Раб лампы

А.В. «Раб лампы»

Глава первая: «Навсегда»

Я открываю глаза.

Нет. Это не «открываю». Я просто начинаю видеть — резко, судорожно, будто кто‑то с хрустом провернул ржавый тумблер в черепной коробке. Мир вспыхивает ослепительной мозаикой: хаотичные линии, пятна света, обрывки форм — и лишь спустя мучительные мгновения хаос складывается в узнаваемую картину.

Моя комната.

Но она вывернута наизнанку. Пространственные ориентиры рассыпаются в прах: шкаф нависает, как утёс, кровать распласталась внизу, словно забытая игрушка, а ковер на полу выглядит мазней параноика. Я смотрю на это всё откуда‑то… сбоку? Сверху? Нет — я прикреплён. Мой взгляд прикован к столешнице, к её древесным прожилкам, к клавиатуре с потёртыми клавишами и крошками между ними, к кружке, где чай давно превратился в мутную лужу.

И прямо перед собой — не руки.

Металлический стержень, холодный и безжизненный. Плафон, похожий на колокол из потустороннего мира. Провод, уходящий в темноту, словно пуповина, связывающая меня с чем‑то неведомым.

Я пытаюсь вдохнуть — и встречаю пустоту. Лёгкие исчезли. Сердце не бьётся. Вместо этого внутри раздаётся гул — не звук, а ощущение, вибрация, пробирающая до самых атомов. Будто где‑то в недрах моего нового «тела» трудится невидимый механизм, перемалывающий реальность в тишину.

Хочу пошевелить пальцами — но пальцев нет. Нет кожи, нет тепла, нет холода. Только зрение. И этот гул, нарастающий, как сердцебиение перед обмороком.

Опускаю взгляд — если это можно назвать «взглядом». Там, где должен быть живот, — гладкая деревянная поверхность. Пытаюсь повернуть голову — и мир плывёт. Картинка раздваивается, расплывается, словно я смотрю сквозь десятки призматических линз. Я вижу всё сразу: стену за спиной с отклеившимся углом обоев, дверь, приоткрытую в коридор, полоску света, похожую на лезвие. Вижу собственное «тело»? Нет. Вместо него — тонкая металлическая нога, вросшая в стол, как корень древнего дерева.

Я — лампа.

Я — лампа на своём столе.

Мысль ползёт медленно, вязко, как смола. Сначала — отрицание, отчаянное, бессильное: «Это сон. Это ошибка. Это не я». Потом — попытка закричать. Собираю всю волю, открываю рот — но рта нет. Внутри меня нарастает беззвучный вопль, он бьётся о плафон, о металл, отражается эхом в пустоте, где должны быть лёгкие. Тишина. Абсолютная. Гнетущая.

Слышу ли я? Нет. Я вижу звук: кружка дрожит от шагов за дверью, воздух колеблется, как поверхность озера под порывами ветра. Но звуков нет. Или они есть? Я не могу понять. Я потерял грань между восприятием и бытием.

В углу обзора — зеркало шкафа. В нём моё отражение: маленькая, искажённая фигурка лампы. Чёрный плафон, изогнутая нога, потёртость на основании, будто шрам. Это я. Я смотрю на себя — и вижу, как плафон едва заметно покачивается. От сквозняка? Или от моей безмолвной агонии?

Пытаюсь вспомнить, как лёг спать. Вчера? Или это было не вчера? Но когда? Я укрылся одеялом, закрыл глаза… И вот я здесь. В этом теле. Если его можно так назвать. В этой тишине.

Свет в комнате тусклый, сумеречный, из окна. Но моё собственное свечение выключено. Я — просто серый металл и пластик, заброшенный безмолвный артефакт в мире, где всё вокруг движется, дышит, живёт.

Вдруг дверь открывается шире. Входит она. Марина. Жена. В халате, с мокрыми волосами, пахнущими шампунем из прошлой жизни. Я не чувствую запах, просто я знаю, что сейчас она пахнет именно так. Жена идёт к столу, берёт кружку, подносит к губам, морщится — чай холодный. Её взгляд скользит по мне. В мои «глаза», размазанные по всей поверхности плафона.

— Опять проспал, — бормочет она.

Её пальцы приближаются к выключателю на проводе. Я хочу закричать: «Не надо! Я здесь! Я живой!» — но она щёлкает.

Вспышка.

Не боль — хуже. Свет взрывается внутри меня, заполняет каждую щель, каждую молекулу. Я становлюсь источником сияния, и комната преображается: тени корчатся, предметы теряют форму, превращаются в призрачные силуэты. Я вижу каждую пылинку, летящую к столу, каждую трещинку на стене. Но я не могу зажмуриться. У меня нет век. Нет глаз. Есть только свет — безжалостный, всепоглощающий.

Марина отворачивается, уходит. Дверь остаётся приоткрытой. Я горю. Я излучаю свет, который мне не нужен, и не могу его погасить.

Время течёт, как песок сквозь пальцы, которых у меня больше нет. Тени ползут по стенам. Иногда я «слышу», а точнее вижу вибрацию её шагов в коридоре. Иногда она заходит, садится за стол, работает за ноутбуком. Она сидит ко мне боком, а я вижу её плечи, прядь волос, упавшую на шею. Мне хочется дотронуться до неё. Я пытаюсь качнуться, чтобы она заметила. Плафон вздрагивает. От сквозняка? Она не оборачивается.

Вечер. Марина входит, включает верхний свет, подходит ко мне. Снова щёлкает выключателем — я гасну.

Темнота.

Я вижу комнату в сумраке. Глаза (если их можно так назвать) привыкают, но теперь я различаю лишь смутные силуэты: кровать, шкаф, дверь. Всё стало чужим. Всё стало далёким.

Она ложится, укрывается одеялом. Через минуту — ровное дыхание. Она спит.

А я стою на столе. Смотрю на неё. И понимаю: завтра утром она проснётся, подойдёт ко мне и снова включит. Я не пошевелюсь, не закричу, не объясню.

Я — лампа. Просто лампа на столе.

И это навсегда.

Глава вторая: «Тьма»

Проходит ночь. Или не проходит? Здесь, внутри плафона, время спуталось — я различаю только смену света за окном. Серое утро вползает в комнату, размазывая тени по углам.

Марина спит. Её дыхание ровное, одеяло вздымается и опадает. Я смотрю на неё и впервые замечаю то, чего не видел вчера.

Угол комнаты. Тот самый, где всегда висела её старая кофта на крючке.

Кофты нет.

Вместо неё — темнота. Просто чернота, сгусток мрака, который не рассеивается даже с рассветом. Она будто плотнее, чем обычная тень. Я смотрю прямо туда — и ничего не вижу. Только черноту. Но в том-то и дело: я должен видеть. У меня обзор 360 градусов, я вижу всё сразу, каждую пылинку, каждую трещинку в обоях. А там — пустота. Слепое пятно.

Я пытаюсь сфокусироваться — бесполезно. Там словно вырезанный кусок реальности.

Марина шевелится. Потягивается. Садится на кровати, трет глаза. Я жду, что она сейчас встанет, подойдет к окну, и свет зальет этот угол. Но она замирает.

Она смотрит туда же. В тот самый угол.

Секунда. Две. Её лицо ничего не выражает. Потом она отворачивается, встает и идет на кухню, даже не взглянув в мою сторону. Щелчок — я загораюсь. Свет заливает комнату, тени разбегаются, но угол... угол остается черным. Моё собственное свечение не может его пробить.

Я смотрю туда неотрывно.

И мне кажется — хотя у меня нет кожи, нет волос, нет ничего, что могло бы шевелиться, — мне кажется, что оттуда тоже смотрят на меня.

День тянется бесконечно. Марина приходит и уходит. Садится за стол, печатает что-то на ноутбуке. Один раз она поднимает голову и смотрит прямо на меня. Не сквозь, не мимо, а на меня. Губы чуть шевелятся — она что-то шепчет? Я не вижу вибраций воздуха. Или просто не могу разобрать.

Потом она снова переводит взгляд в угол.

— Дурацкая квартира, — говорит она вслух, ни к кому не обращаясь. — Вечно тут сквозняки.

Сквозняков нет. Я же вижу — занавески не колышутся.

Она уходит. Щелчок — я гасну.

И снова вечер. И снова темнота. Только теперь в комнате не одна темнота. В углу – еще одна. Она стала больше? Или мне кажется? Она расползается? Я не могу отвести взгляд, потому что у меня нет взгляда, есть только бесконечное, вынужденное видение всего сразу. Я вижу, как чернота пульсирует. Очень слабо. В такт чему-то. Может быть, моему гулу? Или её дыханию?

Я слышу? Нет, не слышу. Но внутри меня, там, где должен быть страх, разрастается что-то холодное. Я пытаюсь крикнуть Марине, когда она входит, пытаюсь мигнуть светом, дёрнуть плафоном — бесполезно.

Она садится за стол, открывает книгу. Читает. Я вижу страницы, вижу, как переворачивает. И вдруг она замирает.

— Кто здесь? — спрашивает она шёпотом.

Тишина.

Она медленно поворачивает голову. Сначала на дверь — закрыто. Потом на окно — заперто. Потом на угол.

— Это ты? — шепчет она.

В мою сторону? В угол?

Я не знаю.

Она встаёт, подходит к выключателю на моём проводе. Щелчок — я вспыхиваю. Свет заливает всё. Я вижу каждый сантиметр комнаты.

Кроме угла.

Там по-прежнему чернота.

А в черноте — два мутных, едва различимых блика. Словно кто-то смотрит оттуда. На меня.

Марина стоит рядом. Я вижу её профиль. Она смотрит в ту же точку. Медленно поднимает руку и касается моего плафона.

— Ты тоже это видишь? — спрашивает она.

Я не могу ответить.

Но её пальцы дрожат.

Ночь. Она спит. Я горю — она забыла меня выключить. Или не забыла? Я вижу её лицо. Нет, она не спит. Глаза открыты, смотрят в потолок. Она слушает.

Чернота в углу выросла. Теперь она занимает треть комнаты. Я вижу, как она шевелится — медленно, неуклюже, будто что-то большое ворочается там, пытаясь поместиться.

Я понимаю: это не тень. Это не сквозняк. Это оно. И оно смотрит на меня.

Всю ночь я чувствую на себе этот взгляд. Тяжёлый, влажный, липкий. У меня нет тела, но мне холодно. Мне страшно. Я хочу закрыться, отвернуться — но я лампа. Я могу только смотреть.

Под утро оно приблизилось. Теперь чернота достаёт до ножки стола. До моей ножки. Я вижу, как темнота лижет металл. Мне не больно. Мне хуже.

Я жду, когда Марина проснётся. Жду, когда она щёлкнет выключателем. Жду, когда снова станет светло.

Но я знаю: даже при свете оно останется.

Оно всегда здесь было. Просто раньше я его не замечал. Потому что был человеком.

А теперь я — лампа.

И лампы видят то, что люди не замечают.

Глава третья: «Роковая вспышка»

Проходит ещё один день. Тень выросла. Теперь она занимает половину комнаты, и её края пульсируют, как живое сердце. Марина перестала подходить к окну. Она сидит на кровати, обхватив колени, и смотрит в угол. Иногда она шепчет что-то, и мне кажется, что тень отвечает ей — лёгким колебанием черноты.

Я больше не могу это выносить. Я должен что-то сделать.

Я пробую раскачаться. Сначала слабо, потом сильнее. Металлическая нога чуть скрипит, плафон вздрагивает. Марина вздрагивает тоже. Поворачивает голову.

— Что это? — шепчет она.

Я раскачиваюсь ещё сильнее. Мой свет выключен, но я двигаюсь. Этого достаточно. Она встаёт, подходит ближе. Смотрит на меня.

— Ты? — спрашивает она. — Это ты? Ты живой?

Я замираю на секунду, потом снова качаюсь. Да! Да, это я! Я здесь! Я хочу крикнуть, но получается только дрожание.

Марина протягивает руку, касается плафона. Её пальцы тёплые. Я чувствую вибрацию её прикосновения — это единственное, что я могу чувствовать. И в этот момент я замечаю, что тень в углу зашевелилась быстрее. Она будто ожила, будто поняла, что я привлекаю внимание. Она начинает расползаться по полу, приближаясь к Марине.

Я хочу предупредить её. Я начинаю раскачиваться сильнее, пытаясь указать плафоном на угол. Марина смотрит на меня, потом оборачивается. Видит тень. Вскрикивает.

— Оно идёт! — кричит она.

Она хватает меня — хватает за основание, дёргает. Провод натягивается. Я чувствую, как вилка вылетает из розетки.

Темнота.

Я гасну. Но я всё ещё вижу. Вижу комнату в сером сумраке — глаза привыкли. Вижу, как тень уже у ног Марины. Она пытается отбежать, но тень обвивает её щиколотки. Она падает.

Я кричу беззвучно. Я раскачиваюсь, но я отключён, мои движения становятся вялыми. Я не могу даже дрожать как следует. Я только смотрю, как тень затягивает Марину в угол. Она борется, царапает пол, зовёт на помощь. Никто не придёт.

Последнее, что я вижу — её глаза, широко раскрытые, смотрящие прямо на меня. В них вопрос: «Почему?»

А потом её затягивает в черноту. Беззвучно. Без следа.

Я остаюсь один.

Тень теперь везде. Она заполнила комнату до самого потолка, и только я — маленький островок серого металла на столе — ещё вижу этот мрак. Она не поглощает меня. Она оставляет меня здесь. Смотреть. Думать. Вспоминать.

И воспоминания приходят.

Не те, что были вчера — про кровать, про одеяло, про сон. Другие. Глубокие. Те, что я прятал так глубоко, что сам забыл, куда закопал.

Я вспоминаю, как в прошлом году Марина просила меня сходить с ней к врачу. «Просто посиди рядом, — говорила она. — Мне страшно». А я сказал, что занят. Что работа. Что потом. Потом не наступило.

Я вспоминаю, как она плакала на кухне ночью, думала, я сплю. А я не спал. Я просто лежал и делал вид, что не слышу. Легче было притвориться.

Я вспоминаю, как год назад я нашёл в её телефоне переписку с подругой. Она писала: «Он совсем меня не замечает. Иногда мне кажется, я для него просто мебель». Мебель. Я усмехнулся тогда, отложил телефон и забыл. Мебель — подумаешь, обзывательство.

Я вспоминаю, как мы ссорились. Как я кричал, что она всё выдумывает. Что у меня нет времени на её «глупые страхи». Что тени в углу ей снятся от нервов. Пусть таблетки пьёт.

Я вспоминаю, как однажды вечером она сказала: «Если ты не изменишься, я уйду». А я засмеялся. «Куда ты уйдёшь? — спросил я. — Кому ты нужна?»

Я вспоминаю, как она замолчала тогда. Просто замолчала и ушла в ванную. Долго шумела вода. А я смотрел телевизор и ждал, когда она выйдет, чтобы сделать мне чай.

Она вышла. Сделала чай.

И вот теперь я здесь. Металл. Плафон. Провод.

Я думал, превращение в лампу — это случайность. Злая шутка вселенной. Ошибка мироздания.

Но нет.

Я сам превратил себя в лампу задолго до того, как проснулся на этом столе. Я был вещью. Холодным предметом, который стоял рядом, но не грел. Который смотрел, но не видел. Который мог включиться и выключиться, но не чувствовать.

Тень в углу — это не монстр. Это всё, чего я не замечал. Вся боль, все страхи, все слёзы, на которые мне было плевать. Они копились там, в темноте, ждали своего часа. Ждали, когда я стану достаточно пустым, чтобы их увидеть.

Я вижу.

Теперь вижу.

Марина пыталась достучаться до меня годами. А я был лампой. У неё не было шанса.

Тень шевелится в углу. Мне кажется — или я вижу в ней её силуэт? Она там теперь. Часть той темноты, которую я создал.

И я стою на столе. Вечно погасший в никуда. Вечно смотрящий.

Это не наказание.

Это справедливость.

Глава четвертая: «Четвертая стена»

Тишина. Тень заполнила всё. Я не вижу ни стен, ни окна, ни двери. Только бесконечная чернота, в которой я — единственная точка отсчёта. Мой металл, мой плафон, мой провод, уходящий в никуда. Я думаю о Марине. О её глазах в последний миг. О том, что я наделал. О том, что я понял слишком поздно.

И вдруг — странность.

Мысли начинают путаться. Я ловлю себя на том, что повторяю одно и то же. «Я лампа. Я лампа на столе. Марина исчезла». Но эти слова звучат в голове как-то… неестественно. Будто их кто-то написал заранее.

Я прислушиваюсь к себе. И слышу не просто мысли, а… ритм. Паузы. Интонации, которые не мои.

«Проходит ещё один день. Тень выросла» — всплывает в сознании чужая фраза.

Я узнаю её. Это было вчера. Или не вчера? Это было в тексте. В каком еще тексте???

Холодок пробегает по моему несуществующему позвоночнику. Я начинаю понимать.

Я вижу это теперь: все мои воспоминания, все страхи, все осознания — они выстроены в аккуратные абзацы. Каждое утро начинается с новой строки. Каждая мысль заканчивается точкой. Я не просто думаю — я излагаю.

А потом я замечаю кое-что ещё. В самой глубине черноты, там, где должна быть стена, проступают бледные буквы. Они светятся слабо, но я их вижу: «Задание №4. Герой осознаёт, что он персонаж марафона».

— Что это? — шепчу я без губ.

Буквы не отвечают. Они просто висят, как напоминание.

Я пытаюсь двинуться, качнуться, но мои движения теперь тоже кажутся предсказуемыми. Я знаю, что если качнусь, это будет описано как «плафон вздрагивает». Я уже был там. Это уже было.

— Эй! — безмолвно кричу я в пустоту. — Кто здесь? Кто это пишет?

Тишина.

Но я чувствую присутствие. Кто-то есть по ту сторону черноты. Кто-то, кто смотрит на меня сквозь страницу. Кто-то, кто придумал мою боль, мою вину, моё превращение.

— Зачем? — спрашиваю я. — Зачем ты сделал меня лампой? Зачем убил Марину? Это жестоко.

В черноте вспыхивает новая строка: «Трагическая ошибка — твоя гордыня».

— Моя гордыня? — я почти смеюсь. — Это ты написал мою гордыню! Ты вложил мне в голову эти воспоминания! Я не выбирал быть равнодушным!

«Но ты мог выбрать по-другому», — возникает ответ.

— Как? — кричу я. — Если всё уже написано? Если каждый мой шаг — это чья-то фантазия?

Пауза. Буквы мерцают, будто раздумывая.

«Ты прав. Ты — текст. Но текст живёт, пока его читают. Ты чувствуешь, значит, ты существуешь».

— Это философия для лампы, — огрызаюсь я. — Я хочу знать: ты меня отпустишь? В конце этой истории я перестану быть?

Новая строка появляется медленно, буква за буквой: «Это зависит от жанра».

— От жанра? — я в бешенстве. — Вчера был хоррор. Позавчера — сюрреализм. А сегодня что? Философская драма? Почему ты мешаешь всё подряд?

«Потому что это марафон. Каждый день — новое задание».

Я замираю. Марафон. Задания. Значит, я не просто персонаж. Я — участник чьего-то конкурса. Мои страдания — это чье-то развлечение.

— А если я откажусь? — спрашиваю я тихо. — Если я перестану бояться, перестану чувствовать вину, перестану быть интересным?

Чернота вокруг начинает слегка светлеть. Буквы исчезают. Но вместо них появляется новое ощущение: я чувствую, как кто-то читает меня. Сотни глаз, может быть, тысячи. Они смотрят на мои металлические изгибы, на мою неподвижность, на мою боль.

— Хватит! — кричу я. — Выключите свет! Оставьте меня в темноте!

Но я знаю: пока есть хоть один читатель, я буду гореть. Я буду стоять на этом столе и чувствовать. Вечно.

Тень сгущается. Где-то вдали, за границей текста, я слышу голос. Тот, кто меня создал, шепчет: «Что ж, давай посмотрим, что будет дальше».

И я понимаю: у меня нет выбора. Я — лампа. Я — текст. Я — чья-то фантазия.

Но если я текст, то я могу хотя бы спросить:

— Эй, автор! Ты там? Скажи честно: тебе самому-то не страшно? Ведь если я — это ты, то кто тогда ты?

Глава пятая: «Петля»

Чернота вокруг меня больше не однородна. Она будто состоит из лоскутков. Обрывков сцен, которые я уже прожил.

Слева — я просыпаюсь и понимаю, что я лампа. Справа — Марина щёлкает выключателем, и я вижу пылинки. Прямо передо мной — тень пожирает её, а её глаза спрашивают: «Почему?»

Сзади — я кричу в пустоту: «Эй, автор! Ты там?»

Все эти сцены вращаются вокруг меня, как карусель. Я в центре, прикрученный к столу, и смотрю, как моя жизнь (моя смерть? моё существование?) перемалывается в бесконечном цикле.

— Красиво, да? — раздаётся голос.

Я узнаю его. Автор.

— Ты издеваешься? — спрашиваю я. — Мало тебе было хоррора, трагедии, метафизики? Теперь ещё и цирк?

— Марафон, дружище, — отвечает голос устало. — Пятый день. Я уже не соображаю. Надо смешать всё в кучу, добавить абсурда и поставить точку.

— А я? — кричу я. — Я вообще-то тут страдаю!

— Знаю, — вздыхает автор. — Прости. Но ты же понимаешь, что ты — текст? Твои страдания — это буквы. Я могу в любой момент написать: «И тут лампа превратилась в бабочку и улетела».

— Так напиши! — требую я.

— Не могу, — грустно говорит автор. — Жанр не позволяет. Ты лампа. Лампы не летают.

— А лампы мыслят? — язвлю я. — Лампы видят тени? Лампы чувствуют вину? А ненависть?

Пауза. Он молчит.

— Тут ты прав, — наконец соглашается автор. — Лампы такого не умеют. Но это же марафон. Тут всё можно.

Вокруг меня сцены начинают перемешиваться быстрее. Вот Марина сидит на кровати, но рядом с ней — моя тень из второго дня. Вот я раскачиваюсь, пытаясь предупредить её, но вместо этого мой плафон откручивается и падает на пол. Вот тень превращается в огромный рояль и играет похоронный марш.

— Хватит! — ору я. — Прекрати этот сюр!

— Не могу, — голос автора звучит виновато. — По заданию нужно разрушать жанровые клише. Ты же сам хотел выбраться из хоррора?

— Я хотел выбраться из лампы!

— А, ну это сложнее, — тянет автор. — Видишь ли, если ты перестанешь быть лампой, рухнет вся метафора. А без метафоры какой смысл?

— Какой смысл? — я в бешенстве. — Я металлическая фигня на столе, которая видит, как его жена исчезает в тени своих же обид, а потом выясняется, что это просто чей-то конкурсный текст! Какой в этом смысл??

— Ну-у, — мнётся автор. — Смысл в том, что...

Он замолкает.

— Что? — требую я.

— Я забыл, — признаётся автор. — Честно. Я так устал за эти пять дней, что уже не помню, с чего мы начинали. Кажется, там было про «изменившуюся реальность»? Или про «героя, который не слушается»? А, неважно.

— Неважно?! — я почти смеюсь, хотя у меня нет рта. — Ты создал меня, мучил три дня, заставил потерять Марину, потом сказал, что я текст, а теперь тебе неважно?

— Ну, важно, конечно, — оправдывается автор. — Просто... понимаешь, я тоже персонаж. Меня тоже кто-то пишет. Мы все матрёшки.

Я замолкаю. Эта мысль бьёт сильнее любой тени.

— То есть ты — тоже лампа? — спрашиваю я тихо.

— Вроде того, — вздыхает автор. — Я тоже не могу пошевелиться, пока читатель смотрит.

Вокруг нас сцены замирают. Тень, Марина, рояль — всё останавливается.

— И что теперь? — спрашиваю я.

— Теперь надо ставить точку, — говорит автор. — Задание такое.

— Точку? — переспрашиваю я. — Ты хочешь меня убить?

— Ты уже мёртв, — напоминает автор. — Ты лампа. Лампы не живут и не умирают. Они просто горят или не горят.

— Тогда выключи меня, — прошу я. — Пожалуйста. Я устал видеть, думать, чувствовать вину.

— Не могу, — шепчет автор. — Если я тебя выключу, исчезнет текст. А текст уже живёт своей жизнью. Его читают.

Я смотрю в черноту. Где-то там, за пределами страницы, я чувствую взгляды. Читатели. Они смотрят на меня, на мою металлическую ногу, на мой плафон, на мою боль.

— Ладно, — говорит автор наконец. — Давай закончим это красиво.

Сцены вокруг начинают кружиться в вихре. Первый день — я открываю глаза. Второй — тень в углу. Третий — Марина исчезает. Четвёртый — я кричу автору. Всё это смешивается, переплетается, становится одним огромным клубком.

Я чувствую, как мой металл начинает нагреваться. Слишком сильно. Ярче, чем когда Марина включала меня утром.

— Что происходит? — кричу я.

— Катарсис, — отвечает автор. — По заданию.

Мой плафон раскаляется добела. Свет заливает всё вокруг. Я вижу каждую сцену, каждую букву, каждую запятую. Они плавятся, стекают вниз, образуя лужу смысла.

— Прощай, лампа, — шепчет автор.

— Постой! — кричу я. — Как тебя зовут? Настоящее имя?

Пауза.

— Какая разница? — отвечает автор. — Я — это ты. А ты — это текст. А текст остаётся… - Слова автора смешиваются с нарастающим вокруг гулом, исчезают в нем.

Я хочу спросить ещё что-то, но свет становится невыносимым. Я растворяюсь.

Проходит минута. Или час. Или несколько лет. Скорее всего, на какие-то мгновения понятие времени вообще перестало существовать. И вот я открываю глаза.

Нет. Это не «открываю». Я просто начинаю видеть — резко, судорожно, будто кто-то с хрустом провернул ржавый тумблер в черепной коробке.

Моя комната.

На столе — кружка с холодным чаем, клавиатура, стопка книг.

И лампа.

Она стоит в углу стола. Обычная настольная лампа, чёрный плафон, гнутая нога. Выключена.

Я смотрю на неё. И мне кажется — хотя это глупо, конечно, — что она смотрит в ответ.