Рабдовирус

Надевая перчатки, врач добродушно, как разговаривают с маленькими детьми и собаками, произнёс:

– А ты у нас молодец. Хороший мальчик. Не укусишь?

Тот, к кому он обращался, не ответил. Но, похоже, уже о чём-то догадывался. Пациент понял, зачем его сюда привели. По телу вдруг словно прошёл ток. Он выгнулся, напрягся, ощетинился. Бегающий взгляд встретился с глазами врача, остановился. В глазах с красными прожилками мешалось непонимание, испуг и злость: «Зачем вы меня сюда привели?».

Врач первый отвёл глаза.

– Не волнуйтесь. Он у нас тихий, – отвечаю я. Держа сына за руку.

– Эт-то очень хорошо… – пробормотал доктор, пока медсестра готовила инструменты.

– Малыш. Успокойся. Больно не будет. Они тебе помогут, – пытаюсь я успокоить ребёнка, которого привез в незнакомое и пугающее для него место.

Он способен понимать интонации. Кладу руку ему на плечо. Вытянувшись во весь свой огромный рост, переводит взгляд с одного человека в кабинете на другого.

Впился в поручни медицинского многофункционального кресла, скрюченные пальцы побелели. Ладони покрыты шрамами и следами, в которых можно опознать свежие отметины от его же зубов. Несколько похожих шрамов белеют и на моей руке. Так что первый вопрос доктора отнюдь не праздный.

По лицу сына я понял, что ещё несколько секунд, и он оттолкнёт нас и бросится к выходу. Тогда мы его не удержим. Уже ясно, что укола поставить не даст. Мышцы напряжены, руки дергаются – игла сломается. Держу его так крепко, как могу. Фиксаторов в зубоврачебном кабинете не предусмотрено.

– Держите крепче! А то оборудование сломает! Сестра, маску!

…Вырубился мой ребёнок секунд через десять, после нескольких вдохов, до последнего пытаясь вырваться, выгибаясь всем телом, бешено извиваясь... Отпустил я его лишь когда он обмяк и провалился в некрепкий медикаментозный сон.

– Чёрт… Кажется, уже можно заняться зубами. Он у вас что, камни ест? И стоматит лечите. В следующий раз не возьмусь.

Дантист принялся за работу, бормоча, что подобного за свою практику не видел.

Я ожидал в соседней комнате, пил кофе. Был бы курящим, курил бы сейчас одну за другой. Операция заняла почти час.

Стоматологи не хотели браться за наш случай. Пришлось везти сына в другой город и платить в несколько раз больше, чем в нашей больнице. Всё прошло благополучно. Восемь пломб стоили как мой заработок за пару месяцев. Но я радовался, что всё позади. Мы долго готовились, сдали все возможные анализы… Тогда мы ещё не знали – есть нечто, что никакими анализами на тот момент не определялось.

Когда я увидел первые признаки? У сына – на втором году жизни. Мы с женой до последнего тешили себя надеждой, что это в пределах неких индивидуальных особенностей развития. И педиатры говорили то же самое. А когда реальность уже нельзя было игнорировать – они просто развели руками: «Ну, бывает и такое».

А если говорить про мир… я увидел признаки беды довольно поздно. Потому что, представьте себе, был самую малость занят. У меня была своя беда.

На сайте Reddit было много тем про особое родительство. Там встречались такие топики:

«Почему их так много? Почему их становится всё больше?».

«Моя жизнь похожа на ад. Хочется выйти в окно».

«Сегодня он опять покусал меня…».

«Совсем не реагирует на слова. Размазал фекалии по стене…».

«Постоянно жрёт и рычит, не замечает нас…».

«Родители других детей выгнали нас с детской площадки…».

То есть у меня и моих собратьев по несчастью хватало проблем. Поэтому я немножко упустил, что в мире творится нечто… что точно не было вызвано злоупотреблением парацетамолом.

Мне казалось, что в новостях ничего нового. Какие-то конфликты, какие-то угрозы политиков друг другу. Обычная фигня. Постоянно кто-то с кем-то дерётся. Таковы уж люди. Думаю, я упустил критический момент. Как и остальные, даже параноики, которые ждали ядерной войны или астероида.

В один из дней я увидел странного чувака. Он колотил по банкомату бутылкой после того, как не смог снять наличные. Прохожие пробовали его урезонить. Он начал бросаться на них с кулаками, а потом покусал попытавшегося скрутить его охранника. Буяна забрала полиция. Он отбивался как зверь, орал нечленораздельно и брызгал слюной.

«Очередной алкоголик. Или наркоман».

Одет парень был неряшливо, от него воняло. В общем-то, я и не таких видал. Тут нет никакой мистики. Опустившийся полубомж. Жалкое зрелище. Потом прочитал, что его отправили в психлечебницу.

Придя домой, включил телевизор. Судили убийцу, который зарезал сидевшую рядом женщину в поезде. И его показания тоже были каким-то бредом. Будто он у неё что-то попросил, а она не поделилась. Конченый псих. Но – чёрт возьми! – дикие случаи бывали и раньше. И вроде бы статистика по насилию не слишком изменилась в этом году… так долдонили дикторы с ТВ.

Я не врач. Но мой «особенный» опыт привёл к тому… что подозрения закрались тогда в мою голову (хотя я их и отогнал). Тот же пустой взгляд, нетвёрдая походка, глупая улыбка, безвольный подбородок, приоткрытый рот, ритмично трясущиеся руки… Бессвязная речь. И растерянность, будто он не до конца понимал, куда попал.

У нас в городе я видел несколько… затронутых. И это уже нельзя было объяснить известными диагнозами. Не детей, кто страдал с рождения, и не пожилых людей с деменцией и Альцгеймером.

А потом мне начало мерещиться это и на экранах. В разных странах и континентах. Телеведущие и звёзды, премьеры и парламентарии… Впрочем, там оно было выражено слабее. И всегда можно было подобрать удобное объяснение – возраст, нервы, переутомление, употребление веществ.

Умники в Интернете строили теории, что дело в гаджетах, нейросетях и других упрощающих жизнь технологиях. Но я уверен – многие из заболевших не пользовались или почти не пользовались подобными штуками.

В какой-то момент пологое снижение сменилось штопором. И это уже нельзя было скрывать.

Возбудителю успели дать название – «африканский лиссавирус» (от греческого слова lyssa «ярость, гнев, бешенство»), из семейства рабдовирусов. А сама болезнь чаще всего называлась африканское бешенство. Хотя, по мне, это глупое название – вроде бы африканское происхождение не было доказано. А большинство из тех, кого сразу поместили в стационары, были очень тихие. Совсем не бешеные. Если их постоянно кормить и не злить… В отличие от «водобоязни», этот возбудитель не убивал носителя. Они жили в одной и той же стадии месяцами.

Но проблема крылась не в тех, у кого тяжелая форма. Эти были на виду. А в тех, кого не успели диагностировать. Они могли казаться нормальными. Но если им померещится, что их в чём-то ущемили, они в секунду звереют. И их очень трудно урезонить словами.

Я не знаю, началось ли это, как обычно, с летучих мышей. Последнее, что я слышал из медицинских новостей, было незадолго до того, как дерьмо попало на вентилятор.

Лекарства нет, вакцины нет. «Покайтесь, ибо час пришёл!». Но это быстро ушло с первых страниц и заголовков… потому что вскоре в мире на время стало совсем весело. Я не следил за международной политикой, а там творились вещи не менее жуткие.

Думал, это будут обычные локальные конфликты, но вдруг вспыхнуло одновременно повсюду, а потом пандемия происходила уже под аккомпанемент ядерных взрывов и ковровых бомбардировок на всех материках. К сожалению, те, с лёгкой формой, не сразу разучились пользоваться высокотехнологичным оружием и другими опасными штуками, которые успела создать цивилизация.

Ну, а на улицах – даже там, где не было никаких сражений – взрывы немотивированного насилия, аварии, блэкауты, погромы и грабежи. И просто сотни тысяч, а потом и миллионов тихих идиотов, которые бременем легли на своих близких, а также на оставшуюся инфраструктуру. И на запасы продовольствия.

Да, обычно они тихие. Но их апатию сразу как ветром сдувает при виде еды. О, они могут быть очень сообразительны, когда надо до неё добраться. А если никакой рядом нет… да, некоторые из них могут сложить два и два. И понять – вы тоже еда.

Я видел на улицах десятки агрессивных дебилов с ружьями или топорами. И толпы тихих идиотов, у которых хватало ума шарить по полкам давно разграбленных магазинов. Деньги – это для них уже было слишком сложно.

В походах за едой с тележкой и сумкой (транспорт остановился очень быстро) – я научился таиться в тени и избегать их. Они глупые и часто производят много шума. Пыхтят и орут, ухают и ругаются, даже когда никого рядом нет. Первые дни я очень боялся быть укушенным. Мы все когда-то смотрели такие фильмы…

Но опасность не в тех, кто может впиться вам зубами в руку. Им достаточно дать хорошего пинка, а без толстой куртки и рабочих перчаток из дома теперь выйдет только дурак. Хуже те, кто уверены, что у них всё в порядке, только мир сломался, воды в кране почему-то больше нет, и продукты не привозят. Их IQ ниже 70 единиц не помешает им прострелить (или проломить) вам башку, чтобы забрать рюкзак, а потом отрубить ноги на холодец.

«Лёгкие» заражённые говорят, помнят прежнюю жизнь… но имеют уровень критичности и самосознания как у четырех-пятилетнего ребёнка. И агрессивность шимпанзе. При этом они доверчивы. Если твёрдо смотреть им в глаза и говорить строгим уверенным голосом, как дрессировщик с тигром, то можно даже разойтись мирно. Но надо не забывать, что перед вами опасный зверь, который бросится, если почувствует страх.

И вишенка на торте. Вирус распространяется не через укус. Точнее, не только… А как грипп. Стандартным воздушно-капельным путём. Вне организма споры довольно быстро погибают от ультрафиолета, а вот когда нет солнца, живут неделями на любых поверхностях. Мороз им тоже не страшен. Впрочем, это уже мало на что влияет. Умники писали, что к моменту, когда оно начало мутировать в опасную форму – зараза успела распространиться шире, чем герпес и токсоплазмоз. Началось это не вчера. И, если вы не живёте на полюсе или на необитаемом островке, то с вероятностью 99% инфицированы.

Кажется, что сейчас, к трехсотому дню, на улицах стало потише. Самые агрессивные друг друга уже поубивали. Нет единой картины болезни. Реакция каждого организма на вирус разная и непредсказуемая. А может, есть разные штаммы. Исследовать больше некому.

Я видел всякое – кому как повезёт… И тех, кто держался долго, но потом отупел за неделю до овоща. И тех, кто уже год находится в одном полуживотном состоянии, но везение и хитрость позволяют ему находить еду, не угореть у печки и не замерзнуть зимой. Просветлений не видел давно. Возможно, у человека просто не остается шансов дожить до относительного просветления, ведь за «тяжёлыми» некому ухаживать. А «лёгкие» друг к другу агрессивны и не умеют сотрудничать. Поэтому нового общества построить не могут. В этом есть и плюсы для нас, последних незараженных.

Я не знаю, абсолютный ли у меня иммунитет или только частичный.

Войны прекратились. Остались голод и зима. Точнее, зимы, которых впереди много.

Мы держимся. Без надежды, по инерции… но нам с женой и сыном не привыкать.

Я не знаю, является ли мой сын нулевым пациентом. Если да, то у меня и супруги были годы на то, чтобы в организме сформировались антитела.

А может, нулевой пациент – я? Это уже не важно. Никаких симптомов у себя не замечаю. Ярости нет. А моё отупение и усталость вызваны естественными причинами.

Видел других не заразившихся. В нашем городке таких человек пять. При встрече обмениваемся последними новостями и расходимся по своим укрытиям. У меня хватает ума не говорить, что я, похоже, столкнулся с вирусом ещё много лет назад. Могут неадекватно отреагировать.

Мы пытаемся помогать отупевшим. Всё-таки они люди. Однако нас хватает только на самых близких. Магазины вычищены, но кое-какие консервы и продукты длительного хранения остались на оптовых складах. Ночами баррикадируемся. Несмотря на заколоченные окна, не зажигаем свет. Не включаем генераторы и сидим, как мыши… Молимся. Атеисты погибли первыми.

Сын как будто понимает, что надо сидеть тихо. Смотрит в забитые досками окна с тревогой. Словно что-то чувствует. Но когда он шумный и беспокойный, мы вставляем ему кляп и связываем. Изредка даем транквилизаторы.

Ночь принадлежит этим созданиям. Уцелевшим с лёгкой формой. Они слишком тупы, чтобы выследить нас по следам, которые мы оставляем, когда ездим за продуктами. И проверять дома по порядку – для них сложно, как квантовая физика. Они не всегда помнят, что было вчера. Но не дай Бог выдать себя шумом или светом. Выломать дверь или окно они смогут, если захотят. Как и у сына, у них какое-то нарушение суточных ритмов. Днём они более вялые, долго спят, поэтому до полудня можно передвигаться по улицам без опаски. Но к вечеру голод выгоняет их на охоту. Всех собак они давно съели, все магазины обшарили. Но в домах ещё иногда что-то находят.

Скоро придётся перебираться за город. Здесь тупари не дают возделывать огород.

«Тяжёлые» вымерли. Кроме тех, о ком заботятся последние здоровые. Кто-то ещё надеется на их исцеление.

Вот и вся моя история. Я не ученый и не врач. Обычный работяга. Знаю не больше, чем те чуваки с Reddit.

Хочется закончить этот дневник какой-то умной мыслью.

Один из этих чуваков писал – лет за пять до войны и пандемии – что наш мозг не гарантирует нам способности к абстрактному мышлению. А тем более, способности к рациональному поведению.

«Зарождение и закрепление когнитивных способностей хомо сапиенс было случайностью, редкой удачной мутацией, которая сумела закрепиться благодаря коллективному труду ради выживания… Но, если какой-то фактор отрежет индивида от накопленного поколениями опыта – человек стремительно превратится обратно в обезьяну».

Вот так. Мы не ценили наш мозг. Использовали для думскроллинга, тик-тока и порнхаба. Для крысиных бегов ради барахла из рекламы. Для разборок за место повыше на пальме. И мироздание одним щелчком спустило нас обратно. На уровень наших ближайших родственников и предков.

Кстати. Стоматит, как и бешенство, иногда вызывается одним из рабдовирусов.