"В тени Царя 2"

Морозное утро начала ноября 1710 года разбилось о мерный, мощный гул, исходивший из главного цеха «Волковского острожка». Это был не прерывистый стук молотов или скрежет пил, а низкое, ровное пыхтение, напоминавшее дыхание спящего великана. Ритмичный звук паровой машины, работающей на полную мощность, стал новым саундтреком жизни поселка. Символом новой эры. Прошло почти полгода с визита Петра. Полгода напряженного, почти лихорадочного труда. Высочайшее одобрение и щедрые казенные ассигнования открыли перед Дмитрием все двери и… все ящики Пандоры. Теперь он был не просто частным подрядчиком, а официальным «поставщиком Артиллерийского ведомства и Адмиралтейства», что означало тонны заказов, постоянные проверки и нескончаемый поток чиновников разного калибра. Дмитрий стоял в своем кабинете, глядя в окно на покрытую первым снегом центральную площадь. Поселок разросся, превратившись в настоящий рабочий посад с аккуратными улицами, новыми избами и даже небольшой торговой лавкой. Но его лицо было серьезным. Он поворачивал в пальцах стальной шарик – тот самый, что стал вещественным доказательством предательства Артемия. Боль от того удара не утихла, а лишь затаилась, превратившись в холодную, всегда присутствующую настороженность. Он больше не доверял слепо. Он проверял. Анализировал. И всегда оставлял запасной ход. В дверь постучали. Вошел Игнатыч. Лицо старого мастера, всегда хмурое, сейчас выражало редкое удовлетворение.

– Котельная твоя, Дмитрой, не дымится уже третью смену. Как часы. Пар держит ровно. Можно уже к станкам подключать.

– Это не «моя» котельная, Игнатыч, – поправил его Дмитрий, откладывая шарик. – Это наша. Без ваших рук и глаз ничего бы не вышло.

– Ладно, не важничай, – буркнул старик, но было видно, что похвала его греет. – С поставками для Демидова управились на неделю раньше срока. Приказчик ихний, новый, аж рот разинул. Говорит, Никита Демидович зело доволен.

«Доволен». Слово-ловушка. Довольный Демидов был еще опаснее раздраженного. Его аппетиты росли пропорционально успехам Дмитрия. Их партнерство все больше напоминало танец с медведем, где одно неверное движение – и тебя стиснут в смертельных объятиях.

– А новые эти… ревизоры… когда? – спросил Игнатыч, понижая голос.

– Сегодня, – коротко ответил Дмитрий. – Из Берг-коллегии. Но не простые счетоводы. С рекомендацией от самого Меншикова.

Игнатыч многозначительно хмыкнул. Все понимали – «рекомендация от Меншикова» означала, что эти люди будут копать глубже, смотреть пристальнее и требовать больше. Светлейший князь не давал своих денег просто так. Он вкладывал, ожидая стократной отдачи. И его интересовало все – от количества выплавленной меди до личной жизни Дмитрия Волкова. Проводив Игнатыча, Дмитрий взял со стола свежий номер «Ведомостей», единственной газеты, которую ему регулярно доставляли из Петербурга. Война со Швецией продолжалась, но сместилась на север. Царь укреплял завоеванное, строил новые верфи и крепости. И для всего этого требовался металл. Много металла. Дмитрий чувствовал себя винтиком в гигантской военной машине, которую он сам же и помогал совершенствовать. Противоречие между его внутренним, современным «я» и ролью, которую он вынужден был играть, становилось все острее. Его размышления прервал топот копыт за окном. Не карета, не кибитка – верховые. Несколько всадников. Дмитрий нахмурился. Ревизоры из столицы обычно ездили с комфортом. Он подошел к окну. У коновязи у самого крыльца конторы спешивались трое мужчин. Двое – в добротных, но неброских кафтанах, с лицами профессиональных канцелярских служащих. Но именно третий привлек внимание Дмитрия. Высокий, сухощавый, в темном, почти монашеском плаще поверх простого кафтана. Его лицо было аскетичным, с тонкими губами и пронзительным, неподвижным взглядом, который одним беглым скольжением по площади, казалось, успевал зафиксировать и оценить каждую деталь. Этот взгляд не выражал ни любопытства, ни одобрения, ни осуждения. Он был инструментом сканирования.

«Не ревизор», – молнией пронеслось в голове Дмитрия. «Следователь».

Он спустился вниз, чтобы встретить гостей. Старший из чиновников, представившийся коллежским асессором Лыковым, был вежлив и обходителен.

– Дмитрий Иванович, имеем честь! По предписанию Берг-коллегии, для ревизии счетов и объемов производства, последовавших Высочайшему соизволению…

– Милости прошу, господин асессор, – с подобострастной улыбкой ответил Дмитрий, отработанной за месяцы общения с чиновниками. – Все к вашим услугам.

Но его внимание было приковано к молчаливому незнакомцу. Тот стоял немного в стороне, и его холодные глаза изучали Дмитрия с такой интенсивностью, что тому стало физически неловко.

– А это, – Лыков слегка замешкался, – отец Алексей, наш… консультант по вопросам благопристойности и нравственного состояния работных людей. По указанию Синодальной конторы.

Ледяная рука сжала сердце Дмитрия. Синод. Новая структура, созданная Петром для управления церковью.

– Отец Алексей, – кивнул Дмитрий.

– Не отец, – поправил его незнакомец. Его голос был тихим, ровным и таким же холодным, как его взгляд. – Слуга государев. И Церкви, разумеется. Можете звать меня просто – Алексей.

Он сделал маленькую паузу, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на подобие улыбки, не согревавшей, а леденившей душу.

– Мне многое о вас рассказывали, господин Волков. Говорят, вы творите чудеса. А я, знаете ли, всегда с большим интересом отношусь… к чудесам.

В этой фразе прозвучала не похвала, а вызов. И Дмитрий понял: визит этой ревизии – лишь формальность. Настоящая цель здесь – он сам. И человек по имени Алексей был прислан, чтобы разгадать его главную тайну. Тайну его происхождения. Начиналась новая игра. И противник был куда опаснее Овчинникова. Он был умен, проницателен и обладал властью, простирающейся далеко за пределы счетоводства и объемов выплавки. Он смотрел в самую душу. И пока коллежский асессор Лыков с наслаждением погружался в кипы счетных книг, Алексей, не говоря ни слова, направился в цех, к ровно пыхтящей паровой машине. Он не стал расспрашивать. Он просто смотрел. Смотрел на работу механизмов, на лица рабочих, на то, как Дмитрий отдавал распоряжения. Он впитывал все, как губка. Дмитрий, делая вид, что занят с Лыковым, чувствовал этот взгляд на себе, как физическое прикосновение. Его Уральская твердыня выдержала натиск царя и интриги конкурентов. Но сможет ли она устоять перед холодным, методичным любопытством человека, который пришел не за металлом, а за самой его сутью?

День, который должен был стать рутинной проверкой, превратился в изматывающую пытку. Коллежский асессор Лыков с наслаждением истинного бюрократа погрузился в мир цифр, требуя журналы плавок, приходно-расходные книги, списки работных людей и накладные на каждую поставку угля. Его придирчивость была предсказуема и почти комфортна на фоне главной угрозы. Алексей, тот самый «слуга государев», оказался тенью, неотступно следующей за Дмитрием. Молчаливый, неспешный, он обходил цеха, и его пронзительный взгляд, казалось, фиксировал не столько механизмы, сколько саму суть происходящего. Он не задавал вопросов о принципах работы паровой машины или химическом составе бронзы. Его интересовало иное. Он остановился у станка, где молодой ученик, бывший пастух, с сосредоточенным видом вытачивал металлическую втулку.
– Скоры руки, – тихо заметил Алексей, обращаясь не к Дмитрию, а словно к самому себе. – И глаза верные. Не по-крестьянски. Где учился?
– У нас здесь, в поселке, – ответил за юношу Дмитрий, чувствуя, как насторожился. – У нас своя школа.
– Школа… – Алексей медленно провел пальцем по верстаку, смахивая невидимую пылинку. – Не церковноприходская? Не по «Азбуке»?
– Учим тому, что нужно для дела. Цифири, черчению, основам механики.
– Основам механики, – повторил Алексей, и в его голосе прозвучала тончайшая, ядовитая ниточка иронии. – Слыхал я, в немецких землях такие науки преподают. В Англии тоже. А у нас… редкость. Великая редкость. Откуда, Дмитрий Иванович, у вас такое глубокое познание в сих материях? Не из Олонца ли привезли? Или… из мест еще более отдаленных?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и многозначный. Дмитрий почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Этот человек не спрашивал – он зондировал. Искал трещины в его легенде.
– Книги читаю, – сухо парировал Дмитрий. – И до всего доходим своим умом. Методом проб и ошибок.
– Проб… и ошибок, – Алексей кивнул, его взгляд скользнул по сложному механизму парового распределителя. – Малый процент ошибок для такого… метода. Словно вы уже знали, куда ведет дорога, прежде чем ступить на нее.
Они вышли из цеха, и Алексей остановился, глядя на строящееся здание школы. Каркас уже был под крышей.
– Большое строение. Много учеников планируете?
– Столько, сколько сможем обучить.
– И чему же вы их, помимо цифири и механики, учить будете? – Алексей повернулся к Дмитрию, и его глаза сузились. – Вере, например? Слышал, вы к местным дикарям… манси, кажись… с почтением относитесь. Их обычаи не ломаете. Их детей в свою школу берете. Не опасно ли сие? Не посеете ли вы в их душах смуту вместо доброго христианского учения?
Дмитрий понял, что это – вторая линия атаки. После его знаний – его моральный облик. Его лояльность государству и православной вере.
– Я учу их ремеслу, которое нужно России, – жестко сказал Дмитрий. – А вера… вера – у нас крепкая. Но я всё-таки не миссионер. Я – инженер.
– Инженер… – Алексей произнес это слово так, словно это было не звание, а диагноз. – Да. Вы инженер. И выстраиваете вы здесь не только завод. Вы выстраиваете свой мирок. Со своими законами. Своей школой. Своей… почти что верой в Прогресс.
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
– Государь Император, – продолжил он тише, – прогресс сей одобряет. Но он же печется и о единообразии мысли в империи. Дабы не было разброда. Дабы все служили одной цели. Ваши цели, Дмитрий Иванович, целиком и полностью совпадают с государевыми?
Это был уже откровенный выпад. Прямой намек на возможное инакомыслие.
– Моя цель – укрепление обороноспособности России, – отчеканил Дмитрий, глядя ему прямо в глаза. – Что и подтверждают поставки моей бронзы и мои машины.
– Бесспорно, – с легкой, почти незаметной улыбкой согласился Алексей. – Бесспорно. Царь-батюшка вами доволен. Пока доволен.
Он снова повернулся и пошел дальше, к кузнечному цеху, оставив Дмитрия с тяжелым, холодным комом в груди. Этот человек был опаснее любого открытого врага. Он не обвинял. Он сеял семена сомнения. В глазах Петра, в глазах Синода, в глазах Меншикова. Вечером, после того как Лыков, нагруженный кипами бумаг, удалился в отведенную для гостей избу, Дмитрий собрал в своей конторе Игнатыча и Потапа. Алексей, сославшись на усталость, также удалился, но Дмитрий был уверен – его невидимое присутствие все еще ощущается в поселке.
– Что, Дмитрой? – хрипло спросил Игнатыч, закуривая трубку. – Чем этот, молчаливый, тебя так донимает?
– Он не донимает, Игнатыч. Он изучает. Как жук-короед. Ищет слабое место, чтобы отложить личинку. И она выест все нутро.
– Так вышвырни его! – взорвался Потап. – Царь тебе доверяет! Какое ему дело до какого-то приказчика от попов?
– Он не от попов, – мрачно ответил Дмитрий. – Он от государства. От той его части, что смотрит не на то, что ты делаешь, а на то, о чем ты думаешь. И этот… Алексей… он докладывает не в Берг-коллегию. Он докладывает туда, где решают, мыслишь ли ты правильно.
Он рассказал им о разговорах, о намеках, о вопросах про школу и манси.
– Значит, дело не в меди, – проницательно заметил Игнатыч. – Дело в тебе самом. В твоей голове. Они боятся того, чего не понимают.
– И они будут копать, пока не поймут, – заключил Дмитрий. – Или пока не решат, что понимать не нужно, а проще… устранить непонятное.
В эту ночь Дмитрий снова не сомкнул глаз. Он стоял у окна, глядя на темные силуэты цехов. Его крепость была сильна стенами и машинами. Но ее ахиллесовой пятой оказались его собственные мысли, его знания, его душа. Как защититься от того, кто пришел не воровать чертежи, а воровать саму суть тебя? Он вздрогнул, услышав тихий шорох у двери. Не стук, а именно шорох, будто кто-то прислушивался. Мгновение он колебался, потом резко рванул дверь на себя. За дверью никого не было. Лишь на свежем, подтаявшем за день и вновь подмерзшем снегу, отчетливо виднелся один-единственный след. Не от сапога, а от аккуратной, почти женской туфли. След, ведущий от его порога в сторону избы, где остановился Алексей. Холодный ужас, куда более пронзительный, чем любой страх перед разбойниками или чиновниками, сковал Дмитрия. За ним не просто наблюдали. За ним следили. И следящий был настолько искусен, что мог бесшумно подобраться к самой его двери. Он медленно закрыл дверь и повернулся к своему столу. На столе лежал стальной шарик – символ первого предательства. А теперь появилась новая угроза. Более тонкая, более умная и куда более смертоносная.

След на снегу был безмолвным укором. Он доказывал то, в чем Дмитрий уже не сомневался: его жизнь, его мысли, его прошлое стали мишенью. Этот молчаливый человек в темном плаще, Алексей, был не просто наблюдателем. Он был охотником. И его добычей было нечто нематериальное, но от того не менее ценное – сама сущность Дмитрия Волкова. Утро следующего дня началось с того, что коллежский асессор Лыков, с видом знатока, обнаружил «несоответствие» в отчетах о расходе угля. Спор был мелочным и быстро исчерпанным, но он создал нужную атмосферу – атмосферу мелкого, назойливого давления. Алексей появился лишь к полудню. Он не извинился за опоздание, не стал комментировать вчерашние находки. Он просто занял свое место – тенью за спиной Дмитрия, его безмолвным и неотступным спутником. В этот день он почти не задавал вопросов. Он наблюдал. Смотрел, как Дмитрий объясняет Потапу принцип работы нового предохранительного клапана. Как он одернул молодого работника за неаккуратное обращение с инструментом. Как он на бегу, на клочке бумаги, набросал эскиз усовершенствования для водяного колеса. И в этом молчаливом наблюдении была особая, изощренная жестокость. Алексей изучал не технологию, а самого Дмитрия. Его манеру речи, его логику, его интуитивные прорывы, которые выдавали в нем человека, мыслящего категориями, на столетия опережавшими свое время. Под вечер, когда солнце уже садилось за вершины уральских гор, окрашивая снег в багровые тона, Алексей наконец нарушил молчание. Они стояли на холме, откуда открывался вид на весь поселок – на дымящиеся трубы, на огни в окнах новой школы, на темную ленту дороги.
– Удивительное зрелище, – тихо произнес Алексей. – Сила человеческого разума, преобразующая дикую природу. Почти алхимия. Железо и уголь превращаются в порядок и… власть. Не находите?
– Я нахожу, что это – труд, – уклонился от прямого ответа Дмитрий. – Труд многих людей.
– Труд, направляемый одной волей, – поправил его Алексей. – Одной, очень неординарной волей. Знаете, что меня больше всего поражает? Не ваши машины. А то, с какой легкостью вы оперируете понятиями, которых… нет. Нет в наших книгах, нет в наших академиях. Словно эти знания явились вам ниоткуда.
Он повернулся к Дмитрию, и в его глазах в последних лучах заката вспыхнул холодный огонь.
– Государь прорубает окно в Европу. Но вы, Дмитрий Иванович, судя по всему, уже побывали по ту сторону стены. И принесли оттуда не только идеи. Вы принесли с собой целое мировоззрение. А это… опасно. Ибо одно дело – служить государству руками. И совсем другое – пытаться перестроить его душу по чертежам, неизвестно откуда взявшимся.
С этими словами он развернулся и пошел вниз, к гостевой избе, оставив Дмитрия одного на холме. Фразы «перестроить душу» и «неизвестно откуда взявшимся» повисли в морозном воздухе, как приговор. Алексей сделал свой вывод. Он не нашел доказательств, не поймал на воровстве или обмане. Он просто поставил диагноз: «чужой». Чужой по духу, по мышлению, по самой своей сути. И в системе Петра, где все должно было служить одной цели, где любое инакомыслие выжигалось каленым железом, диагноз «чужой» был страшнее любой другой вины. Дмитрий смотрел на свой поселок, на дело всей своей жизни в этом мире. Он выстроил стены, вооружил их машинами, нашел союзников и поборол врагов. Но как бороться с тенью, которая хочет не разрушить его творение, а доказать, что само его существование – ошибка, угроза основам империи? Он не знал. Он лишь чувствовал, что почва под ногами, которую он с таким трудом обрел, снова стала зыбкой. И на этот раз угроза была не внешней, а внутренней. Она была в нем самом. В его знаниях. В его прошлом. В самой его душе, которая никак не могла полностью принять жестокие законы этого нового мира. Первый день новой битвы окончился. И он понял – проиграл его не он, Дмитрий Волков. Проиграл его тот, чьи мысли и чья сущность оказались слишком уж чужими для XVIII века. А это поражение могло оказаться последним.