Раньше умудрялись побеждать и в худших ситуациях, а сейчас и подавно сможем. А вы революционеры, что сделали для общества, чтобы так помыкать власть? Вы хотите больше беды принести, еще больше жертв! Накрыть страну волной братоубийственной войны!

- Здесь вопрос клином: а нам дали что-то улучшить? Каковы уступки были? Прекратили побои и стали выплачивать зарплату? Субсидии были? Согласен, хоть что-то. Два месяца! Два! И потом снова на те же рельсы. Ах, братоубийственная война? Ты был то на фронте?

- Да, 11-ый крылатый кавалерийский полк.

Вновь скрипнул стул, и Семен навалился локтями на стол, вытянув свои большие, мозолистые ладони.

- Слышал, наверное, про наступление под местечком Ширно́? Как говорили генералы: «Такие великие сражения запечатлеются в книгах и на полотнах, о них слагают песни и стихи, а народ всегда будет помнить героев!». Я был там. Из-за нехватки людей в авангарде атаки, пробелы заполнили людьми из пулеметных и гренадерских полков. Под крик «Ура!» мы понеслись на вражину под их стрельбу. Командование не учитывало насколько была у них прогрессивная механика; что у них была высота; каждый десятый солдат снабжен паровым экзоскелетом. Волновой атакой мы пытались взять укрепления. Тысячи трупов обычных людей вперемешку с лошадьми, кровью, кишками, экскрементами, жидкой грязью, машинным маслом, закаленным железом. Некоторые геройствовали тем, что ложились на колючую проволоку под напряжением, чтобы сделать «живой мост». Через час боя, миазмы вытеснили порох из воздуха. Сквозь травящий газ, с влажными тряпками на лицах мы ворвались туда. На дула и танки ложились с шашками, но взяли. А какой ценой? 80 процентов не дошли до туда. Это 80 процентов учитывая резервные батальоны. Но что цифры? Бабы новых нарожают, ведь так? Самое интересное, что мы взяли в плен свыше ста солдат противника, разоружили их и что мы увидели? Это обычные работяги, такая же чернь, как и мы, с такими же мозолями на руках, идет воевать за интересы не пойми кого, не пойми за что, жертвует своими жизнями, будущем своих близких. А теперь, офицер, скажи мне: так кто мне враг? Работяга из Фарнуа или же императорский выводок и их нахлебники, подгоняющих плетью честных рабочих? Так о какой братоубийственной войне ты молвишь, милок?

Офицер расстегнул верхние пуговицы полушубка и достал оттуда бумагу. Мельтеша глазами, он молча прочитал и положил ее на стол.

- Согласно военно-полевому суду, вы и еще шестнадцать человек вносили антигосударственную пропаганду в строй армии, в следствии чего солдаты отказывались идти в наступление и соблюдать указы вышестоящего командования. Вас обвиняют в измене Родине и ссылаются на сотрудничество с иностранными агентами, а так же дезертирство. Вы признаете это?

- Суд не получил признания, а ты намереваешься?

- Нет, но мне просто интересно, как до такого можно дойти. За тобой все равно уже скоро прибудет наряд, а там в эшелон и на расстрел, на публичную казнь, если не раньше расстреляют или еще чего хуже, - офицер показал на дверь, за которой были раньше слышен заведенный стук каблуков другого.

- Времени совершенно не осталось…а ну пущай, здесь тайны нету у меня. Когда я разбирал вещи после смерти Фроловича, нашел дневник и рукописи его, где он и его товарищи выводили новый общественный строй, во главе с народом и распределением труда для каждого. Со временем я вступил в эту нарастающую радикальную партию. Война же открыла людям глаза, а мы лишь показали кто является проблемой. Дезертирство же — это необходимая жертва, для внимания. Других, шестнадцать человек распределение разнесло во все уголки фронта, так? Вы своей рукой посеяли ростки революции сконцентрировав все внимание на некоторых, таких как я. А за иностранных агентов сочтутся обычные рабочие? Если да, то признаю все перечисленное, виновен.

- Спаси на боже всемилостивый, до чего мы докатились…и-и чего же вы хотите? Свержения монархии? Уравнения прав? Свободы? Равенства?

- Равенства? Хм, остальное да, но равенства нет.

Худощавое тело офицера содрогнулось от тихого смеха.

- Даже на востоке, свободные от монархии государства проповедуют равенство и добились этого без революций. Вы же просто бандиты и отступники, предатели!

- Ох, они гутарят о равенстве? Какое может быть равенство между инвалидом и здоровым мужиком? Между семьянином и холостяком? Между женщиной и девушкой? Равенство – это следующая стадия властных помещиков. Мы идем к справедливому разделению труда, правильной оценке способностей и получению благ по всей необходимости для каждого трудящегося человека.

Горящие глаза офицера в бешенстве бегали по всей спокойной, величавой фигуре Семена, который, несмотря ни на что контролировал себя и уверенно смотрел на собеседника. Аргументы заканчивались, солдат был прав и этот «допрос» посеял копну сомнений в голове офицера, как внезапно послышался гул пыхтящего броневика и шаги по направлению к зданию.

- Теория интересная, - офицер достал серебряные, именные часы и, прищурив глаза, посмотрел на них. – Но время пришло, к сожалению, вам не суждено проверить это на практике…

В соседнем помещение выбилась дверь, поднялся человеческий вой и грохнуло три-четыре выстрела. Ждать оставалось недолго и сидящем на допросе. Офицер хотел подскочить к двери и взять ружье, но ворвавшиеся солдаты с сорванными погонами и красными нашивками оглушили его прикладом, повалив на землю.

- Братушка, Семка! Жив! – возрадовался один из зашедших солдат, закинув ружье на плечо и развел руками. – Ох, думал не свидимся боле! Сейчас-сейчас, развяжем.

Семена освободили, дали промыть лицо и переодеться в новый армейский полушубок, сделанный на революционный «манер».

- Паренька этого, - он показал на лежащего без сознания офицера. – С собой забирайте, толковый, упертый, слушать умеет, может поймет нас. Голову запудрена невесть чем.

Солдаты как один гукнули «Есть!» и, взяв под руки, поволокли к машине, загрузив в кузов.

- Покурим, братец? Обмолвиться надобно, - протянул сигарету Семену исполин с одним глазом и в черной папахе на голове.

- Валяй, - укутавшись, уселся на лавку перед домом Семен, переминая ноги в выцветших сапогах на рыхлом снегу.

- Всю южную часть железной дороги забрали под себя, эшелоны мчат к Засталлийску, Рюжнам и Первоградску, после их взятия столица, гутарят, сама сдастся, токмо мы на это не рассчитываем. Пару поселков на юге еще сопротивляются, но работяги и мужичье дожмут. Всему время и мы победим. А, и про фронт: Фарнуа подписали белый мир с Кмартами, поэтому мы, как союзники, вне войны, наступлений можно не ждать. И вот, что, - в руках гиганта появилась бумажка с печатью ревкома союза всех рабочих сил.

Семен пролетел глазами по мелкому печатному шрифту, свернул бумагу и перекинул ногу через ногу, докуривая сигарету.

- Это окончательное наше решение?

- Единогласное.

С 6-ого на 7-ое число поместье брата императора собрало в себе все семейство правящих и приближенных. Проходил совет с военным руководством о возвращении монаршей власти или же становлении военной диктатуры, на время. Но сомнения и отчаяние поразило почти всю семью. Многие из них уже отправили паромами и дирижаблями свои пожитки за границу, на восток, где, связавшись с правительством, им были готовы предоставить политическое убежище. Спустя три часа совещания, штаб-генералы повлияли на императора Святослава, чтобы тот прогнал свою семью, никак не связанную с делами государственными. И тогда они перешли к запасному плану с просьбой соседних стран-гегемоний об открытой контрреволюции. Письмо было написано и должно было быть доставлено, но лишь должно было. В 23 часа 37 минут произошел первый выстрел. Мощная рука рабочего занесла свою мощную руку в последний, решающий раз над головой коронованного многоглавого змия. Неудачная попытка брата императора Дмитрия бежать вместе с женой, гувернанткой-любовницей и двумя старшими детьми увенчалась неудачей, и они были изрешечены во время перестрелки.

Основную же семью собрали в главной зале, и исполнительный комиссар союза трудящихся Трунев Семен Васильевич объявил манифест, в котором за систематические нарушения и гонения в сторону собственного народа, исполком признает бывшего императора Гликарийской империи Святослава X Ксавенского и все главнокомандование к расстрелу без права на оправдание. Их же семьи лишались всех привилегий и наделялись правами трудящихся по новому закону, установленному 1-ым официальным созывом совета трудящихся.

- Прошу, отпустите его-о-у! – завывала волчица-императрица, пытаясь прорваться сквозь вытянутых по струнке солдат. – Нам ничего не надо, мы исчезне-е-эм…делайте что хотите тут, устанавливайте свои нормы! Хотите забирайте все что есть, вы же за этим пришли!

Она сорвала с шеи многоярусное колье, покрытое золотом и драгоценными бриллиантами и кинула его на пол, к ногам Семена. Комиссар поднял ожерелье и отдал его ошалевшей императрице, которая повалилась в слезах и соплях на руки солдатам.

- В момент, перед смертью, человек готов отдать все, что нажил, лишь бы сохранить свою шкуру, но разве это достойно императора? Оставьте себе это как напоминание того, что за свои проступки всегда надо расплачиваться.

Через несколько секунд в поместье громыхнул последний выстрел под обезумевший рев и поставил крест над многовековой несправедливостью и пролившей на свет новый, неизведанный путь в будущее, в котором народ будет сам вершить свою судьбу.

Сквозь задымленное небо пробивались яркие лучи солнца, заливая светом радостные, в тоже время как темные от грязи, так и светлые мимики лиц людей, трудящихся, строящих на обломках беспросветного прошлого прекрасное будущее. Они делали шаг в неизвестное, боялись, но шли с высоко поднятой головой, взявшись за руки. Потирая вспотевший лоб от летящего пепла, Семен стоял на крыльце дома в ожидании любимого, внеземного чувства от встречи с долгожданным человеком. Плывя по бушующим волнам фантазии в шторме любви, но его вернула на землю знакомая картина прошлого, перенесенная в настоящее: столб, у которого сидел чумазый мальчик, вытирая сопли и почесывая свои исхудавшие икры.

- Отец…прости… - Семен сделал шаг навстречу к мальчику, но тут же остановился, широко улыбнувшись из-под рябых усов и обозначив свои глаза счастливыми морщинками. К ребенку подошли люди, держа в руках еду, ботинки. Его взял на руки высокий рабочий и усадив на лавочку, он и весь коллектив умыли его, накормили и пели песни, оттряхивая его золотистые волосы от вездесущего пепла.

- Нет, отец, мне кажется у ме…нет! У нас получилось!