"За гранью учебника:приключения в мире сверхъестественного"

Дорогой читатель, Меня зовут Виктор Евгеньевич Дубровский. Я профессор, библиограф и… охотник. Да, именно так. На протяжении почти шестидесяти лет я совмещал две ипостаси: днём — хранитель знаний в стенах областной публичной библиотеки, ночью — исследователь границ реальности..Эта книга древнее, чем ты можешь представить. Она — не просто собрание страниц и букв. Это исповедь, в которой каждая строка пропитана страхом, сомнениями и откровениями, настигшими меня на изломе эпох.

Я писал её непомерно долго — пятнадцать лет, если быть точным. Пятнадцать лет бессонницы, перечитывания старых записей, попыток облечь в слова то, чему, кажется, вообще нет названия в человеческом языке. Порой я откладывал перо на месяцы, а то и на годы. Потом возвращался — и с ужасом понимал, что забыл, с чего начал.

«Поверят ли мне? Стоит ли продолжать?» — эти вопросы терзали меня, словно призраки минувших дней. Они приходили по ночам, когда за окном выла метель или барабанил дождь. Я садился к столу, зажигал свечу (электричество в такие часы казалось неуместным) и смотрел на исписанные листы. Кто я, чтобы рассказывать об этом? Обычный учёный, привыкший к фактам, доказательствам, логическим цепочкам. А тут -сплошные разрывы причинно‑следственных связей, явления, не поддающиеся классификации.

Ноябрь 1947‑го: перелом

Помню тот день с леденящей ясностью — 16 или 17 ноября 1947 года. До сих пор не могу точно восстановить дату: время тогда словно расползлось по швам, и цифры в памяти смешались, как страницы разорванной книги. Я служил в лагере для немецких военнопленных — глухое место где‑то в уральской тайге, куда зимой не добирались даже почтальоны.

То, что произошло, разделило мою жизнь на «до» и «после». До — был обычный офицер, верящий в порядок, устав и силу человеческого разума. После — человек, заглянувший за край реальности и увидевший, как там шевелятся тени.

Утро приговора

Утро выдалось стылым. Туман висел над землёй, как пропитанная инеем марля, а воздух звенел от мороза. Пятеро немцев стояли у рва — их поставили в ряд, руки связаны за спиной, головы опущены. Я стоял в десяти шагах, с пистолетом в руке. Приказ был чётким: исполнить приговор.

Я помню их лица. Не все они выглядели виноватыми — скорее измученными, сломленными. Но один… Один смотрел прямо на меня. Его глаза — светло‑голубые, почти прозрачные — не выражали ни страха, ни гнева. Только холодную, нечеловеческую ясность.

Первый выстрел

Я нажал на курок. Хлопок, запах пороха. Первая пуля вошла ему в грудь — я видел, как дернулась ткань гимнастёрки. Но он не упал. Второй выстрел — в плечо. Третий — в бедро. Он стоял, словно пули были для него не опаснее капель дождя.

Остальные четверо уже лежали мёртвыми, а он… шёл на меня. Не бежал — двигался с той размеренной, жуткой грацией, которая бывает только у существ, не знающих усталости.

Нечеловеческая скорость

Он оказался рядом за долю секунды. Я даже не успел поднять пистолет для нового выстрела. Его рука — холодная, твёрдая, как камень — схватила меня за воротник. В тот миг я почувствовал: это не человек. Не в том смысле, в каком мы понимаем человечность.

Его дыхание коснулось моего лица — оно было ледяным, будто из глубин вечной мерзлоты. А потом он прошептал — без голоса, прямо в сознание:

«Ты видел лишь краешек. Но скоро увидишь всё».

Тьма и смерть

Удар — и мир погас.

Когда я очнулся, вокруг была тишина. Не та тишина зимнего утра, а абсолютная, словно звук выжгли из пространства. Я лежал на земле, а в нескольких шагах…

Тела. Десятки тел моих сослуживцев. Они стояли в ряд, как те немцы, но теперь это были пустые оболочки. Их кожа была иссушена, словно из них высосали всю влагу, а глаза… Глаза остались открытыми, но в них не было ничего — только чёрная пустота.

Я попытался встать. Ноги не держали. Я полз, хватая ртом морозный воздух, пока не уткнулся во что‑то твёрдое. Это был его сапог. Тот самый немец стоял надо мной, глядя сверху вниз. Но теперь его лицо изменилось — черты расплывались, как воск, а глаза горели тусклым, зелёным светом.

Пробуждение

Очнулся я в госпитале. Сколько времени прошло? Дни? Часы? Медсестры говорили, что меня нашли в лесу, в километре от лагеря. Я был в бреду, бормотал что‑то о «высушенных людях» и «зелёных глазах».

Мне сказали: я чудом выжил. Что лагерь подвергся нападению — возможно, беглых заключённых. Что все пленные и большинство охраны погибли. Но я не верил. Я знал, что это не люди убили их.

После

С тех пор я не мог спать без света. В темноте мне чудилось, что кто‑то стоит у изголовья кровати, смотрит и ждёт. Я начал изучать всё, что связано с необъяснимым: древние тексты, оккультные трактаты, свидетельства очевидцев.

И постепенно понял: тот немец был не первым и не последним. Он был вестником.

Потому что мир, который мы считаем реальным, — лишь тонкая плёнка над бездной. И иногда бездна прорывается.

Почему я рассказываю это сейчас

Потому что вижу: оно возвращается. Те же признаки, что в 1947‑м:

Я пишу это не для того, чтобы напугать вас. А чтобы вы были готовы. Потому что если однажды вы увидите человека, который не падает от пуль, — бегите. Или готовьтесь узнать, что скрывается за гранью.

Библиотека как убежище

После демобилизации мир казался мне чужим и враждебным. Город жил своей жизнью — люди спешили по делам, смеялись, строили планы, — а я словно застрял в ноябрьском тумане 1947‑го. Товарищи выбирали милицию, находили себя в новой реальности, но моя душа жаждала тишины, где можно было бы спрятать осколки памяти, как прячут обломки разбитой вазы.

Первый день в библиотеке

Я пришёл в Государственную публичную библиотеку Свердловска ранней осенью. Здание, серое и монументальное, стояло на тихой улице, будто специально укрытое от городской суеты. Когда я переступил порог, меня окутал запах — старых книг, воска и пыли, осевшей здесь десятилетиями. Этот аромат действовал как успокоительное: он обещал тишину, порядок, убежище.

Директор, седоволосый мужчина с усталыми глазами, долго изучал мои документы.

— У нас работы непочатый край, — сказал он наконец. — После войны библиотека — как раненый зверь. Но если вы готовы…

Я был готов.

Два года восстановления

Мы трудились, как археологи, восстанавливающие погибшую цивилизацию. Книги пропали — кто‑то украл, кто‑то сжёг, кто‑то унёс «на память». На полках зияли дыры, а в углах лежали груды потрёпанных томов, брошенных в спешке.

Я помню, как впервые взял в руки инкунабулу — книгу XV века, чудом уцелевшую. Её страницы были толстыми, желтоватыми, с неровными краями. Буквы, выведенные от руки, казались живыми — они то вытягивались, то сжимались, словно дышали. Я провёл пальцем по переплёту — кожа, старая, потрескавшаяся, но всё ещё хранящая тепло чьих‑то рук.

В такие моменты я забывал о войне, о рве, о том немце.

Ночи в читальном зале

Однако по ночам он возвращался.

Сначала — в снах. Я видел его лицо: бледная кожа, почти прозрачная, как пергамент; светлые волосы, прилипшие ко лбу; глаза — ледяные, как северное море, в которых отражалась не жизнь, а что‑то древнее, чуждое. Он не говорил, не двигался — просто смотрел, и от этого взгляда у меня стыла кровь.

Потом видения вышли за пределы сна.

Однажды поздней осенью я задержался допоздна, разбирая архив. В библиотеке было тихо — только тиканье старинных часов да редкие шорохи, будто кто‑то перелистывал страницы в дальнем зале. Я уже собирался уходить, когда заметил тень в проходе между стеллажами.

Она двигалась бесшумно, вытянутая, неестественно длинная. Я замер, вслушиваясь. Тишина. Потом — лёгкий скрип, как будто кто‑то провёл пальцем по корешкам книг.

— Кто здесь? — мой голос прозвучал жалко, дрогнул.

Ответа не было. Но я знал: это он. Тот, кто не упал от пуль.

Тайные уголки

Библиотека становилась для меня лабиринтом памяти. Я находил места, где время, казалось, остановилось:

Книги, которые говорили

Со временем я начал замечать странности:

Попытка забыть

Я пытался убежать от видений. Брался за самые скучные задачи: каталогизировал, реставрировал, составлял описи. Но чем больше я погружался в работу, тем сильнее ощущал: библиотека знает. Она помнила всё — и войну, и крики, и его.

Однажды ночью, когда я снова увидел тень в проходе, я закричал:

— Оставь меня! Я ничего не хочу знать!

Тишина. Потом — тихий смех, будто ветер прошелестел между полок.

Почему именно здесь?

Я понял: библиотека стала для меня убежищем не случайно. Это место, где границы между мирами тоньше. Книги — не просто бумага и чернила. Они — порталы, хранилища памяти, которые могут пробудить то, что лучше бы осталось забытым.

Но и защитить.

Когда видения становились невыносимыми, я шёл в зал редких изданий, садился в старое кожаное кресло и брал в руки книгу. Неважно какую — даже самый скучный трактат о ботанике действовал как щит. Пока я читал, он не мог приблизиться.

Сегодня

Прошло много лет. Я до сих пор работаю в этой библиотеке. Теперь я знаю: убежище — это не место. Это состояние души. Ты можешь спрятаться, но не убежать.

Иногда по ночам я слышу скрип страниц. Тогда я беру книгу, зажигаю лампу и читаю до рассвета. Потому что пока я читаю — я в безопасности.

А он… Он ждёт. Где‑то между строк.

Поиск истины

Я бродил по призрачным тропам памяти, пытаясь ухватиться за ниточку, которая вывела бы меня из лабиринта сомнений. Выживших свидетелей нашлось немного — война и время безжалостно стёрли многие имена. Но я находил их — тех, кто ещё помнил ноябрь 1947‑го.

Разрозненные свидетельства

Каждый рассказ был осколком зеркала, отражавшим лишь часть правды. Одни уверяли, что тот немец двигался слишком быстро, словно размытая тень. Другие твердили о его глазах — будто два ледяных осколка, в которых не было ни страха, ни боли. Третьи шептали о странном свечении вокруг него — едва заметном, как дымка над болотом в предрассветный час.

Но во всех историях звучало одно и то же: он не был человеком.

Я записывал каждое слово, сверял даты, искал нестыковки. Но чем больше данных скапливалось на моём столе, тем отчётливее понимал: логика здесь бессильна. Это не расследование — это погоня за тенью.

Диалог с самим собой

Ночью, при свете керосиновой лампы, я вёл бесконечный спор с самим собой:

— Может, это дьявол? — шептал я, машинально крестясь. Пальцы нащупывали холодный крест на груди, словно он мог защитить от того, что жило в моей памяти.

— Нет, — возражал разум. — Это нечто иное. Результат опытов. Генетический сбой. Наука ещё не знает всех возможностей человеческого тела.

Я доставал вырезки из старых газет — о секретных лабораториях Третьего рейха, о экспериментах с «суперчеловеком». Читал отчёты о пропавших учёных, о странных смертях в госпиталях. Всё это складывалось в пугающую мозаику, но недоставало ключевого фрагмента.

Три года погружения

Целых три года я жил между мирами:

Я изучал:

Книги становились моими союзниками и врагами одновременно. Некоторые отказывались открываться, другие — словно подсказывали нужные страницы. Я начал замечать, что определённые тексты вызывают у меня видения:

Неожиданный дар

И вот однажды, когда я уже готов был сдаться, в библиотеку вошёл старик. Его фигура казалась частью сумрака — настолько бесшумно он передвигался. В руках он держал стопки книг, завёрнутых в пожелтевшие газеты. Бумага была такой старой, что крошилась от малейшего прикосновения.

— Это дневники моего отца, — произнёс он, кладя ношу на стол. Голос звучал, как шелест сухих листьев. — Они лежали на чердаке десятилетиями. Никто не читал их. Думаю, вам они будут полезны.

Я осторожно развернул одну из книг. Переплёт — из кожи, потемневшей от времени. Страницы — плотные, с неровными краями, исписанные аккуратным, но выцветшим почерком. Первые строки заставили меня вздрогнуть:

«17 ноября 1947 года. Я видел то, во что невозможно поверить. Он шёл сквозь пули, как сквозь туман. Его глаза… они не были человеческими. Это не дьявол. Это — иное».

Открытие

Я погрузился в чтение, забыв о времени. Дневники оказались хроникой наблюдений за необъяснимым. Их автор — отец старика — был врачом в том самом лагере. Он записывал:

В одной из записей был даже набросок:

А ниже — примечание:

«Он говорил на чистом русском, но слова звучали так, будто их произносила сама тьма. Он назвал себя „стражем порога“. Что это значит? Не знаю. Но он знал моё имя, хотя мы никогда не встречались».

Поворотный момент

Когда я поднял глаза от дневника, старика уже не было. Только дверь тихо покачивалась, словно кто‑то только что вышел. Я бросился вслед, но в коридоре никого не обнаружил.

С тех пор моя жизнь изменилась. Теперь я знал: я не сумасшедший. То, что я видел, было реальным. И эти дневники — ключ к разгадке.

Но чем глубже я погружался в их содержание, тем яснее понимал: истина страшнее моих кошмаров. Она таилась в строках, которые, казалось, шевелились под моим взглядом, в символах, напоминавших о древних культах, в намёках на силы, что существовали задолго до человечества.

Теперь я знал: тот немец был не первым и не последним. Он был лишь вестником.

И он вернётся.

Открытие

Первая прочитанная страница заставила меня задрожать. Дрожащими пальцами я развернул пожелтевший лист, и взгляд тут же упёрся в рисунок — выполненный тушью, неровный, будто художник спешил запечатлеть увиденное, пока образ не растаял в памяти.

Там был он.

Существо с бледно‑белой кожей, словно лишённой всякой крови. Черты лица — правильные, почти классические, но в них таилась чуждая симметрия, нечеловеческая точность линий. А глаза… Эти голубые глаза — не просто цвет, а сама бездна, в которой кружились ледяные вихри. Рисунок словно пульсировал: при определённом угле зрения зрачки будто сужались, следя за мной.

Под изображением — строка, выведенная тем же дрожащим почерком:

«Видение от 17 ноября 1947 года. Он не умер. Он переступил грань».

Встреча со стариком

Я поднял глаза от дневника и огляделся. Библиотека погружалась в сумерки — лампы ещё не включили, и тени между стеллажами становились гуще, словно набирали силу. Старик, принёсший эти записи, исчез. Я даже не запомнил его лица — только седые волосы, сгорбленную спину и руки, дрожащие от старости или… страха?

Я бросился к выходу, надеясь настигнуть его, но в холле было пусто. Лишь на подоконнике лежал сложенный вдвое листок. Развернув его, я прочёл:

«Если вы это читаете, значит, он выбрал вас. Ищите моего отца. Он был стражем».

Рассказ старика

На следующий день я нашёл его в маленьком домике на окраине города. Он ждал меня — сидел у окна, глядя на падающий снег, и даже не удивился моему появлению.

— Вы знали, что я приду, — сказал я, переступая порог.

— Конечно, — ответил он, не оборачиваясь. — Дневник сам решает, кому открыться.

Он рассказал, что его отец, Григорий Афанасьевич, служил в том же лагере для военнопленных, но не как охранник — как хранитель.

— Он называл себя стражем, — старик повернул ко мне лицо, изборождённое морщинами, но с неожиданно ясными глазами. — Их род идёт от древних, кто ещё до Петра знал: мир держится на равновесии. Есть места, где грань между нашим миром и… иным… истончается. Лагерь стоял на одном из таких мест.

Тайная история

Старик достал с полки потрёпанный фолиант — обложку покрывали символы, напоминающие руны, но я не смог их распознать.

— Отец говорил, что магия когда‑то была частью мира, как воздух или вода. Но к концу XIX века заклятия, удерживающие границы, ослабли. Существа, запертые в иных измерениях, начали просачиваться. Их называли перешедшими.

Он перевернул страницу. Там был рисунок — круг с вписанными в него звёздами, а в центре — знак, похожий на глаз с тремя зрачками.

— Стражи следили за этими прорывами. Они не убивали перешедших — они запечатывали их. Но в 1947‑м что‑то пошло не так. Отец писал: «Он пришёл не через брешь. Он открыл её сам».

Откровение

Я вспомнил того немца — как он двигался, как смотрел, как его тело не поддавалось пулям. Теперь это обретало смысл.

— Значит, он… не человек? — прошептал я.

— Нет, — старик закрыл книгу. — Он — ключ. Или, возможно, замок. Отец считал, что такие существа появляются, когда равновесие вот‑вот рухнет. Они либо восстановят его… либо разрушат окончательно.

Первые знаки

В тот же вечер я обнаружил странность: страницы дневника, которые я читал днём, изменились. Там, где раньше были сухие записи о погоде и распорядке дня, теперь проступали строки, написанные другим почерком — более резким, угловатым:

«Ты видишь лишь краешек. Скоро ты увидишь всё. Мы идём».

Я попытался стереть эти слова, но чернила въелись в бумагу, как кровь.

Что дальше?

Теперь я знаю: дневник — не просто хроника. Это послание. И старик, и его отец, и даже тот немец — все они части одной цепи.

Но кто я в этой истории? Свидетель? Участник? Или следующий страж?

Пока я пишу эти строки, за окном падает снег. Но в его белом шуме я слышу шёпот. Он доносится из глубины библиотеки, из‑за стеллажей, где стоят книги, которых не должно быть в этом мире.

Мир за гранью

Тот вечер навсегда изменил моё понимание реальности. Сидя в полутёмной библиотеке среди стопок древних книг, я осознавал: передо мной раскрылась дверь в иной мир — мир, где законы физики лишь тонкая вуаль над истинным хаосом бытия.

Магия: сила, не подчиняющаяся законам науки

Первые страницы манускрипта пестрели символами, которые словно пульсировали под моим взглядом. Текст излагал древнюю истину: магия существовала всегда — не как фокусы или суеверия, а как фундаментальная сила мироздания.

«Она течёт сквозь всё сущее, как кровь по жилам мироздания. Она — дыхание звёзд и шепот ветра, отзвук забытых богов и крик новорождённой вселенной».

Но магия оказалась коварна. Она развращала души, превращала людей в одержимых, разжигала жажду власти. Те, кто прикасался к ней, теряли человечность:

Когда безумие охватило целые народы, великие колдуны решили запечатать магию. Они создали систему заклятий, разделивших миры. Но цена была страшна: сами колдуны растворились в потоке силы, став частью барьера.

Стражи: хранители границ

Манускрипт описывал тайный орден — Стражей. Их миссия: следить за целостностью печатей и предотвращать прорывы.

Но века шли. Потомки Стражей рождались всё слабее. Дар угасал. К началу XX века осталось лишь несколько десятков истинных хранителей. Их сила таяла, как лёд под весенним солнцем.

Существа: те, кто зависел от магии

В книгах содержались описания существ, чьё существование держалось на магической энергии:

«Они шепчут имена умерших, пытаясь найти путь в наш мир».

«Их песни заставляют людей тосковать по дому, которого у них нет».

«Они растут там, где пролилось много крови».

«Они ждут, пока ты посмотришь на своё отражение в полночь».

Возвращение: трещины в реальности

Последние страницы манускрипта были написаны кровью — буквы алели на пожелтевшей бумаге:

«Печати трескаются. Мы чувствуем их боль. Существа возвращаются. Они голодны. Они помнят вкус нашей души».

Признаки пробуждения:

Откровение: я — следующий Страж

Когда я дочитал последнюю страницу, в комнате потемнело. Не от заката — свет словно втянулся в книгу. И тогда я увидел:

Я понял: выбор сделан. Магия возвращается. Существа ждут. А я… я теперь часть этой истории.

И завтра я начну ставить первые печати.

Потому что если не я — то кто?

Упырь: встреча в Африке

1965 год. Южное побережье Африки. Я прибыл сюда по приглашению местного этнографического общества — якобы для изучения древних наскальных рисунков. Но истинная цель моей поездки лежала за гранью академической науки. Я искал его.

Первые знаки

Приближаясь к прибрежной деревне, я почувствовал знакомое покалывание в затылке — тот самый холодок, который всегда означал: оно рядом. Воздух здесь был густым, пропитанным солью и чем‑то ещё… сладковатым, как разлагающиеся цветы.

Местные жители избегали смотреть мне в глаза. Старейшина, сгорбленный старик с глазами, полными древней мудрости, прошептал:

— Он ходит по ночам. Забирает тех, кто спит с открытыми окнами.

Я знал: это не суеверие.

Ночь встречи

На третью ночь я устроился в заброшенной хижине на окраине поселения. Лунный свет просачивался сквозь щели, рисуя на земляном полу призрачные узоры. Я держал при себе лишь одно оружие — небольшое зеркало в серебряной оправе, подарок старого стража из Европы.

Ровно в полночь тишину разорвал звук — не крик, а стон, будто сама земля скорбела. Дверь медленно приоткрылась, хотя ветер не шелохнул ни травинки.

Он вошёл без спешки.

Обличье упыря

Его рост поражал — почти два метра вытянутой, нечеловеческой грации. Тело казалось одновременно хрупким и могучим, словно высеченным из мрамора, но живым, дышащим.

Он не спешил. Просто стоял в дверном проёме, позволяя лунному свету очертить его силуэт. И тогда я услышал голос — не ушами, а где‑то в глубине черепа:

«Ты знаешь, кто я. Почему не бежишь?»

Игра взглядов

Я не ответил. Вместо этого медленно поднял зеркало. Упырь замер. Впервые в его глазах мелькнуло что‑то, напоминающее страх.

— Ты помнишь своё лицо? — спросил я, сам не зная, откуда взялись эти слова.

Тишина. Потом — тихий смех, похожий на звон разбитого стекла:

«Я забыл его. Давно».

Он шагнул вперёд. Я направил зеркало прямо на него.

В тот миг, когда его взгляд встретился с отражением, мир замер.

Рассыпаясь в прах

Сначала по его коже пробежала рябь — словно трещины на льду. Глаза вспыхнули ярче, но теперь в них читалась боль. Он попытался отвести взгляд, но зеркало словно приковало его.

— Нет! — выкрикнул он, но голос звучал уже издалека, будто из колодца.

Его тело начало растворяться. Не сгорать, не распадаться — а именно испаряться, превращаясь в облачко белёсой пыли. Каждая частица его существа, казалось, стремилась скрыться, но зеркало удерживало их, заставляя увидеть себя.

Последний звук, который я услышал, был не крик — а вздох, полный бесконечной усталости.

Когда лунный свет снова упал на пол, там не осталось ничего, кроме горстки серого праха.

После

Я собрал пыль в маленький кожаный мешочек. Позже, в лаборатории, анализ показал: это не органическое вещество. Скорее, кристаллическая структура, напоминающая кварц, но с неизвестными примесями.

Старейшина пришёл ко мне на рассвете. Он молча положил на стол древний глиняный амулет — изображение существа с голубыми глазами и зеркалом в руках.

— Это было записано в наших легендах, — сказал он. — Тот, кто увидит себя, исчезнет.

Откровение

Возвращаясь в Европу, я долго размышлял над тем, что произошло. Упыри — не просто мертвецы, восставшие из могил. Они — потерянные души, существа, утратившие связь с собственной сутью. Их сила питается чужим страхом, но их слабость — в невозможности увидеть истину.

Зеркало не убило его. Оно лишь позволило ему увидеть себя. И этого оказалось достаточно.

Теперь я знаю: в мире полно существ, забывших, кем они были. И иногда самое страшное оружие — это правда.

Но что, если однажды зеркало покажет мне то, что я не хочу видеть?

Лазарь: мертвец с грехами

1979 год, Лондон. Туманный ноябрьский вечер. Я только что завершил лекцию в Королевском географическом обществе и возвращался в съёмную квартиру через Гайд‑парк. Воздух был пропитан сыростью и запахом опавших листьев, но среди этих привычных ароматов я уловил другой — резкий, тошнотворный, словно разлагающаяся плоть.

Первая встреча

Я остановился, всматриваясь в сумрак. Между деревьями мелькнул силуэт — высокий, неестественно прямой. Когда он вышел на освещённый участок, я увидел:

Он двинулся на меня, не спеша, с механической точностью. И тогда я почувствовал запах — тот самый, что преследовал меня в парке. Трупный, удушающий, от которого желудок сжимался в спазме.

Охота Лазаря

Я знал: Лазари выбирают жертв определённого типа. Они нападают на противоположный пол, движимые не голодом, а чем‑то более тёмным — неутолённой жаждой, оставшейся после смерти.

Этот Лазарь шёл за молодой женщиной. Она спешила домой, не замечая опасности, пока он не схватил её за плечо. Его пальцы впились в ткань пальто, а затем — в плоть.

Она закричала, но звук оборвался, когда он разорвал ей грудь. Его руки погрузились в тело, вытаскивая внутренности, которые он пожирал с тихим чавканьем.

Я стоял в тени, не смея пошевелиться. Но когда Лазарь поднял голову, его глаза нашли меня. В них вспыхнуло узнавание — он понял: я вижу его истинную суть.

Слабость: сосна

В кармане у меня лежал небольшой кол из сосны, вырезанный по древнему обряду. Я держал его на всякий случай, но надеялся, что не придётся использовать.

Лазарь двинулся ко мне, его тело извивалось, словно лишённое костей. Я выхватил кол и бросился вперёд. Он попытался схватить меня, но я ударил первым — точно в грудь, туда, где у живых бьётся сердце.

Звук был ужасен: как будто треснул старый дуб в бурю. Тело Лазаря содрогнулось, а затем начало разлагаться с невероятной скоростью. Кожа покрылась трещинами, мышцы осыпались, как пепел, а кости обнажились, превращаясь в хрупкие обломки.

Через минуту на земле лежала лишь груда истлевшей ткани и костей, а в воздухе остался лишь запах сосны и тления.

Париж, 1987 год

Семь лет спустя я снова столкнулся с Лазарем — на этот раз в Париже. Квартал Маре, заброшенный дом, где когда‑то располагалась мастерская художника.

Здесь всё было иначе:

Я вошёл без предупреждения. Она обернулась, и её глаза — теперь ярко‑красные — вспыхнули гневом.

— Ты снова здесь, — прошипела она. Её голос звучал как скрежет металла по стеклу.

Я не ответил. Выхватил второй кол — на этот раз из смолистой сосны, пропитанной освящённой водой.

Когда я вонзил его в её грудь, она закричала. Звук был таким пронзительным, что стёкла в окнах задрожали. Её тело начало сжиматься, словно высохшее на солнце, а затем рассыпалось в чёрную пыль.

Что я узнал о Лазарях

После этих встреч я собрал воедино то, что знал о Лазарях:

Почему именно сосна?

В древних текстах говорится: сосна — дерево, связанное с жизнью и возрождением. Её смола — символ вечной жизни, а потому она несовместима с мертвецами, застрявшими между мирами.

Кол из сосны не просто пронзает тело — он разрушает связь между духом и мёртвой оболочкой, заставляя Лазаря окончательно уйти в небытие.

После

С тех пор я всегда ношу с собой небольшой кол из сосны. Не для нападения — для защиты. Потому что знаю: Лазари возвращаются. Они всегда возвращаются.

И если однажды вы почувствуете запах гнили в тихом переулке, а в тени увидите силуэт с мутными глазами — бегите или найдите сосну.

Итог пути

Шестьдесят лет я собирал знания — кропотливо, как мозаику из осколков разбитого зеркала. Пятьдесят из них провёл в странствиях: пересёк континенты, спускался в заброшенные катакомбы, поднимался к забытым храмам в горах. Я видел то, что ломает разум, и знал то, что лучше забыть.

Но однажды, в тихий вечер, сидя у камина в своём кабинете, заваленном древними манускриптами и полевыми заметками, я задал себе вопрос, от которого вздрогнул:

«Зачем хранить тайны, если они не служат людям?»

Раздумья у огня

Пламя играло на корешках книг, будто пытаясь оживить их. Я перебирал в памяти:

И понял: всё это — не просто коллекция ужасов. Это предупреждение. Но пока оно заперто в моей голове, оно бесполезно. Мир продолжает идти по краю пропасти, не зная, что под ногами — бездна.

Рождение книги

Я начал писать. Сначала робко, потом — одержимо. Перо скрипело по бумаге, словно пыталось догнать мои мысли. Я не выбирал слова — они сами лились, как кровь из незаживающей раны.

Эта книга — мой исповедальный крест. Она — часть меня, часть моей жизни. В ней:

Я не стремился шокировать. Я хотел пробудить. Чтобы читатель, закрыв последнюю страницу, посмотрел на мир иначе — увидел трещины в реальности, почувствовал дыхание иного.

Зачем это всё?

Если эта книга заставила вас задуматься, значит, я не зря прошёл этот путь. Значит, хотя бы один человек теперь знает:

Я не даю ответов — я ставлю вопросы. Потому что истина не в готовых формулах, а в поиске.

Что дальше?

Прочитанное — лишь страница в толстой книге моей судьбы. А что скрывается за другими? Возможно, вам предстоит узнать это самому.

Ведь каждый из нас — странник на краю бездны. И иногда достаточно одного шага, чтобы увидеть то, что скрыто.

История, которая не отпускает

А теперь я хочу поделиться с вами историей, которая до сих пор, спустя столько лет, заставляет моё сердце биться чаще. Речь пойдёт о поездке в Нижневартовск в 1981 году — поездке, перевернувшей моё представление о реальности.

Тогда я ещё верил, что могу объяснить всё через науку, логику, рациональный анализ. Но в том лесу, у озера «Голубое», я столкнулся с чем‑то, что не укладывается ни в одну теорию.

Это было начало конца моей прежней жизни.

И начало пути — к истине, которую я теперь передаю вам.

Отправление

Тот майский день начался как сотни других до него. Я проснулся с первыми лучами солнца, когда город ещё дремал под лёгкой дымкой утреннего тумана. В квартире пахло кофе и старыми книгами — мой неизменный утренний дуэт уже тридцать лет.

Подготовка

Я неторопливо собрал вещи:

Перепроверил список задач:

Всё как обычно. Ничего, что могло бы предвещать грядущие события.

Путь

На вокзале царила привычная суета. Люди спешили, носильщики катили тележки, раздавались гудки паровозов. Я занял место в вагоне, устроился у окна, наблюдая, как за стеклом медленно проплывают городские кварталы, сменяясь полями и перелесками.

Три дня пути прошли незаметно. Я читал, делал заметки, изредка заводил беседы с попутчиками. Поезд ритмично стучал колёсами, убаюкивая и одновременно настраивая на рабочий лад.

Прибытие

12 мая 1981 года, ближе к вечеру, поезд медленно вполз в Нижневартовск. Город встретил меня прохладным ветром с Оби и запахом свежей древесины — где‑то неподалёку велась стройка.

На перроне меня уже ждали. Трое сотрудников местной библиотеки — мужчина средних лет в строгом костюме, молодая женщина с пышной причёской и пожилой библиотекарь с внимательными глазами — приветливо улыбнулись, едва я спустился с подножки вагона.

— Добро пожаловать в Нижневартовск! — произнёс мужчина, протягивая руку. — Мы так рады, что вы согласились приехать. У нас столько работы, столько вопросов накопилось…

Женщина тут же подхватила мой чемодан:

— Давайте сразу отвезём вас в гостиницу. Номер уже забронирован, всё готово. А завтра начнём с осмотра фондов.

Пожилой библиотекарь молча кивнул, но его взгляд задержался на моём портфеле чуть дольше, чем требовалось. В тот момент мне показалось, будто он знает что‑то, чего не знаю я. Но мысль тут же растворилась в потоке приветственных слов и предложений помощи.

Первые впечатления

Пока мы ехали по городу, я жадно впитывал новые образы:

В гостинице меня разместили в тихом номере на втором этаже. Из окна открывался вид на небольшой сквер, где уже начинали цвести черёмухи. Воздух был напоён свежестью и ожиданием чего‑то нового.

Вечером, после скромного ужина в гостиничном кафе, я разложил на столе рабочие материалы. Всё выглядело привычно, буднично. Но где‑то в глубине души шевельнулось странное чувство — будто я стою на пороге чего‑то важного, неизведанного.

Я записал в блокнот: «Первый день в Нижневартовске. Встретили тепло. Завтра — начало работы». И, погасив лампу, уснул под мерный стук дождя по карнизу.

Тогда я ещё не знал, что эта командировка станет началом пути, который изменит всё.

Неожиданное приглашение

После нескольких напряжённых дней в библиотеке — инвентаризации, сверки каталогов, консультаций по реставрации — коллеги неожиданно предложили мне разгрузку: рыбалку.

— Вы ведь, насколько я понял, заядлый рыболов? — с улыбкой спросил Пётр Семёнович, заведующий отделом редких изданий. — У нас тут неподалёку есть чудное место — озеро «Голубое». Вода прозрачная, как стекло, рыбы — на любой вкус.

Я не смог отказаться. Рыбалка всегда была для меня не просто хобби — это был ритуал, способ очистить голову от лишних мыслей, прислушаться к тишине. К тому же перспектива провести день на природе после недель в пыльных залах казалась почти роскошью.

Утро отъезда

На следующее утро, едва рассвело, мы собрались у входа в библиотеку. В небольшой группе — пятеро: я, Пётр Семёнович, двое молодых сотрудников и водитель на УАЗе.

Машина — потрёпанный, но крепкий «УАЗ‑469» — ждала нас у входа в библиотеку. Её тёмно‑зелёный цвет сливался с утренним сумраком, а на капоте блестели капли росы.

Когда мы расселись, я заметил ещё одного пассажира — Владимира Ивановича Горбылина, местного жителя с настороженным взглядом. Он сидел молча, сжимая в руках старенький рюкзак, и время от времени поглядывал в окно.

Дорога в лес

УАЗ бодро покатил по городским улицам, а затем свернул на лесную дорогу. Колёса шуршали по гравию, ветви цеплялись за крышу, а воздух наполнялся запахом хвои и влажной земли.

Через какое‑то время Владимир Иванович тихо произнёс, не отрывая взгляда от мелькающих за окном деревьев:

— За последние месяцы в лесу пропало немало людей.

Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась скрытая тревога.

Я лишь усмехнулся:

— Это же лес. Ничего удивительного. У меня богатый опыт экспедиций — всё будет хорошо.

Пётр Семёнович кивнул, но его улыбка вышла натянутой. Остальные промолчали.

Поворотный момент

Примерно на середине пути УАЗ внезапно заглох. Двигатель чихнул, захрипел и умолк. Водитель, матюкнувшись, заглушил зажигание и вышел осмотреть мотор.

— Опять карбюратор, — вздохнул он, поднимая капот. — Чинить тут бесполезно. Предлагаю идти пешком. Можно срезать путь через лес — до озера всего пара километров напрямик.

Мы переглянулись. Время шло к полудню, солнце стояло высоко, и перспектива пешей прогулки не казалась угрожающей.

Собрали удочки, снасти, припасы. Владимир Иванович вдруг замер, всматриваясь в чащу. Его лицо побледнело.

— Я… я лучше вернусь к машине, — пробормотал он. — Ждать вас там.

Не дожидаясь возражений, он развернулся и быстро пошёл обратно по дороге. Мы с водителем переглянулись, но решили не задерживаться.

Путь через лес

Первые часы пути прошли спокойно. Лес шумел над головой, птицы перекликались в кронах, а под ногами пружинил мох. Мы шли по едва заметной тропе, время от времени сверяясь с компасом.

Но чем глубже мы заходили, тем тише становилось вокруг. Птицы смолкли. Ветер стих. Даже шаги звучали приглушённо, словно лес поглощал звуки.

Пётр Семёнович начал нервно оглядываться. Молодые сотрудники притихли. Я чувствовал, как в воздухе нарастает напряжение — незримое, но ощутимое, как статическое электричество перед грозой.

У озера

Когда мы наконец вышли к берегу, все невольно выдохнули с облегчением.

Озеро «Голубое» действительно оправдывало название. Вода была прозрачной, как хрусталь, а дно усыпано мелкой галькой. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, рисуя на поверхности причудливые узоры.

Рыбалка оказалась удачной. Уже через час в нашем ведре плескались несколько крупных окуней, а настроение заметно поднялось. Мы разложили покрывало, устроили небольшой перекус, смеялись над забавными случаями из библиотечной жизни.

Обратный путь

Но когда мы собрались в обратный путь, начало темнеть.

Небо затянуло серыми тучами. Воздух стал тяжелее, будто перед дождём. Мы торопливо собрали снасти и двинулись в сторону дороги.

Сначала всё шло нормально. Но через полчаса я понял: что‑то не так.

Тропа, по которой мы шли утром, исчезла. Деревья вокруг выглядели иначе — выше, гуще, их ветви сплетались над головой, закрывая небо.

— Где мы? — спросил один из молодых сотрудников, оглядываясь.

Никто не ответил.

И тогда я услышал шёпот.

Он шёл отовсюду — из‑за стволов, из‑под ног, из самой земли. Слов разобрать было нельзя, но в этом шёпоте звучало предупреждение.

Лес больше не был просто лесом. Он стал живым. И он не хотел нас отпускать.

Потерянные в пространстве

Тропинка, по которой мы шли, словно вела нас в иное измерение. Сначала я не придал этому значения — лес есть лес, в нём легко сбиться с пути. Но через час, когда знакомые ориентиры всё ещё не появлялись, я начал тревожиться.

Мы двигались цепочкой: впереди Пётр Семёнович, за ним двое молодых сотрудников, я — чуть позади, а водитель замыкал шествие. Время от времени кто‑то из нас выкрикивал: «Видите просеку?», «Узнаёте это дерево?», но ответы были неизменно отрицательными.

Странности леса

Компас в моей руке вёл себя необъяснимо. Стрелка вращалась, словно часы, не указывая ни на север, ни на юг. Я встряхнул прибор, проверил — всё исправно. Но стрелка продолжала крутиться, будто сама реальность вокруг нас потеряла ориентацию.

Меня охватило тревожное ощущение: за всё время пути мы не встретили ни одной птицы, ни одного зверя. Даже насекомых не было. Лес был мёртв — ни шороха, ни движения. Только наши шаги, звучавшие неестественно громко, и тяжёлое дыхание спутников.

Тишина давила на уши. Я вспомнил слова Владимира Ивановича: «За последние месяцы в лесу пропало немало людей». Тогда я отмахнулся от его тревоги, но теперь она казалась не просто обоснованной — пророческой.

Разделение

Вскоре водитель отстал. Я обернулся — он стоял, прислонившись к дереву, и тяжело дышал.

— Я… не могу идти дальше, — пробормотал он. — Что‑то не так с этим местом.

Пётр Семёнович хотел было вернуться к нему, но я остановил:

— Давайте не терять время. Мы выйдем к дороге, а потом вернёмся за ним.

Водитель кивнул, махнул рукой:

— Идите. Я посижу тут немного.

Мы двинулись дальше. Через несколько минут я оглянулся — его уже не было видно за стволами.

Осознание

Я шёл один, осознавая: это не обычный лес. Это место обладало своей волей, своей тайной. Деревья вокруг казались выше, гуще, их ветви сплетались над головой, создавая плотный навес, сквозь который почти не пробивался свет.

В памяти всплыли строки из старинного фолианта, хранившегося в библиотеке:

«Заблудший лес — место, питающееся страхом путников. Чем сильнее волнение, тем меньше шансов выйти. Лес не выпускает, пока страх живёт в душе. Лишь спокойствие и ясность ума способны разорвать его путы».

Испытание

Я остановился, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Воздух был холодным, с привкусом сырости и чего‑то древнего. Страх — вот что управляло этим пространством. Нужно было победить его.

«Спокойствие, — повторял я про себя. — Только спокойствие».

Я сосредоточился на дыхании: медленный вдох через нос, плавный выдох через рот. В голове проносились образы — дом, книги, знакомые улицы. Я цеплялся за них, как за якоря реальности.

Постепенно внутреннее напряжение отступило. Я вновь посмотрел на компас — стрелка замерла, указывая верное направление. Не на север, а вперёд, туда, где между деревьями пробивался слабый свет.

Выход

Шаг за шагом я шёл вперёд, чувствуя, как лес теряет власть над мной. Ветви больше не цеплялись за одежду, земля не проваливалась под ногами. Тишина осталась, но теперь она не давила — она была просто тишиной.

Через несколько часов я вышел на опушку. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона. Впереди простиралось поле, а за ним — дорога.

Но ни водителя, ни Владимира Ивановича больше не видел.

Возвращение

Стоя на обочине, я ждал. Ветер шевелил волосы, а в ушах всё ещё звучал шёпот леса. Спустя пару часов мимо проезжал грузовик. Водитель, крепкий мужчина с усталыми глазами, согласился подвезти меня до города.

— Заблудились? — спросил он, когда я забрался в кабину.

— Да, — ответил я. — Но один я. Остальные… остались там.

Он молча кивнул, будто это было обыденностью.

В гостинице я сразу связался с местными властями, сообщил о пропаже коллег. Поиски начались незамедлительно, но результатов не принесли. Лес молчал. Он не отдал своих пленников.

Итог

На следующий день я отправился домой. В поезде я открыл свой дневник и записал всё, что произошло. Эта история стала одной из самых загадочных в моей коллекции необъяснимых явлений.

Я перечитал строки из фолианта: «Лес не выпускает, пока страх живёт в душе». Теперь я знал — это не метафора.

И ещё я понял: иногда границы между мирами тоньше, чем кажется. И стоит лишь шагнуть не туда — и ты уже в другом измерении, где правила реальности не действуют.

А лес ждёт. Всегда ждёт.

Размышления

С тех пор минуло немало лет, но мысли о Заблудшем лесу не отпускают меня. Они возвращаются — то в полуночном бдении, то в случайном шорохе листвы, то в отблеске луны на водной глади. Я перечитываю свои записи, всматриваюсь в строки, словно пытаюсь разглядеть за ними ту самую грань, которую однажды переступил.

Поиски объяснений

Я погрузился в изучение всего, что могло пролить свет на природу того места:

Гипотезы

На основе собранного я выстроил несколько версий:

Что я понял о страхе

Главное открытие, которое я сделал для себя: страх — это ключ. Не в метафорическом смысле, а буквально.

Я вспомнил тот момент, когда остановился, закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Это было не просто успокоение — это был акт воли, отказ подчиняться правилам леса. И тогда он отступил.

Предостережение

Эта запись — не просто воспоминание. Это предостережение для тех, кто, как и я, любит исследовать неизведанное.

Помните:

Итог

Мир полон тайн, которые мы лишь начинаем постигать. Мы привыкли считать, что всё можно объяснить наукой, измерить приборами, разложить по полочкам. Но есть места, где эти правила не работают.

Заблудший лес стал для меня уроком. Он показал:

И всё же я не жалею о том, что туда пошёл. Потому что только столкнувшись с необъяснимым, мы можем понять: мы — лишь часть чего‑то большего. И это знание, пусть пугающее, делает нас мудрее.

Но если вы когда‑нибудь окажетесь у кромки леса, где деревья стоят слишком близко, а тишина кажется живой, — остановитесь. Прислушайтесь. И решите: стоит ли идти дальше?

Моя встреча с «Домом с шёпотом» (1978)

Как я оказался в усадьбе

В 1978 году я был командирован в г.Тверь,вскоре после приезда помимо основной деятельности ,я интересовался разными мистическими местами в этом городе, От местного населения услышал про заброшенную усадьбу в 40 км от Твери — место обходили стороной, называли «нехорошим». Одни говорили, что там «голоса мёртвых бродят», другие — что «дом сам людей заманивает». Любопытство пересилило предостережения, и на выходныхя отправился туда.

Первый час в доме

Я вошёл около 14:00. День был ясный, осенний. Дом производил странное впечатление: несмотря на запустение, в нём сохранялась какая‑то напряжённая тишина — будто он затаил дыхание.

Первые 30 минут ничего не происходило. Я осматривал комнаты, делал заметки. Затем…

Начало аномалий

1. Первый шёпот
Примерно в 14:40 я отчётливо услышал, как кто‑то произнёс моё имя — не громко, но очень чётко:

«[Моё имя], подойди…»

Голос шёл сразу отовсюду: из углов, из‑за дверей, даже, казалось, из‑под пола. Я обернулся — никого.

2. Эскалация
Через 10 минут шёпот стал многоголосым. Теперь звучало не только моё имя, но и обрывки фраз:

«Останься… Здесь тепло… Мы ждём…»

Голоса меняли тембр — то детские, то старческие, то совершенно безликие.

3. Физические проявления

Нарастание угрозы

К 15:30 ситуация резко ухудшилась:

В этот момент я осознал главную опасность: голоса не просто звучали — они вытягивали внимание, заставляя концентрироваться на них, теряя связь с реальностью.

Прозрение и побег

В момент паники я вспомнил рассказы о том, что зеркала и гладкие поверхности усиливают паранормальные явления. Решился на отчаянный шаг:

Эффект был мгновенным:

Не теряя ни секунды, я выбежал из дома. Оглянулся только у ворот — усадьба стояла тихая, будто и не было ничего.

Что я понял после

Важные выводы

С тех пор я больше не возвращался в ту усадьбу. Говорят, через год она частично обрушилась, но местные до сих пор обходят её стороной.

«Библиотека теней» (1993): мой опыт в подземелье Казани

Приглашение, которое изменило всё

В начале 1993 года я получил письмо от своего товарища профессора А. В. Лобанова — известного историка‑библиографа из г.Москвы. Он писал о находке в подвале старинной библиотеки в Казани:

«Обнаружены помещения, не отмеченные ни на одном плане. В воздухе — странное свечение. Есть основания полагать, что это не просто архив… Вы единственный, кому я могу доверить это исследование».

Меня привлекли две детали:

Через неделю я уже стоял у массивных дверей библиотеки, построенной в конце XVIII века.

Первые шаги в подземелье

Нас провели через лабиринт книжных хранилищ к потайной лестнице. Спуск занял минут десять — ступени уходили глубоко под землю. Внизу царил особый холод: не сырой, а сухой, будто воздух здесь не обновлялся веками.

Помещение оказалось круглым залом диаметром около 12 метров. Стены сплошь покрыты нишами с пергаментами и книгами в металлических футлярах. В центре — стол из тёмного дерева, покрытый слоем пыли.

Первые полчаса мы осматривали находки. Всё выглядело обычно — пока я не заметил:

Рождение теней

Около 16:40, когда я наклонился над столом, чтобы рассмотреть манускрипт, произошло первое явление:

Нарастание феномена

К 17:30 явления усилились:

В какой‑то момент одна из теней протянула «руку» к моей тетради. Я инстинктивно отшатнулся — и в тот же миг все фигуры рассыпались в пыль.

Прозрение и решение

Я осознал:

Ритуал умиротворения

Я достал из рюкзака копию средневекового манускрипта (оригинал находился в другом архиве). Это был трактат по натуральной философии, который я планировал изучить позже. Действуя по внутреннему побуждению, я:

«Это — память. Пусть она станет вашей».

Эффект

Почти мгновенно:

Профессор Лобанов, наблюдавший за происходящим, лишь прошептал: «Они приняли дар».

Что я узнал после

Последствия и выводы

Ключевые уроки:

Итог пути: размышления профессора о сверхъестественном

Я сижу в своём кабинете — в этом святилище книг, заметок и артефактов, собранных за десятилетия странствий. За окном медленно опускается вечер, отбрасывая длинные тени на стопки рукописей и древние фолианты. Часы отсчитывают последние минуты дня, а я… я подвожу итог.

Путь длиною в жизнь

Мне было двадцать три, когда я впервые столкнулся с тем, что наука не в силах объяснить. Это был едва уловимый шёпот в заброшенной часовне под Прагой — звук, который не имел источника, но проникал в самое сознание. Тогда я понял: мир гораздо сложнее, чем учат в университетах.

Следующие полвека я посвятил поискам. Я:

Каждый факт, каждая история, каждый необъяснимый феномен — всё складывалось в мозаику, которая так и не сложилась в цельную картину.

Что я узнал

После стольких лет могу сформулировать лишь несколько аксиом:

Разочарования и открытия

Были моменты, когда я готов был отказаться от поисков. Например:

Но были и озарения:

Мои инструменты

За годы я выработал собственный метод исследования:

Главный вывод

Самое важное, что я понял: мы — часть чего‑то большего. Человечество слишком долго считало себя центром мироздания, но истина в том, что мы лишь песчинки в океане неведомого.

Это не должно пугать. Это должно вдохновлять.

Потому что:

Последнее слово

Эта книга— моё завещание. Не в материальном смысле, а в интеллектуальном. Я оставляю его не наследникам, а тем, кто пойдёт следом.

Мои советы тем, кто решится продолжить путь:

Я смотрю на часы. Время почти истекло. За окном — ночь, полная шёпотов. Но я не боюсь. Я знаю: мир не только опасен, но и прекрасен.

И если где‑то там, в глубине неизведанного, есть ответы — я рад, что не узнал их все. Потому что именно вопросы делают нас людьми.

Именно вопросы заставляют нас идти вперёд.