"Враг на рейде".

ВРАГ НА РЕЙДЕ.

Интермедия.

«Война моторов». Война «внутреннего сгорания»…

…В Париже, при благодушном попустительстве толстого жандарма, толпа деятельно громила ресторан «Appenrodt», искренне полагая месье Аппенродта германским шпионом. Даже престарелая мадам Жизель колотила тростью по изящному керосиновому фонарю под маркизой, приглашающей за столик летнего «Diners», хоть не далее как сегодня утром пила тут кофе без тени патриотического смущения.

Более практичный оборванец гневно пинал за угол жестянку цейлонского чая, чтобы, выбравшись из толпы, тут же сунуть её за пазуху.

Но, впрочем, за углом он, зачарованный, замер. Не слишком держа ногу, в красных штанах фузилёров времен Крымской войны, по «Итальянскому бульвару» маршировали пехотинцы со старыми винтовками Лебеля или с новенькими карабинами Бертье на плечах, и ранцами опойковой кожи той же древности, что и красные штаны. С середины XIX века поменялся только покрой шинели, подстёгнутые полы которой не мешали маршировать вечно молодому и по-прежнему весело-воинственному духу галлов…

…Однако с центрального вокзала Мюнхена в сторону французской и бельгийской границ уже отправили все вагоны I-III-го классов, и теперь nach Paris шли дощатые скотовозы, изо всех щелей которых мельтешили руки и выпирали стриженые головы резервистов, оставшихся в одних портках и мокрых от жары нательных сорочках.

Кроме посланий Мартам и Эльзам, оставленным в земской глубинке, на досках теплушек выразительно белели надписи мелом: «Ausflug nach Paris!»

Зарешеченный железнодорожный мост, казалось, вот-вот рухнет на крыши вагонов, перегруженный провожающими и людьми просто восторженными, сквозь чугунные переплёты рядом с чёрными котелками, вились ленточки дамских шляпок, в тени дебаркадера оркестр ревел: «Deutschland, Deutschland über alles, über alles in der Welt!»…

…На станции «Виктория» в Лондоне ему вторил «God Save The Queen!», чуть более уныло — поскольку по стеклу курительного вагона разбредались борозды дождевой воды, или вернее сказать, — равнодушнее. Война, на которую красным шрифтом зазывал сэр Генри Хаггард с плаката на кирпичной стене: «Every man of you must go!», — война была делом добровольным. Зачем она нужна разносчику чайной лавки мистеру Бруку, человеку без внятных перспектив и достойного места — это было понятно, но на кой чёрт далекая континентальная война понадобилась лорду Райану, недоумевала его вновь приобретённая тёща? И без того молодой человек доказал преданность Королеве, скупив на корню активы немецкой торговой кампании по всему берегу Лимпопо.

Тем не менее, далеко отставив сигару, молодой лорд и патентованный лейтенант Райан целовал невесту, скучно кося взглядом куда-то вбок. Похоже, что если бы не старый лорд Райан, считавший женитьбу непременным атрибутом respectability, проводы лейтенанта были бы куда веселее…

…Ещё далее, чем за туманной дымкой Ла-Манша, была эта война для Нового Света, поэтому и реакция на неё была самой неожиданной на фоне всеобщего патриотического подъема всех без исключения стран, готовящихся и уже вступивших в схватку друг с другом. Тут по нью-йоркской Пятой авеню под ироническими, а чаще разочарованными взглядами из-под соломенных шляп джентльменов и козырьков полицейских фуражек, маршировали сдержанные последовательницы европейских скандалисток-суфражисток.

Женская демонстрация против войны и «for piece» не оправдала надежд даже газетчиков, готовых подхватить всю и всякую падаль, но теперь уныло опускавших «Leizkamer-ы» производства разжигателей войны. Да уж, порадовать обывателя было нечем. Даже юные барабанщицы из Союза американских девочек, сопровождавшие возмущенных леди, были задрапированы до пят, — прямо демонстрация пуританок против развратного танго. Хотя, что тут демонстрировать — танго к началу войны порицалось везде и повсеместно…

…Всё ещё царит венский вальс, и его звуки доносятся из кондитерской неподалёку от памятника Радецкому, возле которого австрийские новобранцы разбирают алюминиевые котелки и кружки, ополаскивая их от складской пыли тут же в огромной кадушке, щедро выставленной ресторатором.

Винтовки Манлихера собраны в пирамидки, а на пароконных тележках выглядывают из-под брезента свежеокрашенные пулемёты системы Шварцлозе.

Задразнённые городскими мальчишками, жмутся в сторонке словацкие резервисты в полотняных штанах и вязаных кофтах с дорожными сундучками в руках. Ажиотаж площади Радецкого порядком пугает провинциалов…

Нет, всё-таки начинать с «августа 14-го» нельзя...

Дела, происшествия и события, без которых «Великая война Ивановых» никак не может быть показана, начинались значительно раньше.

По самому жесткому отбору, начать можно с юбилейного (столетие победы над Наполеоном!) 1912 года.

И никак нельзя оставить в стороне «большого врага», существование и действия которого весьма существенно сказывались на событиях и судьбах...

В МИД Российской империи. Кабинетные разговоры. 1912 г.

Не в пример братцу, статский советник Алексей Иванович Иванов сохранил хоть и седой, но густой ещё островок растительности на лбу, гармонирующий с портретными серо-серебристыми баками и со стрижеными, желтоватыми от табака, усами, — ни дать, ни взять, провинциальный англоман конца прошлого века.

— А скажите-ка вы мне, голубчик, — почти ласково произнес Алексей Иванович, глядя на своего собеседника, седовласого каперанга Садовского, только что пересекшего Дворцовую площадь под затяжным ноябрьским дождем. — Что в Адмиралтействе думают по поводу стремительного рейда «Гебена» в Средиземное море?

— «Стремительного»? Да, пожалуй, — согласился каперанг. — Мы тут прикинули: известно, когда он вышел из Вильгельмсхафена и когда ошвартовался у Мальты. Так получается, что в среднем давал не меньше 21 узла, днём и ночью…

— В проливах наверняка снижал ход, — отозвался третий собеседник, неброской внешности господин в партикулярном платье, — и на открытой воде нагонял.

— Да-да, конечно, господин советчик, — чуть заметно кивнул Иванов. — Но меня больше интересует реакция Адмиралтейства.

— Но, собственно говоря, у нас не особо удивлены, — поднял брови Садовский. — Туркам приходится туго, глядишь — чего доброго, наши единоверцы их вообще в Пролив сбросят, вот Германия басурманам и помогает. Не исключают у нас, что «лев» с «петухом» тоже подтянутся.

Разговор происходил в разгар войны на Балканах, которую ещё никто и в мыслях не называл Первой Балканской. Казалось вполне очевидным, что союз Болгарии, Сербии (с Черногорией) и Греции, стран, близких не только исторически и территориально, но духовно и кровно, неразделимо сплочен совместной борьбой против давнего мучителя. Тем паче, что борьба пока что складывалась вполне удачно для балканских союзников: турецкая армия, вопреки недавним уверениям германских инструкторов в успешной подготовленности, только доблестно усеивала убитыми солдатами поля Македонии и Фракии. Нередко контратакуя, но неизменно с большими потерями отступая всё дальше и дальше, уже прямо-таки к дальним окраинам Константинополя.

— Да, ой как боятся европейцы новых флагов у Босфора, — подтвердил Иванов. — А никаких мыслей нет, что если Балканская война закончится ни шатко, ни валко, Проливы останутся за турками, да только «Гебен» не уйдёт? Хорошо, если только «пробкой» останется?

— Да что там беды! — вскинулся Садовский. — У нас на Чёрном море только броненосцев — пять…

— А еще крейсера, миноноски, — вроде бы подхватил «партикулярный» (на самом деле — ротмистр из 4-го отделения Генерального штаба, попросту — разведчик). Подхватил — но так, что и А.И. Иванов, и каперанг явственно ощутили издёвку. И продолжил, чуть преувеличивая: — А ещё канонерки, тральщики и даже госпитальное судно. Все — прошлого века постройки, не так ли?

— Да не так страшен «Гебен», как его малюют, — огрызнулся каперанг. — И кстати, что это за слово — «гебен»? По-немецки вроде «дай», разве так корабли называют?

Алексей Иванович пояснил безо всякого высокомерия:

— Был у германцев такой генерал, Август фон Гебен. Отличился во франко-прусской войне.

— Пехотинец? — с нескрываемым изумлением переспросил Садовский.

— Равно как Мольтке, Зейдлиц и фон дер Танн, — с удовольствием выложил ротмистр Буровцев, перечисляя названия однотипных с «Гебеном» самых совершенных и мощных линейных крейсеров Германии, равно как имена прославленных прусских и баварских генералов прошлого века.

Комментарий:

Появление нового класса кораблей, линейных крейсеров, означало реальное начало нового века для военных флотов великих морских держав. Главный калибр — как у линкоров, броня — как у тяжёлых крейсеров и даже мощнее, и скорость как у эсминцев, — на какое-то время оказались они самыми эффективными воинами морей. Кораблями-убийцами, как называли их многие писатели-маринисты.

Пальма первенства в их создании, что не удивительно, принадлежит «владычице морей», первенцем стал «Инвинсибл» («Непобедимый») — стройный красавец длиной чуть больше 170 и шириной 22 метра, водоизмещением около 20 тысяч тонн.

Германским военным министерством и Адмираль-штабом Кригсмарине в период между августом 1906 (начало проектирования) и ноябрём 1912 г. были введены в строй, последовательно, линейные крейсера «Фон дер Танн», «Мольтке», «Зейдлиц» и «Гебен», однотипные, но с усовершенствованиями каждого последующего борта. Скорость каждого из них, показанная на мерной миле, превышала 28 узлов, «оставляя позади» британских предшественников.

Мощнее, чем у «англичан», было и бронирование, и повышенное внимание было уделено живучести, что вполне себя оправдало в крупнейшем морском сражении Первой мировой — Ютландской битве. В ней принимали участие, помимо прочих классов кораблей, семь английских линейных крейсеров и пять немецких, — и лишь они «выжили» в полном составе, т.е. остались в строю.

МИД. Статскому советнику А.И. Иванову:

Ваше превосходительство, имею честь сообщить, что с 15 по 18 ноября 1912 г. в залив Золотой Рог прибыли военные корабли Германии, Англии, Франции, а также Испании, Нидерландов и Румынии. Предполагается высадка десантов для поддержки турецких войск.

Комментарий:

Неожиданная коалиция будущих противников в мировой войне, которая разразится менее чем через два года, высадила в помощь туркам, откатывающимся под натиском болгарских и греческих армий, десантный корпус численностью свыше 2,5 тысяч штыков.

С линейного крейсера «Гебен» и второго германского крейсера, «Винета», в сводный «интернациональный» десант отрядили около 600 моряков.

Наступление на Константинополь было остановлено, когда до турецкой столицы оставалось 45 км. Сыграли свою роль усиление турецких войск после чудовищных потерь предыдущего периода, но не настолько за счёт переброски свежих частей с Анатолийского полуострова, сколько благодаря тактически более грамотному командованию и религиозно-националистическому подъему. Сказалось и участие «десантников», сравнительно немногочисленных, но хорошо вооруженных и вышколенных подразделений.

Впрочем, доселе имеет хождение версия, что немалая заслуга в остановке наступления принадлежит России, которая планировала сама «водрузить свой флаг на Босфоре».

Можно только вообразить, скольких бедствий удалось бы избежать, если бы план, для реализации которого были и силы, и средства, и едва ли ни самый подходящий момент, осуществился…

Но сослагательного наклонения История не приемлет. 3 декабря 1912 года Первая Балканская война завершилась перемирием.

К Рождеству военные корабли европейской коалиции ушли из Босфора.

Только самый грозный корабль, немецкий линейный крейсер «Гебен», ещё некоторое время оставался в Константинополе, затем, совместно с ВМФ Австрии, оказывал психологическое давление на Черногорию, добиваясь от неё возвращения важного портового города Скутари прежним хозяевам. Давление дипломатическое оказывали собственно Германия и Австро-Венгрия, пригрозив войной и, в частности, высадкой десанта…

Утихло.

Громыхали не взрывы, а удары кузнечных молотов, кующих оружие, полыхали и дымили не пожары, а лётки плавильных печей, и вздымались дым и чад над формами для отливки оболочек снарядов, орудийных лафетов, болванок для рассверливания орудийных стволов или прокатки броневых листов.

Стрекотали не пулемёты, а клепальные молотки на верфях Плимута и Тулона, Гамбурга и Полы, Генуи и Николаева, ну и конечно Петербурга и Нагасаки…

Комментарий-справка:

В 1898 году российский император Николай II Александрович обратился к государям и правительствам европейских стран с предложением заключить соглашение о сохранении всеобщего мира и установлении пределов постоянного роста вооружений.

В 1899 и 1907 годах по его инициативе состоялись Гаагские конференции мира, отдельные (увы, далеко не все) решения которых остаются действительными даже по сей день.

В частности, по решению Конференции 1899 года, созванной для обсуждения вопросов сохранения мира и сокращения вооружений, был учрежден Постоянный арбитражный суд в Гааге.

28-го июля 1914 года началась Первая Мировая война...

Англия. На верфях Плимута проплывает над бетонным ущельем дока в облаках пара и в тучах дыма громада парового котла, подвешенная в стропах крана, словно медный пивной кег для ручного насоса, который тащат в сети на второй этаж паба.

Запрокинув голову в одноимённом котелке, импозантный австралийский турист позирует, прислонив к громадной стопе броневых листов изящную тросточку. Его, на сравнительно компактную, ручную «лейц-камеру» фотографирует хохотливая подружка. В кадр трость попадает совершенно не случайно, — её длину, с точностью до миллиметра, знают в Адмиралтействе союзной России...

Германия. В прокатном цеху с грохотом катятся по роликам листы крупповской стали, чтобы под апокалипсическими сокрушениями парового пресса превратиться в не лишённые изящества «тазики» широкополых касок.

Прежде чем просверлить в них отверстия для креплений усиленной лобной пластины (креплений, которые издали будут казаться дьявольскими рожками, и которые сами «черти» в окопах сразу же начнут отвинчивать, напугавшись сломанной шеи — «говорят, Ганс из Бремена, получив пулю в лоб, так и кончился — бац и хрустнуло тут!» — шлепок по шее) — каску примеряет весьма пожилой мастер Гельмут, не подозревая, что не за горами и его время…

Россия. Рачительный купец I-ой гильдии мануфактурщик Афанасий Астафьев, прослышав о грядущем заказе на пошив военного обмундирования, сперва облегчённо перекрестится: «Ну, теперь будет, куда сбыть залежалое сукно, сдуру купленное в надежде на болгар!», — потом засуетится, забеспокоится: — А ну, как и впрямь война на полном сурьёзе? Тогда просто медком не подмажешь. Тогда целую правительственную комиссию покупать надобно. Ах, ты! Опередит Троекурова, у неё там племянник…»

Впрочем, не меньше купца рады Путиловские рабочие и даже пригрозили дать в морду известному смутьяну из большевиков — Касьяну: «Какие на хрен забастовки! Только работа пошла по хорошему наряду, навались!»

Франция. Комиссия Генерального штаба признала, что разработанная полковником Ланглуа и воплощённая в металл подполковником Депором на казенном заводе 75-мм скорострельная полевая пушка образца 1898 г. остаётся до сих пор непревзойденной. А посему следует увеличить их выпуск на заводах Шнейдера как минимум вдвое…

Вот как вспоминает последние мирные месяцы офицер минзага «Краб» (первый в мире подводный минный заградитель ещё не раз «всплывет» на страницах этой книги):

«…В июне в Либаву специально для расширения нашей практики пришел отдельный дивизион подводных лодок Балтийского флота. Мы побывали на многих лодках, выходили на них в море, участвовали в учебных атаках на крупные корабли, словом значительно расширили свои познания.

В напряженном ритме боевой учебы мы как-то мало интересовались событиями, происходящими в мире. Во всяком случае, мы не придали никакого особого значения Сараевскому убийству и уж никак не думали, что оно будет иметь такие последствия! Помнится, нас гораздо больше взволновало известие об аресте в Германии русского морского офицера, наблюдавшего там за постройкой по русскому заказу двух легких крейсеров. После резкого протеста нашего правительства арестованного офицера освободили. Германское правительство принесло свои извинения, но мы все были глубоко возмущены самим фактом случившегося.

Немного позднее в Кронштадт пришла с визитом английская эскадра под флагом адмирала Битти. Из газет мы узнали, как тепло встречали в Петербурге и Москве английских моряков. После визита англичан последовал визит французской эскадры с президентом Пуанкаре, которому также был оказан блестящий прием. К стыду своему я ничего не мог понять. К чему все эти визиты боевых эскадр, когда вокруг все так тихо и спокойно? И почему в столице австрийский подданный подбивал к стачке рабочих военных заводов и был арестован полицией?

Впрочем, вскоре все стало ясно. Не успела французская эскадра покинуть Балтийские воды, как пришло известие о предъявлении Австрией ультиматума Сербии и о вмешательстве в этот конфликт России со своими мирными предложениями. Но и тогда никто из нас и помыслить не мог о войне. Какая война, когда едва прошло 9 лет после японского разгрома, от которого Россия еще далеко не оправилась? Какая война, если не закончено возрождение флота и реформа армии? Какая война, если тлеют еще искры революции и кровавых мятежей, готовые снова вспыхнуть жарким пламенем?

Но слово «война», повторяясь все чаще и чаще, уже висело в воздухе. Сначала из Либавы была отозвана минная бригада. Затем базу стали покидать пехотные части. Никто не знал, зачем и куда. Командир нашего дивизиона постоянно получал какие-то депеши, но до нас не доводил ничего. Из газет тоже ничего толком понять было невозможно. Одни считали войну неизбежной, другие, напротив, полагали, что все уладится. Мы, в воинственной легкомысленности молодости, не понимали трагичности событий и были готовы помериться силами с кем угодно[2]»…

«Великая война», начавшаяся 2-го августа 1914-го года для одной семьи из миллионов русских Ивановых...

На них мы и остановимся подробнее.

Только на них, ибо объять необъятное — всё одно, что пересчитать этих самых Ивановых по всей Руси.

Только на них, потому что на них Русь и держится, даже если зовут этих «Ивановых» в хроникальной частности: Ибрагим, Иван, Абрам, Иванко, Вано, Ованес — да мало ли как. В нашем случае это всё равно, пусть будет…

Восстановлено по приходским книгам:

Иванов Иван Иванович, 59-ти лет, антрополог экстраординарный профессор Санкт-Петербургского университета. По учёному званию — надворный советник. Никакого отношения к военному делу не имеющий.

Жена его Елизавета, в девичестве Коваль, 1860 — 1897 гг., умерла при родах младшего сына.

Сыновья его:

Вадим Иванович, 35-ти лет от роду, лейтенант флота, старший артиллеристский офицер эскадренного миноносца «Лейтенант Пущин». Ныне в Севастополе.

Кирилл Иванович, 30-ти лет, по окончанию Офицерской Воздухоплавательной школы также в Севастополе и также лейтенант, но Императорского военно-воздушного флота.

Василий — озорник 17 лет, последний год «Отдельных гардемаринских классов».

Дочь Варвара — 23 года, домашняя воспитательница, выпускница Петербургских фребелевских курсов.

И приемная дочь Кира Ивановна двадцати одного года, привезенная с Алтая как довольно неожиданная находка антропологической экспедиции. И примечательно, что год спустя после смерти законной жены профессора, но уже пяти лет от роду.

Последние трое сейчас в Петербурге с отцом.

Брат профессора Алексей Иванович, статский советник, выходец из Инженерного замка[3], имеет свой кабинет на Дворцовой площади в министерстве Сазонова, но чем там занимается — Бог весть. 50 лет.

Сын его Николай, племянник профессора, 26-летний гвардии пехотный капитан и, по мнению отца, очевидный недоросль. Сейчас в Красном Селе, в лагере.

Такими их застала Мировая война.

Война на полмира, пока что странно ликующего на площадях Парижа и Вены, Вашингтона, Лондона и Берлина…

…Практичен энтузиазм на рю «Coq Heron», где меркантильные парижане спешат вынести свои вклады из банка «Caisse d'Epargne», попутно вынося его дубовые двери. Их тут даже больше, чем на площади Бастилии.

…В толпе безрассудных буршей на мюнхенской площади Одеон ничем не примечателен молодой человек, машущий летней соломенной шляпой. Разве что стрижеными усиками щеточкой, которым предстоит длительная кинематографическая судьба.

…В Праге на Вацлавской площади молодой журналист с особым интересом приглядывается к инвалиду-колясочнику в толпе демонстрантов, который размахивает костылями и вопит: «На Белград!»

…И ночью озарена газовыми огнями Трафальгарская площадь, точно лондонцам не войну объявили, а разрешение на работу пабов после полуночи.

Впрочем, большего энтузиазма, чем на Дворцовой площади 2-го августа (20 июля старым стилем) Европа, начавшая войну на сгорание, сгорание полное и дотла, не знала…

Глава 1.

Сближение в пространстве и во времени

Петербург. Август 14-го

Потом она часто вспоминала… — а может, в прошествии лет, это уже казалось ей точно воспоминанием… — что «Великой» та война стала для неё именно 2-го августа 1914 года в Санкт-Петербурге.

В городе, которому Санкт-Петербургом оставалось быть считанные дни, до 31-го…

Дворцовая площадь кажется безлюдной, даже когда толпы провинциальных зевак разглядывают на ней позеленелых богинь на крыше Зимнего, артельщики, переминаясь в лаптях, гадают, за каким из окон дворца мужицкий царь Распутин кушает чай с царицею, городовые топчутся на обычных своих местах, но все рассеяны на пространстве самой большой европейской площади. Друг с другом не то, что разойтись — и сойтись-то весьма затруднительно. И что особенно удивляет — тишина, даже если караульная рота с банными вениками грохочет сапогами в Сенатском проезде или рвёт глотку зазывала прогулочной кареты с ряженым лакеем эпохи Елизаветы…

Но сегодня…

Площадь вдруг оказалась не свободней воскресного загородного омнибуса, — также тесно, душно и потно, несмотря на террасную конструкцию вагона, но даже сердиться на отдавленную пятку никак не выходит — так всё весело, сумасшедше и празднично, будто в предвкушении пикника или лодочной прогулки заливом.

Так что, домашнюю учительницу, вчерашнюю фребеличку Варвару Иванову ничто ни смутить не могло, ни разозлить как следует… Ни мосластый локоть чопорной дамы со старомодным лорнетом, втыкавшийся ей в бок с упорством прямо-таки подозрительным, ни фабричный мужичок в огненно-ярмарочной рубахе, угрожающе воздевший «Николая Угодника» в массивном дубовом окладе, ни транспарант: «Свободу Карпатской Руси!», загородивший почти весь вид на бурую громаду дворца. Ни даже приторный запах «Шипра» от какого-то «бонвивана», брезгливо отмахивающегося надушенным платочком, когда, конечно, этого не видела Варя…

И это, пожалуй, единственное, что несколько раздражало девушку в летнем белом платье с бантом чуть ниже талии и с кружевными митенками до локтей. Сознавая, впрочем, что не коситься на неё невозможно — уж больно хороша: глаза серые с искоркой, открытый лоб, обрамленный чуть завитыми белокурыми прядками, маленький рот кукольным бантиком — вишнёво-алый и красить нет надобности, всё-таки подумала: «Да с какой стати, мне вообще смотреть на кого-то, кроме… — сердито поддернула Варя ажурные перчатки, отворачиваясь. — Кроме вот… И когда тут…»

Что именно «вот» и что «тут» — она не смогла бы сейчас не только сказать, но даже сосредоточиться на определении. Всё, что занимало сейчас Варвару Иванову, всю, всё её существо — всё вертелось и кружилось в белокурой головке детским калейдоскопом, лишь на мгновенье отражаясь в сознании пёстрым рисунком, а в душе одним только воплем, который она потихоньку, как пар из закипевшего котла, стравливала то приличными барышне, «ахами» и «охами», то совершенно звериным повизгиванием. Жаль, что не пели больше! Она бы сейчас и гвардейский «Взвейтесь соколы орлами!» подхватила бы, чтоб выпустить восторг, стеснявший душу и дыхание. Хотя, по правде сказать, никогда ей так удивительно и не дышалось — одновременно легко до головокружения и тесно до боли в боку. А тут и вовсе дыхание прекратилось…

…Государь поднял руку, собираясь продолжить, но, вместо того, чтобы умолкнуть, — площадь инстинктивно взревела, словно стиснутые меха, из которых единым порывом вырвался то ли стон восторга, то ли разочарования — мало что, в самом деле, было слышно всем, кто находился далее Александрийского столпа, за цепью жандармов. И немногим более видно — маленькую фигурку в парадном мундире, перечёркнутом орденской лентой, на балконе, в драпировках алого кумача промеж облупившихся колонн, совершенно потерявшуюся рядом с огромным двуглавым орлом:

«Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мировой славы подняли Мы оружие, но, ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой Нашей Империи, боремся за правое дело…»

Напрасно жандарм осаживал рёв зверскими гримасами и маханием рук. Разве можно дать команду «молчать!» летней грозе, раскаты которой вдруг и сами по себе грохочут, когда и где хотят, встречая всякое, едва расслышанное, слово Государя:

«В этом единодушном порыве любви и готовности на всякие жертвы… — доносило неверное эхо, с трудом пробиваясь сквозь рабочий шум библейского столпотворения. — Я черпаю возможность поддерживать Свои силы и спокойно и бодро взирать на будущее…»

Даже по истовым лицам гвардейцев ходят судороги — им, должно быть, видно из первых рядов, как текут слёзы по щекам Императора, хоть он, по обыкновению, и склонил голову, так что виден мысок редеющих волос. И, чуть исподлобья, продолжает, обращаясь к народу:

«Уверен, что вы все и каждый на своём месте, поможете Мне перенести ниспосланное Мне испытание, и что все, начиная с Меня, исполнят свой долг до конца…»

Авторские заметки:

…Странное дело, но почти в то же самое время рыдал в своих покоях и «врагъ рода человеческаго», озадачивая придворных стонами: «Как Джордж и Ники могли так со мной поступить?» — довольно нелепая фраза, как для мирового агрессора.

Хотя…

Обиду Прусского Короля и Императора Германии Вильгельма II-го на кузена Георга V-го ещё понять было можно — всё-таки, Англия обещала не мешаться в войну Германии с Россией, несмотря даже на союзнический долг перед последней. И вдруг — на тебе — открыто встала на её сторону. А с кузеном Ники, далёким коварства, всё было изначально ясно: Николай II-ой открыто заявлял, что не допустит оккупации Сербии. И, в конце концов, это он сам, Вильгельм, не ответил на предложение русского Императора «передать австро-сербский вопрос на Гаагскую конференцию».

Что ж теперь рыдать-то?

Впрочем, немного уже стоили монаршие слёзы. Совсем отошли на задний план амбиции частных Наполеонов. Война стала безликой, и чья-либо личная мораль не стоила теперь ни ломаного гроша, ни стёртого пфеннига. Должно быть, первым это понял престарелый Франц Иосиф, когда его посол при Святом престоле передал австрийскому Императору ответ Папы Римского на просьбу о благословлении для его армии: «Я не могу благословить ни войну, ни тех, кто её желал. Я благословляю мир… — с сакральным простодушием ответствовал Пий X, и даже добавил: — Император должен быть счастлив, что я его не проклял».

Куда уж больший мировой авторитет — Папа Римский.

И что же?..

Пристыженных монархи бросились в объятья опомнившихся парламентариев? Придя в себя от патриотической одури, добровольцы отхлынули от мобилизационных пунктов, а наступающие войска, рассыпаясь в извинениях, попятились за пограничные столбы?

Ничуть не бывало. Все рвались только вперёд. И, как ни странно, все искренне полагали, что с ними Бог.

Именно с ними. Ни с кем иным.

Петербург. Август 14-го

…«Велик Бог земли русской!» — поднял голову Николай Александрович, обводя площадь влажным взглядом любящего отца.

То ли по команде капельмейстера, то ли уловив, что лучшего окончания и быть не может, оркестры, подстраиваясь друг под друга на ходу, точно «беря в ногу», грянули «Сильный и славный…», блеснули чищеной медью. Площадь взорвалась какофонией ора и заученных лозунгов, впрочем, смешавшихся в один крик, который и тот не мог выразить чувств распирающих грудь и сжимавших сердце: «Сильный и славный!» — кто в этом мог теперь усомниться?!

Неуверенно взмахнув рукой, Император вдруг нашёл самый верный ответ на столь яростное выражение верноподданнических чувств. Он опустился на колени, и тотчас же, просела вся площадь, точно прибой, отхлынувший в каменной заводи. Рядом с Государем безо всякой заминкой зашуршала белыми юбками Государыня.

И да! За это можно было немедленно положить самую жизнь.

За императорскую чету, стоящую на коленях в мольбе со всем своим народом, за их слёзы, бывшие сейчас подлинным мироточением образа, воплощавшего в себе всё, что было теперь Русью, всё, что было в ней правого, честного и возвышенного. И даже, вчера ещё не принятая народом, августейшая немка — чуждая, раздражающая, подозрительная, — сейчас на коленях и со слезами на лице, скупом в выражениях как рафаэлева икона, была теперь чуть ли не русская Богородица, всё покрывающая материнским своим страданием...

Петербург. Дом на Миллионной. Август 1914 г.

— Ах, как не хватало тут царевича, оставленного в Петергофе, в болезни!.. Он и во всякое другое время такой милый и кроткий, что представляется ангелом… — срывая летнюю туфельку, Варя проскакала на одной ноге сумрачным коридором их квартиры.

— Скорее уж агнцем на заклание, — проворчала рыхловатая старуха в переднике и с половником на плече, в объёмистую грудь которой девушка с разбегу уткнулась щекой, как в подушку.

— Злая ты, Аглая, — привычно пробормотала Варя, проникаясь вкусными запахами жаркого и свежей базарной зелени. — Вечно тебе мрак один мерещится. Ты бы видела, как настроены люди! Да я сама, кабы могла дотянуться до горла того Кайзера... А это она? Моя дорожная курица? — не смогла она всё-таки не заметить дразнящих ароматов от передника кухарки, горничной, няни и прочая, что в совокупности просто Глашей и называлось без уточнения звания и штатного расписания.

— Господь с тобой! — закатила выгоревшие до рыжести, когда-то до черна карие глаза старуха. — Виданное ли дело, чтобы девицы Кайзеров душили?.. Курица твоя, к слову сказать, в дорогу собралась уже, — отстранила она Варвару от замасленного передника. — Паштетом нагрузилась по самую гузку и ждёт в восковой бумаге, а ты, цыплёнок? Всё по стульям висит, на кровати да на зеркале. Что себе думаешь? Времени осталось…

— Думаю сейчас же собирать сак, — покладисто перебила её девушка. — Поможешь утрамбовать, как следует, а то я вон какая лёгонькая, а ты вот… — Варвара сравнительно развела руками вокруг пышной, как самоварная клуша, няньки-кухарки, наконец, выдала деликатно: — Капусту квасить можно.

Нянька недостоверно замахнулась половником, но, точно вспомнив что-то, им же и поскребла в белесой от седины луковице волос, заглядывая за плечо девушки.

— Помогу. А мальца где потеряла?

— Найдётся твоя пропажа, — легкомысленно фыркнула Варя. — Нашла тоже мальца, целый гардемарин…

Хотя, признаться, там, на Дворцовой площади, она и сама немало обеспокоилась, когда вскрикнув совсем по-мальчишески: «Ах, Васька, как всё грандиозно!», — не услышала ответа. И даже привычно поискала рукой подле себя, прежде чем обернулась вправо и влево. Гардемарин как в воду канул, несмотря на родительское наставление, даденное ему: не оставлять сестры одной без присмотра — мужчина же всё-таки. Хотя аналогичное наставление в отношении младшего братца было дадено и самой Варваре — старшая всё-таки…

— Васька! — едва не подпрыгнула Варвара, беззащитно отстраняясь от тяжёлого оклада иконы и отмахивая от лица чёрно-бело-золотое полотнище, но тут же наткнулась на заинтересованный взгляд «светского денди» и неодобрительный лорнет «классной дамы», не потерявшей и сейчас своеобразного «присутствия духа»: «Энтузиазм, мадемуазель, ничуть не отменяет приличий!»

Варя смутилась и даже разозлилась: «Ну да, не пропадёт. Сам найдётся. И вообще... Это он должен бы беспокоиться — как сестрёнка из этой «палаты буйных» выбираться станет», — поднялась девушка на носки, выглядывая поверх этакого «мельничного лотка» площади.

Точно кто-то встряхивал и подкидывал, сортируя, фетровые котелки и соломенные шляпы, самые разные дамские уборы с цветами и лентами газа, головы в самой разнообразной растительности или вовсе блестящие медью лысин…

Через минуту вопрос «как отсюда теперь выбраться?» показался ей вопросом жизни и смерти.

«Напрасной жизни и бессмысленной смерти… — про себя уточнила Варвара, отчаянно работая локтями только чтобы устоять на ногах. Толпа подалась назад, будто подчинившись, наконец, нестройному хору полицейских свистков и окриков, закружила и завертелась, потянулась в сторону Александровского сада. На остановку автобуса, что ли? — Это сколько же их понадобится, хоть и с империалами, чтобы развести такую орду. Немыслимо!»

Площадь сделалась тесной и шумной, как театральный гардероб, — отчего-то именно такое сравнение пришло в голову, — такая особая, по-своему праздничная давка, где все и всё ещё на одном дыхании, всё ещё зачумлено общим впечатлением спектакля и не разрознено частным желанием или недовольством. Ещё не вспомнились домашние заботы — вовремя ли дала бонна микстуру детям, не прозевал ли пьянчужка дворник молочника, приготовлено ли горничной платье на завтрашний выход?.. Вспомнилось и ей: «Всё ли сложено в дорожный баул, что может пригодиться в поезде?»

Потолкавшись ещё немного против течения, только чтоб убедиться, что не то, что брата, своей собственной тени тут не высмотреть, Варвара решила:

«Вот есть сейчас время искать! — Она капризно закусила пухлую нижнюю губку. — Да и где теперь? Мало ли что взбредёт в голову, где порядка не прибавилось и за год казарменной жизни?»

Гардемарин-то, по правде сказать, мальчишка совсем. Даром, что у недавнего гимназиста на плечах уже год как чёрные погоны Отдельных гардемаринских классов, а впереди первое практическое плавание. Шмыгнул куда-то, должно быть, промеж смазных сапог и яловых, чтобы ввечеру, за чаем, быть всему самым достоверным свидетелем, размахивая сахарными щипцами и расплёскивая чай на белую крахмальную скатерть.

— ...Я потом по Большой и на Исаакиев! Там народу! Все к германскому посольству ринулись, разнесли в щепы! Из окон повыкидывали всё до железных рыцарей, народу латами покалечило — страх! Говорят, в одном из них посол прятался, как его, па?..

— Пурталес, — невозмутимо подсказывает патриарх семейства профессор Иванов, но, похоже, в рыжеватых усах и бородке прячется ироническая улыбка. — Однако думаю, за прошедшую ночь он уже на полпути к Берлину.

— Конечно, па, — легко соглашается Васька, но тут же округляет глаза. — Говорят, он дважды спрашивал ночью Сазонова — намерен ли Государь остановить мобилизацию, а министр отвечал, что нет. А когда спросил в третий раз…

— Прокукарекал петух… — с серьезнейшей миной подсказала Варвара, но это ничуть не смутило рассказчика.

— Сазонов молча показал послу кукиш! — восторженно заключил он. — Тогда посол вручил ноту и, со словами: «Мой Августейший монарх, Его Величество Император, от имени своей империи принимает вызов и считает себя в состоянии войны с Россией», — разрыдался! Посол-то флот наш вблизи видал, понимает, чем это для них кончится…

— Вильгельм тоже видел наш флот. И не в подзорную трубу, — проворчал отец, промокнув усы салфеткой. — Не знаю, говорили ли они вам, но в седьмом году Государь, во время визита Кайзера, даровал ему звание адмирала русского флота. И как помнится, в ответном тосте новоиспеченный адмирал дал торжественное обещание Государю всеми силами содействовать в деле сохранения мира и оказывать всякую поддержку против любого, кто попытается помешать, или разрушить его…

Закончил старший Иванов почти цитатой и даже полной цитатой: «Чему, я знаю, сочувствует немецкий народ».

— Так что посол как раз таки и есть тот самый народ, что сочувствует. Умнейший человек, между прочим, и всегда был сторонником союза Германии и России. Всё не так просто...

— Да, папа, конечно, — с той же лёгкостью вновь согласился Васька, привыкший поддакивать отцовскому авторитету всегда и во всём, причём нередко путая философские сентенции с нравоучениями. Соответственно и вывод сделал довольно своеобразный: — То-то народ разошёлся. Шкафы в окна летели! Бумаги, что перья из подушки!

Брови Васьки, вскочившие на лоб с восторженным удивлением, нарисовали на нём три отцовских бороздки вдоль выгоревших бровей — прямо фотография из далёкого юношества учёного антрополога и этнографа на досуге Иванова. Тот же скульптурный лоб, пухлые, но твёрдо сжатые губы, и… компрометирующие уши торчком. Да и глаза у Ивана Ивановича по-детски голубые, тогда как у отпрысков его отчего-то серые, будто на другое время смотреть приуготовленные — время цвета шинельного сукна.

— Глупость, однако, — вещает этаким оракулом экстраординарный профессор. — Зачем здесь-то Помпеи устраивать? Скоро руин и так будет предостаточно. Хотя… — перебил он сам себя, и в прищуренном глазу блеснула насмешливая искорка. — Это их тевтонское идолище на крыше такую тоску на площадь наводило, что на их фоне Николай Павлович — просто солнечный зайчик.

— Нет больше того «мальчика на водопое», — давясь горячим, с румяной корочкой, пирожком, торопливо успокоил отца Василий.

Варвара прыснула.

Конная группа на крыше германского посольства, и впрямь, поразила в своё время петербуржцев чужеродностью — и, надо понимать, так и не была принята. Уж кого-кого, а «мальчика, ведущего лошадок на водопой», молодой тевтонец, угрюмый, как дух предков, напоминал меньше всего. Да и в тяжеловозах, которых он вёл под уздцы, было что-то злое, откровенно демоническое…

Нет, рядом с античным изяществом петербургской традиции — это похоронное шествие иначе, как «оптимистическим надгробием», и назвать нельзя было. И то, пожалуй, если с поэтическим снисхождением, на которое, впрочем, не был способен, гардемарин, слишком долго обретавшийся в Дерябинских казармах. Он так попросту и назвал вечно юного тевтонского старца:

— Это уё… убожество, — поправился Василий, поперхнувшись под быстрым взглядом сестры. — Это чудище мужики захомутали и потянули с земли на «ура!» Как громыхнуло! Человек сто обломками… — чуть было не приврал Васька в силу привычки, но снова плеснул из чашки на скатерть и тотчас получил показного подзатыльника от единственного человека, которому дозволительно было увещевать этак запросто надёжу российского флота — от Глаши.

Что там сталось с сотней народа, на которых рухнули злые германские кони — осталось невыясненным, да уже никого и не интересовало. В коридоре раздался немелодичный звон дверного колокола, треснувшего, но не подлежавшего замене, то ли как семейная реликвия, то ли как священная корабельная рында.

Вилка Варвары остановилась над ломтиком сыра.

Отец отчего-то нахмурился, не поднимая лица от тарелки.

И только Васька так извернулся на стуле, что едва не съехал с лакированного седалища, провожая церемониальное шествие Глаши в прихожую…

Семья Ивановых была далеко не в сборе, поэтому всякий звонок в дверь мог быть прелюдией житейской драмы или комедии, чреват как долгожданной вестью, так и вовсе нежданной. И поэтому, сообщение Глаши: «Телеграмма!», — донёсшееся из коридора, только подстегнуло напряженное, но привычно скрываемое друг от друга, ожидание.

Нетерпение прилично было одному только Васе, 17-летнему гардемарину, который один только и знал, чего ему ждать:

— Это мне!..

— Когда ехать?.. — не дождавшись, пока Василий дочитает серый бланк, пляшущий в его руках от нетерпения, спросил отец.

— А?.. На «Пущина». Эскадренный миноносец, вот здорово!.. — невпопад, мечтая уже «о подвигах, о доблестях, о славе…», ответил сын и, спохватился. — Когда? Сейчас. Нет, не в смысле, что сейчас. Сейчас посчитаю...

Он с детской привычностью взглянул на костяшки кулака, должно быть, соображая 31-ое число месяца.

— Ах ты, чёрт! Получается, что аж в октябре…

Варвара едва сумела спрятать в ладонь торжествующую улыбку: «Одна!»

Не придётся сопровождать гардемарина к месту первого практического плавания, как бонна малыша на дачную пристань за руку.

Не доведётся нянчиться с излишне взрослым и самостоятельным братцем, готовым как впасть в детство у газетного киоска на перроне случайной станции — попросту говоря, зазеваться, — так и задраться с армейским юнкером по вопросу очерёдности отдания чести.

Не придётся и присматривать за его поведением на берегу и питанием, чтобы было, что отвечать на непременные расспросы отца и Глаши.

А к октябрю она уже и сама рассчитывала закончить свои традиционные крымские каникулы на даче дяди Лёши.

«Дядя Лёша». Это была ещё одна здравствующая ветвь генеалогического древа Ивановых, коих и вообще-то было немало, поскольку, кроме общепризнанного патриарха Ивана Ивановича, имелся ещё младший брат его, Алексей Иванович пятидесяти лет. И его единственный сын Николай Алексеевич почитался больше чем двоюродным братом для Вадима, Василия и Варвары, а также Кирилла и Киры, которых сейчас так же не было за столом.

Вот, кстати, Кира Иванова, почти ровесница Вари, большей частью и составляла тревогу, заставлявшую прочих, более «домашних», Ивановых вздрагивать от всякого звонка дверного колокольчика. Такой уж это был случай. Особый…

И это вновь заставило подвижное личико Вари сменить выражение. Теперь по нему пробежала лёгкая тень досады.

Нет, конечно же, как и Васю, она нежно любила сводную сестру, поскольку и знала её почти столько же, сколько младшего брата: Кира в их семье появилась через год после рождения младшенького, но не розовым кружевным кулём в корзине, а удивительной пятилетней девочкой, казавшейся даже в европейском платьице какой-то японской куколкой из магазина «Маман Мажестик». И ощущение того, что «эта» Иванова какая-то не совсем «наша», не только не исчезло за годы, пока чудная «заграничная» куколка превратилась в чудесную, вот только экзотическую девицу, но и возросло.

И всё больше казалось Варе, что сама Кира, вольно или нет, но прилагала к тому немало усилий. Кем она только не становилась за один лишь последний год? То апатичная декадентка, то злая революционерка, то вдруг «Наташа Ростова на первом балу», а то такое эмансипе, что даже дворник крестился вслед гермафродиту, марширующему в разношенных ботинках с папиросой в зубах…

Впрочем, все эти её перемены можно было объяснить тем, что ко всему Кира воображала себя еще и поэтессой, через день несчастно влюблённой…

— Ужас… — чуть слышно вздохнула Варвара. — Такая выдумщица. И ведь верит в свои выдумки так истово, что позавидуешь…

От такой спутницы на всё лето тоже неизвестно чего было ждать. Но, впрочем, тут уж с Вари всякая ответственность снималась безоговорочно. Разницы-то у них в годах — чуть. На старшинство особо не сошлёшься.

«На преимущество более зрелого ума тем более, — пожала плечами Варвара перед невидимым оппонентом. — Захочу — тоже взбрыкну политическим памфлетом в стихах или затею роман с автогонщиком. Впрочем, чтоб не повторять Кирку, надо найти авиатора или яхтсмена. Ах ты, чёрт, у неё ж и то, и другое, да и третье в одном флаконе «Тройного». Придётся остановиться на моряке. Уж этого-то добра в Севастополе…»

Как бы там ни было, перспективы на лето вырисовывались самые радужные. Война — конечно, но это только придаст внезапной свободе особой перечной остроты…

Васька даже не понял, за что это вдруг Варя любяще потрепала его по рыжеватой вихрастой макушке. Впрочем, быстро догадался: «Ну да. Это раньше перед поездкой в Севастополь она смотрела на него, как каторжанин на гирю ножных кандалов».

Но теперь на залог своей внезапной свободы Варвара смотрела умилённо, чтоб не сказать умильно.

— Ой, да ладно, — сердито покраснел Васька, будто прочитал на фамильном лбу Варвары: «Теперь воспитание беспутного гардемарина целиком ложится на плечи старшего брата, флотского лейтенанта Иванова Вадима Ивановича, и вообще всего Императорского Флота. Всё, братец Васька! Нянька умывает руки. Детство для тебя закончилось».

О чём, собственно, и сообщал лейтенант Иванов, старший артиллерийский офицер эскадренного миноносца «Лейтенант Пущин», телеграфируя:

«Подписал капитана прошение. Фролов не возражает[1] отбыть практику на ЧФ. 1. 10. 6.30 быть борту «Пущина». Смогу встречу Севастополе. Телеграфируй. Опозоришь рея моментально. Всем кланяться. Вадим. Кирилла привет».

— Прочитай ещё раз, — с придыханием попросила Варвара.

— Что? — буркнул гардемарин.

— То место, где про позорную рею…

— Да ну тебя!..

— Значит, уже через месяц… — забарабанил пальцами по скатерти Иванов старший.

— Через два месяца! — с отчаянием в голосе возразил самый младший из Ивановых. — Ещё и занятия догонять придётся по возвращению. Когда ещё тот октябрь!

[1] Судя по всему, капитан 1-го ранга Фролов — начальник Отдельных Гардемаринских классов.

[1] Лев Троцкий. Сочинения, Том 6. Перед историческим рубежом. Балканы и балканская война.

[2] Из книги Нестора Монастырева «Гибель царского флота».

[3] Выпускник Николаевской инженерной академии.