"Видение"

Я. Художница-изгой. Моя вселенная умещается в скетчбук, а лучшие друзья — это тени под лестницей и угольные линии на бумаге. Школа для меня — белый шум, фон, на котором я стараюсь не оставлять следов. Но следы оставляют на мне.

Он. Царь и бог нашего школьного ада. Его имя — закон, его ухмылка — приговор. Он разбивает носы и души с одинаковой легкостью. Я видела, как он это делает. И я делала все, чтобы его тень никогда не упала на мою страницу.

Мы встретились на школьной линейке.

Точнее, его толкнули в меня. Кто-то из его стаи, хихикая, сделал подножку, и он, отмахиваясь, налетел на меня всем своим раздражением и весом. Мой старый скетчбук выскользнул из рук и шлепнулся в лужу от растаявшего утреннего снега.

Тишина. Быстрая, звенящая. Весь его «двор» замер в ожидании спектакля.

Я застыла, глядя на черную воду, медленно впитывающуюся в бумагу с моими ночными котами и летающими островами. Не страх, а тихая, всепоглощающая ярость подступила к горлу. Это был не просто блокнот. Это был ковчег.

Он отряхнул рукав, уже собравшись пройти мимо, бросить что-то вроде «смотри под ноги, очкарик». Но его взгляд упал на раскрывшуюся страницу. На рисунок, который еще не успел полностью расплыться.

Там был он.

Не тот, что сейчас передо мной — надутый, злой, с сигаретной складкой у губ. А тот, которого я видела однажды, случайно, в пустом спортзале. Он сидел на скамье, уронив голову на руки, и смотрел в пол с таким бесконечным, детским усталым одиночеством, что моя рука сама потянулась за карандашом. Я нарисовала его тень, длинную и сломанную, и профиль, обращенный к пустоте.

Теперь эта тень тонула в грязи.

Он присел на корточки, не обращая внимания на мокрые штаны. Толпа за его спиной перешла на шепот. Он пальцем, небрежно, отодвинул мокрый лист. Увидел под ним другие. Улочки моего вымышленного города. Портрет старой учительницы литературы, которую все игнорируют.

Поднял на меня глаза. В них не было привычной насмешки. Было недоумение. И что-то острое, похожее на странное — узнавание.

— Это что, — его голос был тише обычного, без металлических ноток, — твой дневник наблюдений за аборигенами?

Я не ответила. Просто смотрела, как гибнет мой мир.

Он вытащил блокнот из лужи, отряхнул, разбрызгивая грязные капли. Потом, не глядя на своих ошеломленных приятелей, сунул его мне в руки. Бумага была холодной и тяжелой.

— Чернила не растекутся, — буркнул он, глядя куда-то мимо моего плеча. — Акварель, да? Идиотка. Нужно было в арт-школу, а не сюда.

И он пошел прочь, растолкав своих же дружков. «Чего встали? Идем».

Я стояла, прижимая к груди мокрый, грязный, но спасенный блокнот. На последней чистой странице, уже поверх влажного пятна, его пальцем была начертана кривая, невежливая черта. Как порез. Или как начало нового рисунка.

А в карман моего пальто он, проходя, сунул недоеденную шоколадку. Скомканную, теплую от руки.

Буллинг не закончился в тот миг. Но в нем появилась трещина. И сквозь нее, как луч в пыльной мастерской, пробилось что-то невыносимо странное. Название чему-то я найти не могла.

Но в моем блокноте, рядом с его утонувшей тенью, уже проступал едва заметный контур — наш общий, неловкий, испачканный грязью мост. И я знала, что сегодня же его нарисую.