Работа

— Проклятый ветер! — Сделав шаг к стенке остановки в очередной попытке спрятаться от постоянно меняющего направление ветра, я обеими руками поднял воротник видавшей лучшие годы куртки.
— Скорее бы уж эта зима закончилась.— В животе заурчало от голода, и мысли сразу же перескочили от холода к другой проблеме:
— Черт! Ну хоть бы один заказ! Хоть самый маленький — лишь бы поесть по-человечески! — Весной и летом работы по моему основному профилю было много, и я работал по 12-14 часов в сутки, беря все заказы подряд. Работал на износ, чтобы, как медведь в лесу, «нагулять жирок» и прожить осень, зиму и начало весны — дотянуть до момента, когда самые богатые конторы начинали звать таких, как я, — промышленных альпинистов — чтобы привести свои небоскребы в порядок: помыть, подкрасить, подкрутить — в общем, сделать всё, что связано с высотными работами. Но это будет не раньше чем через две-три недели, а сейчас был самый трудный период — первые дни марта — то самое время, когда днём всё тает и течёт ручьями, а ночью замерзает, превращая улицы в каток, а я вынужден хвататься за любую работу.

В эту зиму мне повезло — я устроился ночным сторожем в небольшой промтоварный магазин на окраине города. Платили, конечно, копейки и мне едва-едва хватало, чтобы заплатить за съемную комнату в коммуналке да не умереть с голоду. Но с моей внешностью я был рад и такой работе. И именно поэтому оказался в восемь часов утра на этой остановке.

Докурив сигарету до фильтра, я щелчком пальцев отправил её в щель между стойкой и загнутым краем жестяной стенки остановки, проследив за её, едва видимым в утренних сумерках, полётом. Негромкий скрип неподалеку заставил поднять взгляд: у подъезда соседнего дома стоял черный седан представительского класса с открытой правой задней дверью, за которой стоял человек — видимо, водитель. Дверь подъезда открылась, и голова водителя качнулась вниз-вверх, словно этим кивком он поприветствовал кого-то. Через несколько секунд водитель аккуратно закрыл заднюю дверь, быстрым шагом обошёл машину и сел за руль. Едва слышно урча мотором автомобиль покатился вдоль дома. Проводив взглядом красные огни машины и нахмурившись от смутного ощущения чего-то неправильного, я повернулся обратно к дороге, чтобы тут же облегченно вздохнуть и выкинуть увиденное из головы: — Наконец-то! — к остановке подъезжал долгожданный автобус.

***

Дойдя до остановки на следующий день, я глянул время на стареньких отцовских часах и невесело хмыкнул — вчера я пришел сюда ровно в то же время — минута в минуту. Достав сигарету, я шагнул в угол остановки, прячась от ветра, и чиркнул зажигалкой. Медленно выдыхая дым очередной затяжки я поднял взгляд: вчерашний автомобиль снова стоял возле подъезда. Тихо щелкнул замок, водитель выбрался из машины, неторопливо обошёл её, распахнул заднюю дверь и, как и вчера, словно застыл на месте. Некоторое время ничего не происходило, и я принялся разглядывать видимый мне с этого края остановки салон автомобиля, выполненный в светлых, почти белых тонах.
— Мда, — я невесело усмехнулся , — Мне на такую всю жизнь работать!

Неожиданно дверь подъезда распахнулась будто её кто-то толкнул изнутри. И хотя никто не вышел, через несколько секунд дверь закрылась, притянутая своим доводчиком. Я почти уже отвел взгляд в сторону, когда заметил, что водитель кивнул, а затем белоснежное заднее сиденье прогнулось под надавившей на него тяжестью. Прогнулось точно так же, как если бы на него кто-то сел. Кто-то совершенно невидимый. Забыв о сигарете, я провожал взглядом огни удаляющегося автомобиля и лишь когда он скрылся за углом дома, тряхнул головой:
— Это что, блин, такое сейчас было?

***

В этот раз я не пошёл на остановку, а сразу занял позицию за углом дома — в четырех-пяти шагах от подъезда. Услышав шорох шин, я глянул на часы, убеждаясь, что они показывают то же самое время, что и вчера, дождался тихого скрипа двери подъезда и осторожно выглянул. Отсюда было видно намного лучше, чем с остановки, и я совершенно ясно увидел, что водитель приветственно кивнул, глядя на того, под чьим весом промялось сиденье автомобиля. Моя челюсть отвисла, а брови поползли вверх:
— Офигеть!
Закрыв дверь за своим пассажиром, водитель двинулся в обход машины, но, поравнявшись с багажником, он неожиданно застыл на месте, словно к чему-то прислушиваясь, а затем резко повернул голову в мою сторону. Встретившись с ним взглядом, я отпрянул за угол и непроизвольно вжался в стену. Несколько мгновений мне казалось, что моё сердце грохочет так, что его слышно не только мне, но и всей округе. Сделав глубокий вдох и для верности зажав рот рукой, я закрыл глаза и прислушался: тихий хруст льда замерзших за ночь мелких лужиц показался мне грохотом, сопровождающим приближающиеся шаги. Мои глаза распахнулись, а в голове вспыхнула только одна мысль:
— БЕГИ!

***

Несколько дней я ходил пугаясь собственной тени — всё время казалось, что кто-то поджидает меня за каждым углом. На работу и с работы я ездил другим маршрутом, до которого приходилось идти почти километр, но в этот раз, после ночной подработки не только сторожем, но и грузчиком, я был слишком уставшим, чтобы столько идти, и поэтому снова оказался на той остановке. Глянув на часы, я осторожно выглянул в щель между стенками остановки: черный автомобиль почти бесшумно подкатывал к своему месту, и я замер, не в силах отвести взгляд. Водитель, открыв заднюю дверь, как и в прошлые разы, встал за ней. Когда открылась дверь подъезда, он кивнул, затем замер на миг и вдруг снова кивнул и что-то сказал — словно ответил своему пассажиру. Он поднял взгляд и посмотрел на остановку так, словно мог видеть меня сквозь тонкую жестянку. Я невольно отпрянул назад, в то же время стараясь не упустить его из виду. Закрыв дверь за своим пассажиром, водитель обошёл автомобиль, остановился, повернулся в мою сторону и неожиданно громко позвал:
— Эй ты, на остановке! — При звуках его голоса моё сердце рухнуло куда-то вниз, волна адреналина вскипятила кровь, и я рванул со всех сил через дорогу — лишь бы оказаться подальше. Через миг совсем рядом раздался громкий шум и визг тормозов, мелькнуло что-то большое, загораживая дневной свет, чтобы спустя миг врезаться в меня.

***

Негромкий спокойный голос, раздавшийся совсем рядом, словно замкнул выключатель у меня в голове: неясные шумы и звуки сложились в понятные слова:
— Повезло парню, что водитель успел увести свою машину в сторону, и удар пришёлся по касательной. Иначе скорее всего был бы уже мёртв. А так — отделался парой сломанных ребер, синяками и, скорее всего, есть сотрясение, так что жить будет. Думаю, что скоро он придет в себя, так что, если хотите, можете подождать здесь.
— Да, спасибо, я подожду. — От этого голоса я непроизвольно вздрогнул и открыл глаза: я лежал на медицинской каталке в коридоре какой-то больницы, а рядом стояли два человека: врач, судя по одежде, и человек, из-за которого я здесь оказался — водитель невидимки. Врач ухмыльнулся:
— Ну вот, как по заказу! — Он наклонился ко мне: — Как себя чувствуете, молодой человек? Тошнит?
Я хотел помотать головой, но после первого же движения меня замутило так, что я тут же свесился с края каталки, выворачивая пустой желудок наизнанку.
— Понятно, можешь не отвечать.
Пока я сплевывал на пол остатки жгущей рот желчи и пытался справиться с плавающими в глазах радужными пятнами, рядом оказалась медсестра, и в моё плечо вонзилось жало шприца.
— Сейчас станет легче.
Врач и медсестра потянули меня под руки, помогая сесть.
— Только резких движений не делай, посиди спокойно.
Я прикрыл глаза и медленно кивнул:
— Угу.
— Как зовут тебя, помнишь?
Потратив несколько секунд на осознание ответа, я не без труда поймал ускользающую мысль:
— Илья. Фомин.
— Хорошо, Илья. Очень хорошо. Сколько тебе лет?
В этот раз было легче — нужные слова пришли почти сразу. Я открыл глаза и глянул на стоявших рядом:
— Двадцать два.
Врач выставил указательный палец:
— Следи за пальцем! — и начал водить им из стороны в сторону. Я попытался выполнить указание, но через несколько секунд понял, что каждое следующее движение даётся мне всё труднее и труднее, а тошнота снова подкатила к горлу, и снова закрыл глаза, пытаясь отдышаться.
— Что ж, точно имеется сотрясение. Я могу дать вам пару минут, затем мы должны отвезти его в отделение.
— Спасибо, доктор.

Голос врача, начавшего кому-то раздавать указания, отдалялся с каждой секундой, и у меня внутри всё сжалось от страха. Почти физически ощущая на себе взгляд стоящего рядом, я зажмурился ещё сильнее.
— Илья, не бойся, тебе ничего не угрожает, мы просто поговорим. Ты можешь открыть глаза?
От страха меня затрясло мелкой дрожью, но я всё же заставил глаза открыться и буквально выдавил слова сквозь спазм в горле:
— Кто вы? Что вам от меня надо?
— Пока просто поговорить.
— Пока? — я поднял взгляд, — А потом что?! Убьёте меня?! За что?! Я ничего не видел! — Горло снова сдавило, и голос сорвался на тихий хрип: — Ничего, слышите!
— Успокойся. Я задам тебе всего два вопроса и уйду. Но отвечать надо предельно честно. Договорились?
Собравшись с силами, я кивнул и прошептал:
— Да.
— Расскажи, пожалуйста, что ты видел?
Я помотал головой, заставив мир в глазах снова покрыться пятнами, а желудок сжаться, и выдохнул:
— Ничего! Совсем! Совсем-совсем ничего!
— Илья, мы с тобой вроде договорились: ты честно отвечаешь на два вопроса и я ухожу. Давай не будем всё усложнять. Еще раз: что ты видел?
Закрыв глаза, я несколько секунд помолчал, но поскольку убедительного вранья в голову никак не приходило, пришлось отвечать правду:
— Я не знаю, как это объяснить. Мне это вообще самому уже кажется бредом!
— И всё же попытайся.
Терпения ему, конечно, было не занимать — на протяжении всего разговора он был совершенно спокоен. Как ни странно, но это спокойствие начало передаваться и мне. А может, это наконец-то подействовал вколотый препарат. Так или иначе, трясти меня перестало, и я вдруг понял, что вместе с тряской ушёл и страх.
— Наверное, проще всего сказать, что я видел человека-невидимку. Точнее, самого человека я, конечно, не видел, а вот как он в машину вашу садился и сиденье под ним проминалось — видел. И мне это точно не показалось — я же три раза это видел.
Водитель задумался, молча глядя на меня, и мне снова стало не по себе. Я решил ускорить события:
— А какой второй вопрос?
Задумчиво глядя на меня, этот странный человек молчал, наверное, с минуту — я даже успел закрыть глаза, прогоняя тошноту, и вздрогнул, когда он заговорил снова:
— Сперва я должен объяснить тебе то, что ты видел. Точнее кого.
Я кивнул:
— Хорошо.
— В какой-то степени его можно назвать человеком-невидимкой, но всё же он не совсем человек, да и невидим не по своей воле. — Он перехватил мой удивлённый взгляд и поднял руку, останавливая:
— Вопросы потом! — Я осёкся и лишь кивнул.
— Я буду объяснять очень упрощённо, иначе это займет много времени, а доктор, — он кивнул в сторону врача, — уже и так косится на нас.
Он сделал секундную паузу, словно собираясь с мыслями:
— Считается, что душа хорошего человека попадает туда, где ей будет навечно хорошо, а душа плохого, наоборот, обречена на вечные муки. Разные религии по-разному называют эти места, но суть одна. Но как бы ни называли, всё это не так: нет рая и ада или их аналогов. Есть другой мир. Он живёт по иным физическим законам, поэтому для людей он невидим и неощутим, но он есть. И он здесь, вокруг нас. И то, что люди называют душой — суть любого живого существа, соответствующая физическим законам этого или того мира, а смерть — не что иное, как переход этой сути из одного состояния в другое, из этого мира — в тот. Смерть здесь — начало жизни там. Но бывает так, что переход не завершается, и душа застревает между мирами. Точнее, существует в обоих мирах одновременно. Ты, наверное, слышал легенды и сказки про духов, привидений и призраках.
Водитель взглянул на меня, я в ответ лишь молча кивнул, и он продолжил:
— Большинство застрявших душ не выдерживают своё бесплотное существование одновременно в двух реальностях, сходят с ума и исчезают окончательно в обоих мирах. Остаются единицы. Мой пассажир — один из них: он умер больше двухсот лет назад — был мелким лавочником, который разорился и спился до смерти. После смерти, застряв между мирами, он каким-то образом смог разделить своё восприятие реальностей и не сойти с ума. Он начал искать людей в обоих мирах, с которыми мог бы взаимодействовать. А около ста лет назад он занялся тем, что, скорее всего, займёт его очень надолго — он ищет то, что позволит создать способ взаимодействия обоих миров. Осознанного и управляемого взаимодействия. И я верю, что это возможно — ведь я сам результат его достижений в этом.
Не выдержав, я перебил его:
— Как это?
— Есть люди, которые способны как-либо воспринимать людей из того мира: кто-то слышит голоса умерших, кто-то, наоборот, их только видит, кто-то может и то и другое, но очень-очень слабо. Лично я с детства слышал мертвых. Редко и слабо, но этого хватило, чтобы мои родители испугались этого и сдали в психиатрическую больницу. Там он меня и нашёл. Это было сто двадцать два года назад.
Видя, что мои глаза округлились, он улыбнулся:
— Благодаря ему я стал не только лучше слышать, но и научился смутно видеть и даже чувствовать прикосновения мертвых, а заодно и перестал стареть. Он пытался мне объяснить почему так происходит, но я мало что понял да и не запомнил большую часть мудрёных слов, что он мне говорил. Мне и этого достаточно, чтобы верить в то, что он делает...
Водитель говорил что-то ещё, но я его уже не слушал. Я смотрел на человека словно сошедшего с картинок учебника по истории: густая шевелюра, переходящая в кудрявую бороду, рубашка-косоворотка, заправленная в простые холщовые штаны, подвязанные веревкой, и стоптанные лапти. Подойдя ближе, он легонько хлопнул своего водителя по плечу и густым басом попросил:
— Спасибо, Митяй, дальше я сам. — И тот, сбившись на полуслове, обернулся и замолчал. Мёртвый сел на край моей каталки и неожиданно широко улыбнулся:
— Меня Матвеем звать, а тебя?
Сглотнув, чтобы смочить враз пересохшее горло, я невольно улыбнулся в ответ:
— Илья.
Он кивнул, тряхнув кудрями:
— Хорошее имя. — И неожиданно спросил:
— А что, Илья, пойдешь ко мне работать? — И, видя мою растерянность, хохотнул:
— Да ты не боись! Не обижу!
В голове вихрем пронеслась вся моя жизнь: авария, унесшая родителей, но оставившая в этом мире семилетнего меня — переломанного, со шрамами, что кривыми молниями расчертили мне и тело, и лицо, но всё же живого; последующие три года с костылями и обучением ходить заново; дележка родительской квартиры и другого имущества дальними родственничками и переселением меня в детдом, где не было и дня без драки; постоянные поиски работы и постоянный страх оказаться без крыши над головой и еды; и самое главное, самое страшное — сильнейшее одиночество, грызущее изнутри до слёз в подушку...
Я заглянул в его смеющиеся голубые глаза и увидел в них больше жизни, чем у многих живых людей, и кивнул:
— Да, пойду.