Работаем с полудня до апокалипсиса

Тан

Во Внуково их доставила авиакомпания Pegasus Airlines, обычнейшим рейсом Стамбул — Москва. Они прилетели без багажа — родители и двое взрослых детей, все поразительно непохожие друг на друга.

Мать статная, осанистая, со скандальными складками вокруг губ и цепким, приметливым взглядом. Её синее платье, длинное, в пол, никак не хочет гармонировать с хозяйкой и кажется снятым с какой-то другой женщины.

Разумеется, в качестве трофея.

Отец — крупный мужчина лет пятидесяти в тесноватых джинсах и кожаной куртке, впечатывает каждый шаг с силой, словно всякий раз рассчитывает, что пол окажется чуть ниже. Мутновато-горячечным взглядом смотрит вокруг и прижимает руку к нагрудному карману куртки, в котором что-то копошится.

Его сын всё коситяся на этот карман и мимовольно подбирается, точно готовится к прыжку.

Дочь — невероятно худая девица лет тридцати, так туго затянутая в леггинсы и плотную майку, что можно пересчитать все её позвонки. И рёбра, даже на груди. Волосы — буйство разноцветных афрокосичек, брови широкие и почти бесцветные, глаза большие, чёрные, чуточку раскосые. Высокие скулы, впалые щёки, крупный бледный рот — лицо голодное и при том отмеченное печатью сложноуловимой утончённости. Безостановочно вертя головой, девушка колет презрительным взглядом других женщин, людских и морянских, и придушенно-свистяще шепчет: «Корова! Ещё одна корова!». Тёплая куртка, подготовленная для ноябрьской Москвы, обвязана рукавами вокруг лямки объёмного рюкзака, который худосочная девица несёт с удивительной лёгкостью и на который всё время натыкается её брат.

Наконец он молча сдёргивает лямку с плеча сестры, и та с ойканьем крутанувшись вокруг собственной оси, недовольно восклицеет «Ну Та-ан!». Брат суёт ей рюкзак со спокойным «В руках неси, ага».

Тан не походит ни на мать, ни на отца, ни на старшую сестру. Длинный каскад красно-рыжих волос, кожа не то загорелая, не то смугловатая, какой не бывает у рыжих. Лицо притягательно бесшабашной весёлостью в красивых чертах и неясной угрозой — не злость, не агрессия, но неуловимая тревожащая мощь. В мочке левого уха две серёжки — коготки-гвоздики. В пластичности движений, которой нет у остального семейства, сквозит сдерживаемый напор, энергичность, полнота жизни.

Мать семейства всё зыркает вокруг, точно примеряясь, с чего б затеять свару, а потом вдруг неожиданно ловко цапает паспорт из кармана мужчины, которого несёт мимо толпа. За ним в кильватере тащится женщина с недовольно поджатыми губами. Они ничего не замечают. Мать семейства ухмыляется и вырывает из чужого паспорта первую страницу.

Громко хихикает её дочь, наклоняет голову — буйство разноцветных афрокосичек, возитя в поисках смартфона. Одобрительно гыгыкает отец семейства, скребёт затылок длинными ногтями с траурными «улыбками», в последний раз быстро оглядывается вокруг и вытаскивает из нагрудного кармана взъерошенного крысёнка в мокнущих язвочках.

— Па-ап, — простонал сын.

Тот осклабился.

— Чего ещё «пап»? Ты своё дело делай, сучёныш.

И бросил крысёнка на пол.

Рыжий вмиг перелепился лицом: ушла живость и бесшабашность, осталась сосредоточенность и… какая-то неумолимость. С рысьим проворством Тан скользнул меж людей — вправо, вперёд, ещё вправо, не глядя вниз, но двигаясь, как по нитке — и со звучным хрустом впечатал голову крысёнка в пол. На миг остановился, вызвав недовольное цоканье идущих позади, сбивая крысиные мозги с подошвы милитари-ботинка. Отец сумрачно зыркнул на сына, а тот вызывающе прищурил глаза — не понять, то ли серые, то ли сиреневые, и отвесил короткий издевательский поклон.

— Сделал.

Поток пассажиров замедлялся, растекался к стойкам паспортного контроля с указателем «Люди и моряне».

— Куда ты дел паспорт? — нёсся-метался над головами женский голос. — Почему ты вечно…

— Да хорош мне мозг сверлить! — взрыкнул мужской. — Он в кармане был!

— В кармане, ага!..

Мать семейства слушала, как вскипает свара, и довольно щурилась.