"Я приду, когда украдут звёзды"

"Красота мира – в трёх вещах :

В простоте — но мы её усложняем.

В хаосе — но стараемся подчинить его порядку.

В женщинах — но так часто не умеем ценить их."

Пролог

Дорогие друзья, взгляните на луну. Какая она прекрасная! Будь то полная или неполная, со всеми своими изъянами она всё равно глядит на нас — будто любит и ждёт. Порой скрывается — наверное, стесняется.

В ту ночь луна была полной. Фонари поблекли рядом с царицей света.

Эта история — давняя. Людям тогда казалось, будто они живут в суровом настоящем, а наши дни — сладкое будущее.

Сладко ли мне сейчас? Нет. Но речь не обо мне. И не о философии.

Это просто история — четырёх будущих людей и одного человека из прошлого.

Глава 1

Полная луна смотрела в наши маленькие окна, освещая чёрную, пустую дорогу. Луна словно ждала прихода старого грузовика. Кряхтя мотором, он остановился возле серых ворот. Вышла хозяйка — молодая дама, едва за двадцать пять, иль девушка ещё моложе. Муж её был далеко на западе за пустынями, за лесами, в кроличьих норах. Говорят, там и потерялся. Этот грузовик был обычным — такие ездили здесь днём, чтобы доставлять и, по большей части, продавать продукты. Интересно, в такую ночь такие грузовики спали в городе? В этот раз не было видно, какая там продукция. Из кузова один за другим выпрыгнули мешочки... нет, это были не мешочки, а обычные дети. С глазами, руками и ногами — будто грузы, которые кто-то забывает, а кто-то ждёт всю жизнь. Женщина быстро обняла шофёра и поспешно толкнула деток, чтобы они быстрее вошли домой.

— Зейнеп, приходи завтра на базар! — вскричал шофёр, высунув полтела из окна.

Но некому уже было ответить — вдова уже проникла в заботливую роль тёти.

Детки, сидели у стола смирно как в строю — никто не решался хоть что-то сказать. Молчание прервала тётя:

— Вы мои дорогие, не бойтесь. Я тётя Зайнап, буду рада вас приютить у себя. Хоромы у меня маленькие и не так опрятны, но и пусть — будем жить и не горевать. Ты, Каныкей?..... так выросла, даже не узнать. Как учёба? — обращалась она к самой старшей.

Ей было двенадцать. Училась и выросла она в столице. Последний год, из-за частой бомбёжки, мать отправила её на юг.

После неё сидели худенькие, похожие как две капли воды друг на друга девушки — Сайра и Гульчехра. Они были самые родные из этого квартета. Сёстры эти жили на юге и приходились дочерьми старшего брата Сабира. С виду они чумазые, одеты в национальную одежду с узорами. Им было по семь и восемь лет.

Самый маленький стыдливо стоял, ожидая, что его поругают. Смотрел вниз, на свои штаны — даже голод ему был сейчас не важен.

— Айй, ты у нас проказник... Мишка? Микаэль! — Она сняла с него грязные штанишки, и, глядя в его глаза, будто на миг уплыла на волнах Индийского океана. Настолько они были хороши.

— Мы устали... можно нам лечь, пожалуйста, — медленно проговорила Каныкей.

— Мы не голодные, тётенька, — в один голос прозвучало дуо.

Отупев, маленький мальчик в душе хотел есть, но, безвольный, он даже не сказал слова и просто примкнул к старшим.

Дом был маленький. Коридорчик и одна комната, разделённая на две просто куском пенопласта. Деревянный дом снаружи был окрашен в синий. Внутри обклеен самыми дешёвыми белыми обоями, и даже узоры не совпадали, и каждая часть словно была украдена у художника из мастерской. Первая комната была вроде кухни: стол, тумбочка и шкафчик, электроплита и немытая посуда. Посуду мыть приходилось на улице. Пока не забыл — на улице, сразу, прямо у входа, был один единственный кран воды.

Вторая комната — спальня: из мебели — одна кровать, и то всегда занята Бабаем (отцом Зейнеп). Старик в молодости был опрятный гражданин, вёл службу. Началась война, и его отправили на фронт, получив пулю в ногу. Он стал хромать. Его отправили сюда, в маленький городок между великими горами. Дали этот дом, работу бухгалтером в местной администрации, потом влюбился, сделал детей и вышел на пенсию. В последние годы совсем стало трудно старику. Чах он на глазах у своей младшей и любимой дочери Зайнап. Бабай лежал, дожидаясь смерти своей, говорить и ходить у него совсем не осталось сил.

Зайнап застелила старые футоны на полу, все легли спать. Погасила свечку, а сама вышла на улицу. Зайнап сидела у ворот. Тишина гудела, как звон в ушах. Её сердце — в тревоге и ожидании. Или в тоске. Она сама не знала.

И в самом деле, в кромешной темноте за столбом показался силуэт. Молодой, высокий парень, весь в форме, с горячими от любви и волнения глазами, смотрел, но боялся подойти ещё ближе.

— Зейнеп, это ты? — убедившись, он стал смелее. Начал медленно шагать к ней навстречу. — Я узнал бы вас за восемь стран, я узнал вас. Оххх... как трудно это всё. Зачем всё прятать? Давай только мы? — даже в самой темноте его глаза огненно горели. Темнота и страх не пугали молодого солдата. Любил он её? Он нуждался в ней, как в воде. Страдал по ней, когда был в казарме. Ему надоело так жить. Словно она — луна: так она была близка и так же недоступна.

— Ибрагим, мой милый, уходи. Почему пришёл? — немного со злостью сказала она.

— Принёс немного сигарет, может, покурим и поговорим? — произнёс медленно, вытаскивая что-то из кармана лёгкой куртки.

— Да сдались мне твои сигареты, я со сегодняшнего дня — "Мама", — с каким-то необычным восторгом она это сказала, поднимая голову вверх.

Ибрагим пошатнулся, чуть не упал, быстро схватил Зейнеп за руки, сел на колени.

— Радость моя, не глупи, кто он? Когда? Любовь моя, не пугай меня! Скажи, что это ложь?

— Да не ложь это! У меня дети, и ты мне не нужен, — разорвала она руку, чуть отошла назад и обернулась в другую сторону.

Стал горячий солдат с колен и сразу начал рваться к воротам.

— Кто там у тебя? Я отказываюсь в это верить! — как будто у него в глазах были маленькие слезинки. — Я убью этого подонка, — решимости в нём было как у мужиков.

— Ай, Ибрагим, золотце, постой! Ты куда, душенька моя, стой! — сразу за ним вскочило хрупкое тело вдовы.

Не успела, бедненькая, солдат вошёл и увидел маленькие спящие тела. Не посмел он крикнуть. Любуясь, он остановился в ступоре. Постоял у разделения, посмотрел к державшей его за руку в глаза — они были маленькие, усталые. Темно-карие, словно вор, эти глаза крали у него покой ночами. Он тихо вышел из дома.

— Ты — мамочка моя. Моя ты любовь. Я принесу в следующий раз платья — какие красивые девочки! Любовь моя, ты — "мама", — выйдя на крыльцо, он крепко обнимал, то лез целовать руку, одним словом — был рад.

Она немного удивилась, поправила свои волосы, выйдя за ворота. Волосы у неё были пьянительные.... вид и существование её на земле была красатой и великолепием. С детства она очаровывала всех своим видом. Хрупкое спортивное тело, карие большие и глубокие глаза, лицо очень выразительное, словно Бог сидел и трудился над ней веками. Брови густые и выразительные, каждую смену эмоций, можно бфло узнать по ним. Волосы кудрявые, и мягкие как шёлк, нос миниатюрный, но подстать своей хозяйке, когда она злилась, то носик поднимался чуть-чуть вверх. Этот момент был похожим. Носик поднялся, а брови сделались треугольной крышей. Она сразу убрала руки и сказала:

— Ты пойди. Хорошей тебе службы. Хочу, чтобы ты не возвратился с фронта, и быстрее бы...

Он уже не слышал, даже забыл попрощаться, держал двумя руками голову и быстро удалился. Когда он уже отошёл немного дальше, он вскрикнул:

— Я теперь отец! Мы будем счастливы! У нас будут свои дети, такие же маленькие! Лайла — так я назову свою дочь! Вырастим всех как своих и пр. и пр...

Ведь не должна я так делать, — думала про себя уставшая девушка, входя за ворота. Помыла лицо и на минуту забылась.

«Эххх, детки… Что с ними будет? Куда дальше они пойдут, если война дойдёт и до нас?» — грустно и тяжело вздыхая, она даже не поняла, как очутилась уже дома.

Лежала рядом с ними — этими ангелами, дарами небес. В эту ночь не спали ещё две души.

Первая душа принадлежала маленькому мальчику, который и не думал ни о чём, кроме живота, но и ему сейчас не хватало мамы. Крепко он держал Каныкей за руку.

Вторая душа чувствовала всё — не только боль детей, грусть тёти и даже людей которые были далеко от них.Думала она про себя:

«Как они сейчас? Спят ли в таких же уютных футонах, как мы?.. Ладно, не надо думать о таком. Я — самая старшая. Мне доверили моих родных. Я — гора. Маленькая, но гора, — говорила мне мама».

ГЛАВА 2

Охх, какая же красивая пора. Конец лета особенно вдохновляюще ощущается в городке К.

Городок был маленький, и человеческие руки ещё не погубили эти края. Маленькие дома не закрывали обзор на горы — какие они величественные. Людей здесь мало, но народ очень работящий. Из-за того, что в 18.. году здесь нашли месторождения полезных ископаемых, каждый второй мужик работал в шахте. Женщины здесь собрались красавицы разных культур — даже они считали своим долгом работать на заводах и базарах, работая так усердно, что иногда даже забывали о своих детях. Дети помогали по дому, и часто можно было увидеть, что маленькие сторожи остаются дома одни — здесь это считалось обыденностью.

Погода в эти дни была очень жаркой и душной, словно лето хотело потратить свои последние силы. Как будто оно экономило свои лучи, но теперь ему нужно всё оставить. В такую погоду спасли бы деревья, но некому было их сажать в этом деловом городке. Хороши были рабочие — работали не покладая сил. Думаете… наверное, здесь живут богатые, обеспеченные капиталом люди, которым некуда девать своё имущество. К сожалению, люди жили в бедности и нищете. Войны за четыре года истощили всех. Даже самые высшие чиновники и капиталисты были счастливы, когда ели три раза в день.

Война ещё не дошла до этих гор, не слышал народ здешний грохота бомб и крика плачущих людей. Кровь стынет, когда видишь новости, и грустно становится за этих детей, которые будут шагать по руинам и искать холодные руки своих родных. Горы чьих-то родных и знакомых, которые только вчера имели мечту, теперь остались только в снах.

Одной из них была мать одного нашего жаворонка. В столице, у дороги, в панельный дом семьдесят шесть, в который попала ракета, в миг свои мечты потеряли сорок семь человек. Одета она была в синюю рубашку и в чёрную длинную юбку. Лежала смирно, смотря на горизонт, словно в последний раз хотела увидеть свою маленькую гору.

Пфффссс — такой звук резко разбудил бедную женщину, только она сомкнула свои очи ближе к рассвету. Она вышла на кухню и остолбенела от удивления. Картина там стояла такая: Каныкей стояла у плиты и держала в руках чайник, грязной посуды не было на полу. За долгое время Бабай сидел у стола и читал газету Мишке, а он слушал так, будто всё понимает.

— Доброе утро, соня, безответственная ты девушка! Кто эти ангелочки — я знаю, и когда пришли — тоже. Вон, Кани мне всё по местам разложила! Почему не разбудила старика вчера?

— Бабай! Почему не в кровати? Как ты встал?

— Бабай, Бабай, ты мне сперва доброе утро скажи, а потом и расспросы устраивай! — немного сконфузившись, ответил Бабай.

— Утро доброе. Вид у тебя в последние дни был очень удручающий. Я же с заботой о твоём здоровье, — говорила и чесала себе шею Зейнеп.

— Доброе утро, тётушка, извините, мы проснулись немножко раньше (Мишка нас разбудил, голодный проказник). Сядьте за стол, я вам горячего чайка налью. У вас в тумбочке я нашла только немного джема и три пачки галет. Извините, что рылась без спроса, — наливая чай в кружку и стесняясь, произнесла Каныкей, перебивая старика и тётю.

— Да не извиняйся, милочка, наверное, она о них даже забыла. Эх ты, поганка, не тебе о своём отце заботиться. Чувствую себя на двадцать, да ещё моложе. Ишь ты, уже больного из меня сделала! Полон ещё сил, как жеребец, — отвечал, убрав уже давно газету на стол и скрестив руки, старик.

Села Зейнеп за стол и быстро ответила:

— Ладно, ладно, старик, но будь осторожен, да не помри случайно.

Покраснел Бабай и готов был взорваться, как атомная бомба, но вошли сёстра и развеяли — или отвлекли — старика от взрыва.

— Мы закончили, Кани, мы закончили! — громко, словно хвастаясь, держа в руках гору посуды, громче друг друга выкрикивали девушки.

Покрасневший старик словно забылся и переключился на детей:

— Охх, вы мои ангелочки, молодцы, детки, идёмте — я вам подарок подарю.

Достал он из кармана одну конфету и разделил на три: одну отдал Мишке, а остальное девушкам. Девушки поблагодарили дедушку и, немного пугаясь ещё от нового знакомства, прижались к объятьям новой дедушки.

Мишка в этот момент ускользнул от старика и очутился рядом с Каныкей. Он отдал кусок своей никчёмной конфеты. В его глазах было столько добра, что потом, вспоминая этот маленький кусок и его горький вкус, бедная девушка будет долго плакать.

Глава 3

Прошла неделя. Как один день, словно миг — уплыли дни. Иногда у людей бывает так, что один день начался четыре года назад и ещё не закончился. Во многом это у взрослых — как будто они научились или безвольно проиграли своим мыслям.

Жизнь — строгий учитель для наивных людишек. Может, они сами боятся перейти на следующий, новый день? Потому что с каждым днём они всё ближе к смерти. Но если смерть придёт сегодня, у них же не будет воспоминаний о вчера.

Привет, я Каныкей. Для друзей — Кани. Вечер сегодня очень тихий, не знаю, что писать. Впервые за долгое время в мои руки попали карандаш и бумага.

Я помню, как попала в школу. Вечером, до первого школьного дня, я примерила школьную форму. Синий цвет был очень мне к лицу.

— Уххх, подросла моя дочка, и в будущем она станет большим чиновником, — обнимая меня сзади, сказала мама.

От этого у меня закружилась голова, горячие слёзы начали течь по лицу.

— Мама, я не хочу пойти в школу. Я не пойду завтра в школу! Не хочу взрослеть, ведь ты тогда станешь старой, — рыдала я.

Мама стала на колени и сказала:

— Оууу, тебе не стоит бояться. Время пройдёт и без нашего участия — ты станешь взрослой. Ты моя умничка. Если не будешь учиться, ты не станешь человеком — будешь просто взрослой. А я не смогу тебе рассказать о мире.

Мы как горы держим другие горы и защищаем маленькие деревья и животных. Когда я постарею — стану таким же деревом, а ты станешь моей горой.

Я стала учиться в два раза усерднее, чтобы стать человеком — и, самое главное, горой.

Я так жалею, что закончила школу так рано, даже не закончив её. Мне было обидно, что я не смогу защитить маму. В тот день она принесла Мишку (тогда я не знала об этом маленьком озорнике). "Это было самое милейшее создание в мире, словно ангел", — подумала я. Он был весь в грязи. Мама сказала, что он с северного города, и нам срочно нужно уехать к дяде Сабиру на Юг.

С каждым днём и ночью начали падать звёзды. В последний день нашего нахождения их стало очень много. Мы молились человеку на кресте, который стоял на стене. Он был весь из дерева. Лицо у дяди было грустным и довольным одновременно. Мама сказала:

— Если я буду помнить и просить его о хорошем — он даст мне это.

Она погрузила нас в военную машину. Утром мы очутились в Южном городе.

У дяди Сабира было очень весело — его девушки были очень шустрые и весёлые. Тётя нас очень хорошо кормила. Но и здесь нам не было места — детей экстренно начали депортировать ещё более южнее. Здесь мы молились прямо к Богу. Дядя читал нам Коран — на душе становилось очень тихо.

При этом я не забывала о дядьке, который висел у нас в гостиной. Ночью я не смыкала глаз, вспоминала о дядьке и о последних словах мамы:

— Ты уже стала горой, маленькой, но горой.

Невзначай я услышала разговор тёти и дяди Сабира. Они плакали, обнимались. Утром нас спрятали в багаж грузовика — так мы и приехали сюда.

Сейчас я пишу в дневнике, который нам принёс молодой солдат. Он принёс продукты. Мне показалось, он влюблён в тётушку Зейнеп. Говорил он много, с пылом и жаром. Он сказал, что был в Южном городе три дня. Ракетные удары разрушили большую часть города.

Но не стоит волноваться — он сказал, что наш дядя, отец и брат живы. И осталось мало дней до окончания войны и победы для нашей страны.

Прошла неделя с нашего приезда.

Тётя Зайнап всегда опаздывает и жалуется, что не успевает. Она нам всем очень понравилась. Солдат, который дал мне дневник, — дядя Ибрагим — он очень молод. Он любит тётю, как мы — луну или воду. Дом стал для нас привычным. Я понемногу начала забывать про ту дядьку на кресте и звуки чтения Корана, звуки ракет, которые касались земли, и крики людей наверху, когда мы сидели в бомбоубежище.

Бабай рассказывал нам истории: как они познакомились с бабушкой, как родилась моя мама, дядя, отец Мишки и Зайнап. Даже Ибрагим стал подолгу оставаться у нас дома.

— Нееееет, не хочу я снова возвращаться в казарму, — конфузился он.

Иногда я выходила и, смотря на луну, вспоминала маму. В те вечера ко мне часто подходила Зейнеп. Она молча садилась рядом, курила, хотя и пыталась не при нас. Иногда мы говорили. Иногда просто молчали.

— Ты очень взрослая, Кани, — как-то сказала она. — Иногда я смотрю на тебя и думаю: может, ты была ангелом в прошлой жизни?

Я ничего не ответила. Только сжала губы и улыбнулась. Потому что внутри всё горело. Я чувствовала, как мир ломается, как будто его несут дети — и я среди них, и мы несем целые горы чужих бед.

Иногда мне снится мама. Она зовёт меня, держит за руку, говорит:

— Всё будет хорошо. Только не отпускай их. Никого не отпускай.

И я просыпаюсь, прижимая к себе Мишку, а по щекам текут слёзы.

Но никто не видит. И это — главное.

Глава 4. «Фестиваль урожая»

Ночь. Тихий ветер. Словно лето прощается с этим городком. Уход лета не страшен. Егоо уже ждут другие люди и в особенности маленькие, замёрзшие детишки из севера. Каныкей не спала и писала записку. Наблюдая за луной и его обитателями. Она молча вспоминала маму, грустную дядю, брата Сабира и школу. Как вдруг она услышала чьи-то голоса. Закрыла было ухо, но было уже поздно. Ей стало так интересно, что она слушала и не могла оторваться. Хотела уйти, но что-то очень важное держало её за ухо.

— Прощу, Ибрагим не начинай. Я не могу пойти с тобой. Как я оставлю детей?

— Через два дня...... всё, будет поздно. Я умру на фронте...... и это дело времени. Я боюсь....... смерти и главное разлуки с тобой. – немного срываясь, проговорил Ибрагим.

Послышались слёзы, наверное плакали обе.

— Что же мне делать? Чего ты от меня просишь и желаешь? – было очень громко сказано.

— успокойся Зейнеп, любовь моя.......давай сбежим, ведь это наш путь. Через неделю кончится война, но если нас вчера хорошо покормили. Это плохой знак...... Нас отправят на фронт.

Я умру...... не вернусь...... не поцелую твою руку..... - дрожащий голос, перебила её.

— Ты пойми Ибрагим, солнышко ты моё. Я потерял его также, словно я не должна быть любимой. Нет для меня любви в этом мире. Но в последние дни я поняла, что дети моя любовь. Моя любовь – это сострадание к ним, вера в них.

Кар-кар ворон оборвал их разговор. Крылья его были величественны. Чёрный силуэт словно смерть на минуту закрыл белое личико луны.

Каныкей от испуга чуть не вскрикнула. Подумав что её услышали и узнают что она подслушивает. Она испугалась и покраснела в двойне. Быстрыми шагами ушла в спальню и забралась на свой футон. Ей стало так жарко, будто не футон под ней, а горячее железо. Как будто её зажали между молотом и наковальней. "Не может, она нас бросить",- думала она про себя. Всё ждала когда она вернётся, мысли с каждой минутой давили на её маленький мозг.

И вот открывается старая дверь и входит мать одиночка, любуется на лица всех малышей, целует обнимает. Каныкей притворилась на столько спящей, что она сама подумала, что умерла. Зайнап и её поцеловала, её губы были жаркие, влажные и очень солёные.

Она вышла в кухню, было слышно что она : то начнёт курить, то просто начнёт играть с зажигалкой. Стуки её элегантных ног, ходили и кружили по кухне. Как корабль ищет маяк, она лавировала и лавировала по морю.

Каждый год в первый день осени отмечается фестиваль урожая. В этом году услышав об окончании войны. Жители решили отметить это большим праздником. Игры, ярмарка, продукты и пр.пр.

Тихое утро. Начало дня было изматывающее, уже осеннее. Все были удивлены тем, что Зейнеп встала так рано и приготовила омлет. Бабай даже чуть ли не расстрогался увидев это. Все тихо и мирно попили чай.

Военная машина остановилась возле ворот. Из него вышел Ибрагим. На его лице — ни следа вчерашней боли. Словно и не было ночи.

—Все за мной, кто поднимет руку те пойдут на фестиваль в город. – сказал с восторгом молодой солдат

— иди сами, я так стар для этого шума. Я присмотрю за домом- скрестив руки, немного сконфузился Бабай.

—Да и оставайся, старик – резко ответила Зайнап.

Старик сконфузился еще больше, встал со стола и пошел к себе. Детишки начали баловаться, Сайра была рада и начала было танцевать. Каныкей встала и начала убирать со стола. Гульчехра толкнула Сайру и прошептала ей: «мы должны ей помочь. Она выглядит уставшей.» Они оба начали помогать Каныкей. В это время Зейнеп и Ибрагим вышли на улицу. Маленький Мишка сидел рядом с дедом и говорил: «Не бойся деда, я останусь с тобой. А если грабителей будет двое? Тогда я защищу тебя»

Бабай немного приподнялся с кровати и взял висевший на стене старый ружье. —Эхх ты малявка, я покажу тебе кто кого будет защищать.

Только было начал Миша задать один вопрос. Как его перебила Сайра

— Мишка, ты не пойдешь с нами? – резко спросила она.

— Нет…я хочу остаться с дедом, можно мне остаться с тобой…пожалуйста?

— Можно, можно мой защитник – чуть не расплакался Бабай. Обнял он своего внука. Все смотрели на эту сцену и стояли в ступоре.

— Ладно оставайтесь, присмотри за ребенком и будь осторожен.