"В тени Царя 3"

Петербург встречал Дмитрия Волкова промозглым октябрьским утром 1716 года. Город, который Пётр строил на костях и болотах, казался сейчас особенно чужим и неуютным. Нева, ещё не вставшая под лёд, несла мутные воды свинцового цвета, а над шпилем Петропавловского собора кружили галки, чьи крики напоминали похоронный плач. Дмитрий сидел в карете, глядя на проплывающие мимо дома. Он вернулся из Хивы через Москву, где оставил Потапа с наказом укреплять школу и заводы. Теперь, после почти двух лет отсутствия, он ехал в самое сердце империи, где решалась судьба всего, что он построил. Алексей встретил его на заставе. Тайный агент, всегда безупречный и холодный, сейчас выглядел непривычно встревоженным. Под глазами залегли тени, пальцы нервно теребили край сюртука.

– Царевич уехал, – без предисловий сказал он, когда карета тронулась дальше. – Три недели назад. Сначала в Данциг, потом в Вену. К императору Карлу VI.

Дмитрий молчал. Он знал, что это должно было случиться. Алексей Петрович, сын царя, ненавидевший всё отцовское, наконец сделал решительный шаг. Бегство за границу означало не просто семейную драму. Это был политический взрыв, который мог разнести вдребезги всё петровское наследие.

– Государь узнал? – спросил Дмитрий.

– На прошлой неделе. Он… – Алексей помедлил, подбирая слова, – он в ярости. Но это не гнев, который проходит. Это холодная, выверенная ярость. Он уже отправил послов к австрийцам. Требует выдачи сына. И знаете, что он сказал в Сенате? «Я не пощажу и своей крови, если она посягает на благо России».

Карета остановилась у небольшого дома на Английской набережной, где Дмитрию предстояло остановиться. Алексей вышел следом, окидывая взглядом пустынную улицу.

– Здесь безопасно. Мои люди охраняют дом. Но будьте осторожны. Ваше возвращение не осталось незамеченным. У царевича здесь много сторонников. И некоторые из них уже начали охоту на тех, кого считают «псами Петра».

– Я – инженер, – устало сказал Дмитрий, поднимаясь на крыльцо. – Я строю заводы и каналы. Какое мне дело до их интриг?

– Вам – никакого, – усмехнулся Алексей. – Но вы – символ. Вы – живое доказательство того, что Петровская Россия может создавать чудеса. Пока вы существуете, идея реформ жива. Поэтому они будут пытаться вас уничтожить. Не как человека. Как идею.

---

Первая ночь в Петербурге прошла тревожно. Дмитрий ворочался на жесткой кровати, слушая, как ветер гудит в печной трубе. Ему снилась Хива – Анна, стоящая на башне порта, «Ермаки», ползущие по пескам, грохот шлюзов, пускающих воду в канал. Потом сон сменился другим, тяжёлым: он стоял на Сенатской площади, а вокруг толпились люди в старомосковских кафтанах, они указывали на него пальцами и кричали: «Вор! Еретик! Антихристово отродье!». А где-то вдали, на эшафоте, рубили головы. Он проснулся в холодном поту. За окном серело, начинался новый день. Утренний визит оказался неожиданным. Дмитрий как раз пил чай, разбирая привезённые из Волковска чертежи, когда в дверь постучали. Вошёл высокий, сухощавый человек в тёмном кафтане, с умным, насмешливым лицом.

– Пётр Андреевич Толстой, – представился гость, окидывая комнату быстрым, цепким взглядом. – Наслышан о ваших подвигах, Дмитрий Иванович. Государь велел передать, что ждёт вас сегодня к обеду. А заодно и поговорить о деле, которое… – он сделал многозначительную паузу, – касается судьбы России.

Толстой был одним из самых опасных людей в империи. Дипломат, интриган, человек, который не остановится ни перед чем ради достижения цели. Именно он вернул из-за границы царевича Алексея в реальной истории. И именно он, как понял Дмитрий, был сейчас тем, кто определял политику Петра в «деле наследника».

– Я слышал, вы недавно из Хивы, – продолжил Толстой, усаживаясь в кресло без приглашения. – Рассказывают чудеса. Канал, порт, школы. Даже старый Шереметев, и тот вернулся в восторге. А ведь он видал виды.

– Мы строим будущее, – спокойно ответил Дмитрий. – Или пытаемся.

– Будущее, – Толстой усмехнулся. – О нём-то я и хотел поговорить. Скажите, Дмитрий Иванович, что для вас важнее: ваши заводы и каналы или… – он понизил голос, – судьба всего, что создал Государь?

– Они неразделимы, – ответил Дмитрий. – Без воли Государя мои заводы – просто железо. Но без заводов и школ – его империя останется лишь мечтой.

– Умно, – кивнул Толстой. – А теперь представьте, что всё это может исчезнуть. Заводы – закрыть, школы – разогнать. И всё потому, что один человек, который должен унаследовать престол, ненавидит отца и всё, что тот создал. Что вы будете делать?

Дмитрий долго молчал. Он знал, что Толстой проверяет его. Проверяет, готов ли он идти до конца.

– Я буду защищать то, что построил, – сказал он наконец. – Любыми средствами.

Толстой смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулся – холодно, по-волчьи.

– Хороший ответ. Государю понравится. Жду вас к трём.

---

Зимний дворец – так стали называть новую резиденцию Петра на берегу Невы – ещё не был достроен. Леса, раствор, груды кирпича – всё это соседствовало с богатыми залами, где уже принимали послов и проводили ассамблеи. Дмитрия провели через анфиладу комнат, где толпились придворные, военные, иностранные дипломаты. Многие провожали его любопытными взглядами – слухи о хивинском чуде облетели всю Европу. Пётр принимал в небольшом кабинете на втором этаже. Дмитрий вошёл и замер. Царь сидел в кресле у окна, укрытый медвежьей полостью. Он изменился – лицо отекло, веки отяжелели, руки заметно дрожали. Но глаза – те самые, бешеные, голубые глаза – смотрели по-прежнему остро.

– Садись, Волков, – голос Петра был хриплым, но бодрым. – Рассказывай. Без прикрас.

Дмитрий рассказал. О канале, о порте, о школе, о хлопке и шёлке, о союзе с Бухарой. О том, что «Пётр Великий» уже ходит по Амударье, что первый шлюз работает, что через два года можно будет пустить воду до самого Каспия. Пётр слушал, не перебивая. Лишь иногда кивал и смотрел куда-то вдаль, поверх головы Волкова.

– Хорошо, – сказал он, когда Дмитрий закончил. – Я знал, что не ошибся в тебе. Ты – человек дела. А дело – это то, что остаётся, когда всё остальное рассыпается. – Он помолчал, затем добавил тише: – Ты знаешь про Алексея?

– Знаю, Ваше Величество.

– Сын… – Пётр произнёс это слово так, словно выплёвывал кусок гнилого мяса. – Сын предал не меня. Он предал Россию. Он убежал к нашим врагам, к австрийцам. Он готов торговать родиной, лишь бы не быть похожим на отца.

Царь замолчал. Дмитрий видел, как дрожат его руки, как тяжело он дышит. Это был уже не тот Пётр, который рубил головы стрельцам и строил флот с голыми руками. Это был больной, уставший человек, которому оставалось жить всего несколько лет.

– Я отправляю в Вену Толстого, – сказал Пётр. – Он должен вернуть Алексея. Любой ценой. Но мне нужен человек, который будет с ним. Не дипломат, не шпион. Человек, который понимает, что такое будущее. Который сможет говорить с Алексеем не как с предателем, а как с заблудшим сыном. Потому что если он вернётся добровольно, я смягчу наказание. Если же его привезут в кандалах…

Он не закончил. Дмитрий понял.

– Вы хотите, чтобы я поехал в Вену, Ваше Величество?

– Ты – единственный, кому я могу доверить это дело. Ты не придворный, тебе не нужно выслуживаться. Ты строишь, а не разрушаешь. Может быть, Алексей увидит в тебе не врага, а… доказательство того, что я не зря всё это затеял.

– А если он откажется? – спросил Дмитрий.

– Тогда Толстой сделает своё дело. А ты – своё. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

---

Вернувшись домой, Дмитрий долго сидел у камина, глядя на пляшущие языки пламени. Мысли путались. Поездка в Вену означала, что он покидает Россию в самый ответственный момент. Анна одна в Хиве, Потап в Москве, Игнатыч на Урале – все они ждали его указаний, его поддержки. А он должен был ехать уговаривать царевича, который ненавидел всё, во что верил Дмитрий. Он взял перо и начал писать Анне:

«Анна Петровна. Вынужден задержаться в Петербурге дольше, чем предполагал. Государь поручает мне важное дело, требующее отъезда за границу. Я не могу отказаться. Слишком многое поставлено на карту. Вы остаётесь главной в Хиве. Канал – наше всё. Стройте, не обращая внимания на интриги. Я вернусь. Берегите себя».

Письмо он отдал Алексею для отправки через тайную почту.

– Когда выезжаем? – спросил он.

– Через три дня. Толстой уже готовит документы. Вы поедете под видом инженера-консультанта, приглашённого австрийским двором для обсуждения проектов каналов. Это – легенда. Но настоящая цель – царевич.

– Ты едешь с нами?

– Нет. Моё место здесь. В Петербурге начинается большая игра. Кто-то должен следить, чтобы ваши враги не воспользовались вашим отсутствием.

---

Три дня пролетели как один. Дмитрий успел встретиться с несколькими влиятельными людьми – с Шереметевым, который подтвердил своё уважение к хивинскому проекту, с Ягужинским, генерал-прокурором, который обещал поддержку в Сенате, и даже с Меншиковым, который, хотя и смотрел на Дмитрия с плохо скрытой ревностью, всё же признал, что «инженер Волков дело нужное». Вечером перед отъездом к нему пришёл неожиданный гость. Это был молодой человек лет двадцати пяти, с умным, волевым лицом, одетый в скромный сюртук.

– Василий Татищев, – представился он. – Горный инженер, историк. Наслышан о ваших делах, Дмитрий Иванович. Пришёл просить о встрече, но, вижу, вы собрались в дорогу.

– Ненадолго, – ответил Дмитрий, разглядывая гостя. Татищев был известен ему по рассказам – один из самых образованных людей своего времени, будущий автор «Истории Российской», человек, который много сделает для развития уральской горной промышленности.

– Я еду на Урал, – сказал Татищев. – Государь поручил мне описать горные заводы и найти новые месторождения. Я слышал, у вас там есть секреты, которые могут пригодиться России.

– Есть, – кивнул Дмитрий. – И я буду рад, если вы с ними познакомитесь. Но сейчас я должен ехать. Вернусь – поговорим подробно.

– Удачи вам, Дмитрий Иванович, – сказал Татищев, пожимая ему руку. – Что бы ни случилось в Европе, знайте: Россия не забудет того, кто строил её будущее.

---

Дорога в Вену заняла почти месяц. Ехали через Ригу, Кёнигсберг, Дрезден. Толстой был мрачен и немногословен. Он не посвящал Дмитрия в детали своего плана, лишь изредка бросал многозначительные фразы вроде «Австрийцы играют свою игру» или «У царевича есть советники, которые толкают его к пропасти». В Вену въехали под вечер. Город встретил их перезвоном колоколов и запахами жареных каштанов. Императорская резиденция, резиденция Габсбургов, жила своей, далёкой от русских тревог, жизнью. Толстой устроил встречу с австрийским канцлером графом Шёнборном на следующее утро. Разговор был долгим, вязким, полным намёков и недомолвок.

– Ваш царевич, – говорил Шёнборн, поигрывая золотой табакеркой, – находится под защитой Его Императорского Величества. Мы не можем выдать его, пока не убедимся, что его жизнь вне опасности.

– Его жизнь не в опасности, – жёстко ответил Толстой. – Его ждёт отец, который хочет видеть сына. А всё остальное – семейное дело.

– Семейное? – Шёнборн усмехнулся. – Когда речь идёт о наследнике престола, семейных дел не бывает.

Дмитрий молчал, но внимательно слушал. Он видел, что австрийцы тянут время. Им выгодно было держать царевича как козырь в игре с Россией. Им выгодно было, чтобы в Петербурге царила неопределённость. Позже, в гостинице, Толстой сказал ему:

– Нам нужен доступ к царевичу. Без этого мы ничего не сможем. Я попытаюсь через местных купцов. А вы… вы инженер. Найдите технический предлог. Скажите, что вам нужно осмотреть венские водопроводы или что-то в этом роде. Где царевич – там и мы.

---

Царевич Алексей жил в замке Эренберг, в предместье Вены. Доступ к нему был строго ограничен. Австрийцы окружили его охраной, не столько защищая, сколько изолируя от нежелательных контактов. Дмитрий использовал свой шанс через неделю. Австрийский двор действительно интересовался новыми технологиями, и слухи о хивинском канале дошли до императора. Дмитрия пригласили сделать доклад перед небольшой группой инженеров и придворных. Он говорил о гидротехнике, о паровых машинах, о новых методах строительства. И, между прочим, упомянул, что хотел бы осмотреть старые австрийские шлюзы, чтобы сравнить с русскими.

– У нас есть прекрасные образцы в Эренберге, – сказал один из придворных. – Там же сейчас находится ваш царевич. Можете посмотреть, если хотите.

Это был шанс. На следующий день они с Толстым выехали в Эренберг. Замок стоял на скале, окружённый осенним лесом. Охрана была вездесущей, но не агрессивной. Дмитрию разрешили осмотреть шлюзы на реке, протекавшей у подножия замка. Они ждали. И царевич пришёл. Алексей Петрович был молод – всего двадцать шесть лет. Худой, бледный, с беспокойными глазами, он выглядел как человек, который давно не спит и постоянно чего-то боится.

– Вы – тот самый Волков? – спросил он, подходя к шлюзу, где Дмитрий делал вид, что осматривает механизмы.

– Да, Ваше Высочество, – Дмитрий поклонился.

– Я слышал о вас, – царевич говорил быстро, срывающимся голосом. – Вы строите заводы на Урале, вы создали чудеса в Хиве. Отец вами гордится.

– Я стараюсь служить России, Ваше Высочество.

– России? – Алексей горько усмехнулся. – А что такое Россия? Это – Петербург? Это – флот, которого никто не просил? Это – налоги, которые душат крестьян?

– Это – будущее, – твёрдо сказал Дмитрий. – Школы, заводы, дороги. То, что сделает нашу страну сильной.

– Сильной? – царевич почти кричал, но тут же оглянулся, понижая голос. – Отец построил Петербург на костях. Он согнал тысячи людей, которые гибли от болезней и голода. Он разрушил старые обычаи. И всё это – ради того, чтобы мы были похожи на немцев?

– Ваш отец строил не для себя, – сказал Дмитрий. – Он строил для России. Чтобы мы не были завоёванными. Чтобы мы могли говорить на равных с Европой. Чтобы наши дети не знали того, что знали мы.

– И вы в это верите? – в глазах царевича мелькнуло что-то похожее на надежду.

– Я это строю. Каждый день. Своими руками. Посмотрите на этот шлюз, – Дмитрий указал на старую австрийскую конструкцию. – Он был построен сто лет назад. А мой шлюз на Амударье построен в прошлом году. И он лучше. Потому что я умею делать вещи, которых здесь не знают. И я учу этому других. Русских. Крестьянских детей. Они будут строить Россию, когда нас с вами не станет.

Алексей молчал долго. Потом тихо спросил:

– Вы думаете, я могу вернуться?

– Только вы сами можете решить, Ваше Высочество. Но знайте: если вы вернётесь, у вас будет шанс изменить то, что вы не принимаете. Не разрушая, а строя. Как я.

– А если меня казнят?

– Ваш отец – суровый человек. Но он – не убийца своего сына. Он хочет, чтобы вы поняли его. Возможно, это – ваш единственный шанс.

Они расстались. Дмитрий вернулся к Толстому, который ждал его в карете.

– Ну? – спросил дипломат.

– Он колеблется, – ответил Дмитрий. – Ему нужен знак. Знак того, что его ждут не с петлёй, а с возможностью.

– Мы дадим ему этот знак, – сказал Толстой. – Я напишу письмо. Скажу, что Государь готов простить, если он вернётся добровольно. Вы передадите. А если он откажется…

Он не закончил. Дмитрий понял: если царевич откажется, в ход пойдут другие средства.

---

Прошло ещё две недели. Дмитрий несколько раз встречался с Алексеем – под видом технических консультаций. Они говорили о России, о реформах, о будущем. Царевич слушал, спорил, но в его глазах всё чаще появлялось нечто, похожее на тоску по родине. Однажды, когда Дмитрий уже собирался уезжать, Алексей остановил его:

– Передайте отцу… Я подумаю. Может быть, я вернусь. Но я хочу, чтобы он знал: я не враг. Я просто… боюсь.

– Все боятся, Ваше Высочество. Но дело не в страхе. Дело в том, что мы делаем, несмотря на страх.

---

Вернувшись в Вену, Дмитрий застал Толстого в приподнятом настроении.

– Австрийцы начинают сдавать позиции, – сообщил он. – Им не нужен скандал с Россией. Если царевич согласится вернуться добровольно, они не будут его удерживать.

– Он согласится, – сказал Дмитрий. – Я уверен.

– Тогда готовьтесь. Через месяц мы едем в Россию. С ним или без него.

---

Последняя встреча Дмитрия с Алексеем состоялась в конце ноября. Замок Эренберг стоял в снегу, река замерзла, и старый шлюз покрылся льдом.

– Я вернусь, – сказал царевич. – Но не потому, что вы меня уговорили. А потому, что я понял: убегая, я становлюсь таким же, как те, кто ненавидит Россию. А я – русский. И я должен быть там, где моя страна.

– Вы делаете правильный выбор, Ваше Высочество.

– Не знаю. Но это – мой выбор.

Они попрощались. Дмитрий спустился к карете, где его ждал Толстой.

– Он согласился, – сказал Дмитрий.

– Я знал, – усмехнулся дипломат. – Я всегда знал.

---

Обратный путь был короче – спешили, пока царевич не передумал. Ехали через Моравию, Силезию, Польшу. Алексей был мрачен, почти не разговаривал, но каждую ночь Дмитрий видел свет в его окне – он не спал, писал письма, что-то обдумывал. В Россию въехали в декабре. У границы их встретил офицер с приказом от государя: везти царевича прямо в Москву, в Кремль, где Пётр уже собирал суд. Дмитрий смотрел на заснеженные поля, на знакомые русские деревни, на церкви с золотыми куполами. Он сделал то, что от него требовали. Он вернул царевича. Но он не знал, что будет дальше. Впереди был суд. Впереди была смерть Петра. Впереди была эпоха, которая должна была определить, выживет ли его дело. Карета въезжала в Москву, когда на колокольне Ивана Великого ударили к вечерне. Дмитрий перекрестился – впервые за много лет. И подумал о том, что история не терпит суеты. Она требует выдержки и веры. Веры в то, что даже в самые тёмные времена, когда рушатся троны и умирают цари, остаётся то, что построено руками и умом. Остаётся дело. А дело Волкова только начинало свой самый опасный, самый важный поворот.