Рабы не МЫ

Облака нехотя плыли на север. Солнце освещало небесный свод. Его лучи ловко проникали в проталины облаков и согревали еще холодную весеннюю землю. Птицы радостно щебетали, прячась в кронах деревьев смешанного леса. Где-то вдалеке дятел упрямо колотил твердый ствол сосны. Звонкий звук ударов разносился по опушке и, в конце концов, разбудил Алексея.

Худосочный девятнадцатилетний паренек нехотя открыл глаза. Красные молнии пронизывали белки, особенно видневшиеся на фоне синих кругов под нижними веками. Он с трудом приподнялся, опираясь на руки, и сел.

Ветер зашелестел молочными, совсем юными, листьями. Запах мокрого, от утренней росы, леса и свежей смолы, от рубленных накануне деревьев, разнесся по округе. Алексей с наслаждением втянул его в легкие и, на секунду, задержал дыхание, не желая выпускать наружу.

– Че в такую рань вскочил? – услышал он недовольный хриплый голос второго номера.

– Да-а-а… – протянул Алексей, с сожалением выдохнув, - дятел разбудил, – тихонько закончил он, потирая усталые глаза.

Кондратий демонстративно отвернулся к сырой стене окопа. Сунув руку под вещмешок, что служил подушкой, и натянул на седеющую голову шинель. Несколько секунд молчал. Не выдержав, воскликнул, намеренно повысив голос:

– Дятел! – сокрушался он, разговаривая сам с собой. – Ишь ты дятел! Пулемет стрекочет, яки химера, ему хоть бы хны, а тут дятел.

Алексей не ответил, продолжал глубоко вдыхать, словно пытался надышаться. После долгих и кровопролитных боев, когда въедливый запах гари, пороха и смерти пропитывал человека и окружающий мир до костей, свежий весенний воздух казался сказкой.

– Ну, че пыхтишь-то як паровоз?! – Кондратий сбросил шинель с головы и уставил свои большие карие глаза, обрамлённые возрастными морщинами, на смуглое лицо первого номера. – Поспишь тут с тобой! – он резко поднялся, подогнул под себя, обмотанные грязными портянками, ноги и полез в карман гимнастерки. – А радостный че? – второй номер снисходительно смягчил тон.

– Эх, – с досадой начал Алексей, – не видишь, что ли? Весна… – отрешенно и все также тихо закончил парень.

Второй номер скорчил гримасу и закурив папиросу, пренебрежительно передразнил Алексея:

– Весна, – он покачал головой. – Вот ежели нам харчей каких подвезут, то ясно повод радоваться. А тут че? – Кондратий усмехнулся и махнул рукой. – Тьфу! Свалился же на мою голову, мечтатель хренов.

Тесный окоп, в котором еще ночью оборонялись немецкие пулеметчики, медленно наполнялся въедливым папиросным дымом. Кондратий знал, что табак неприятен первому, но намерено выдыхал серые клубы в его сторону.

– Нарочно что ли? – Алексей с упреком посмотрел на сорокалетнего мужчину.

– Че нарочно-то? – второй сделал удивленное лицо и глупо заулыбался. – Як ты про папироску, так, – он развел руками, – то не моя вина. Вона гляди, ветер поутих, – Кондратий задрал руку к небу, крепко прижав окурок папиросы губами.

Первый только помотал головой и принялся осматривать «максим» укрытый за бруствером окопа. Бруствер свежий, Алексей насыпал его ночью, когда выдавили немцев с позиции и поступил приказ закрепиться.

– Ленту новую приготовь, – не глядя на Кондратия, сказал первый, щелкнув затвором.

– У меня ужо все готово! – он похлопал по ящику, что стоял у ног. – Ты бы лучше сбегал к лейтенанту, узнал про харчи, а?

Словно услышав призывы Кондратия, послышался шорох в соседнем окопе. Через несколько секунд, через край перегнулся широкоплечий мужчина с перебинтованной головой. У правого виска на белой поверхности перевязочного материала виднелось красное пятно.

– Проснулись? – бодро начал офицер с двумя квадратами на петлицах шинели. – Это вы молодцы вчера, хорошо повоевали.

– Благодарствуем! – улыбнувшись, ответил Кондратий и протянул лейтенанту папироску. Тот взял ее и подкурил от заботливо подставленной спички второго номера.

– Фрицы не могли что ли ходы сообщения вырыть?! – сокрушался лейтенант, крепко затянувшись. – Стоило заняться этим сразу, да уж больно люди вымотались. – сказал он, глядя в землю, словно оправдывался. – А теперь уже и не придется, – дым столбом повалил из носа.

– Наступление? – Алексей оторвался, наконец, от пулемета и повернулся.

– Батальону приказано пересечь поле и поддержать соседей, – угрюмо сообщил лейтенант. – Все бы ничего, да на нашем направлении два дзота, аккурат для взвода задачка. Придется брать.

– Во-о-озьме-е-ем, – махнул рукой Кондратий. – Тащ лейтенант, харчи ждем. Чай не железные, подкрепиться надо бы.

– Тылы опять, – командир виновато опустил глаза. – Тут уж, соколики, своими силами, – он сообщил боевую обстановку на участке и разъяснил предстоящую задачу. Несколько раз проклянул немцев за отсутствие траншей и, перегнувшись через край окопа, пополз дальше.

Кондратий, бормоча что-то под нос, подтянул к себе вещмешок. Привычным движением вытянул из него банку тушенки и краюху хлеба. Разломил хлеб на две части, и, оценив равность долей, кусочек поменьше отложил Алексею. После достал нож и вскрыл банку.

– Надо ж было отдать три консервы тому калеке, – упрекнул Алексея Кондратий, вспомнив, как позавчера первый отдал свой сухой паек леснику.

– Как не отдать-то? Он же один совсем, голодный.

– Голодный – холодный, – передразнил первого второй. – Самим жрать нечего, – буркнул мужчина, закинув большой кусок мяса лезвием ножа в рот, – а тут еще кормить всех подряд. Пущай бы шел к людям, а то сидит в лесной избушке.

– Не дойдет он, видел же с ногой беда, – спокойно отвечал Алексей, жуя твердый хлеб.

– А нам че? С голоду пухнуть теперь? Чай немец побежит и марш кило́метров на сорок. От тогда запоешь, – Кондратий подцепил кусок мяса и глянул в банку. Немного посомневавшись, он вытянул еще один и с сожалением протянул ее Алексею.

– А штиблеты новехонькие на кой Захару вручил? – не унимался он.

– Его совсем плохи. Каши просили, – оправдывался первый, с наслаждением жуя мясо.

– Да тебе-то на кой эти проблемы видеть? Пущай с фрицев снимает, ему бегать, не тебе.

Второй закурил, отклонившись на сырую стену окопа, и внимательно разглядывал Алексея. Парень как парень, ничего особенного, думал Кондратий. Слабехонький вроде, а «максимку» таскает як конь. Щегол совсем, а смелости в бою на семерых хватить. А главное – все людя́м, до последней крошки людя́м отдаст.

– Небось, в партии вашей себя любить отучают? – наконец, не выдержал второй.

Алексей удивленно посмотрел на него, оторвавшись от банки.

– Как это отучают? – он отложил еду в сторону. – Наоборот учат, воспитывают.

– Это чему же там тебя воспитали? Як помереть скорее? – Съязвил второй.

– Как человеком быть, – нисколько не смутившись, отрезал Алексей.

– Каким таким человеком? – Кондратий, недоумевая, выпучил глаза. – Чай брешешь мне тут, зубы заговариваешь.

– Настоящим! – Алексей гордо задрал подбородок. – Вот ты всегда себе, что полегче ищешь, потеплее, посытнее. Только вот человек – выше этого.

– Че это выше? Жрать всегда надобно.

– Жрать… – первый опустил глаза, – жрать и свинья умеет. А вот человек существо социальное, умеющее творить и свободное от животных потребностей.

– Як это? – Кондратий вопросительно наклонил голову, и нахмурил брови, словно пытался заставить мозг лучше работать.

– А так. Настоящий человек – это тот, кто ставит общее благо над частным, для которого совесть не пустой звук. Хочешь знать, каких людей воспитывает партия? – заводился Алексей. – А ты вспомни Павку Корчагина, читал «Как закалялась сталь»? – он махнул рукой. – Сейчас, – первый достал из вещмешка замусоленную красную книгу с потрепанными краями. – На, вот, прочти как-нибудь, – Алексей аккуратно положил ее к ногам Кондратия.

– Да на кой мне книга, я грамоте не ученый, – повертел ее в руках второй. – Ты давай по делу.

– Целеустремленность, мужество, сострадание и самоотверженность! Вот качества настоящего человека! – взорвался Алексей. – Такому человеку чужды расовые и национальные предрассудки. Он чувствует ответственность и связь каждого человека с коллективом. Стремиться развиваться и всегда идет вперед… – он говорил так громко и быстро, что у него перехватило дыхание. – И, несомненно, – после небольшой паузы продолжил первый, – не щадя своих сил готов защищать социалистическое Отечество и многонациональный народ. Защищать и помогать каждому, хоть нерадивому солдату, у которого прохудились сапоги, хоть калеке, что скоро помрет. Вот настоящий… советский человек.

Кондратий, не торопясь, затушил окурок папиросы о стенку окопа и принялся натягивать сапоги. Алексей немного подождал и, поняв, что разговор окончен, снова принялся за еду. Вымазав остатками хлеба края банки, он откинул плащ-палатку, на которой сидел, отрыл лопаткой яму и закопал мусор.

Пулеметчики стали готовиться к бою. По штату пулеметный расчет состоял из трех-пяти человек, но Алексей и Кондратий уже седьмой день воевали вдвоем. Немцы, хорошо осознавали значение станковых пулеметов, поэтому их уничтожение являлось первостепенной задачей. Так случилось и неделю назад.

При форсировании небольшой реки, что носила смешное название «Крошка», батальон выбил немцев с берега и закрепился на кромке леса. Пулеметный расчет занял позицию у громадного поваленного дуба и поддерживал наступающую пехоту плотным огнем. Фрицы смогли остановить наступление и предпринять контратаку, планируя сбросить советских солдат в реку.

Командовавший расчетом младший сержант Будко, отлично ориентировался в бою, и умело руководил действиями подчиненных. Алексею нравился этот «хыкающий» веселый парень со светлым пышным чубом на лбу. В этот день он сидел, справа от Алексея, и наводил стрельбу по наступающим немцам, на глаз определяя расстояние. «Ну, шо, хады, доихрались!» – усмехаясь, восторженно приговаривал он, когда пулеметная очередь заставляла немцев залечь.

Алексей, давя на спусковой рычаг, видел, как горячий свинцовый дождь смертельными поцелуями осыпает противника. Тела убитых и раненных падали в молодую траву, заливая ее липкой кровью. Он стрелял без сожаления. Освобождая село за селом, город за городом, советский солдат видел только смерть, боль и отчаяние. Отступая, фашисты разрушали и выжигали все, что могло сгореть. Сотни тысяч тел растерзанных и убитых жителей, оставшихся на оккупированных территориях, застревали в памяти, словно их выжгли каленым железом. Клеймо, которое навечно должно остаться в сознании.

Каждое название освобожденного лагеря военнопленных, где изможденные, обтянутые кожей скелеты, покрывали землю ковром, с точностью помнил каждый, кто входил в него. Это произошло прошлой зимой, тогда Алексей, одним из первых, ворвался в спешно покинутый фрицами лагерь. Он шагал по ледяному, скользкому и ужасно неровному покрову. Не сразу пришло осознание того, что ледяные бугорки под ногами – это части человеческих тел. А когда эти мысли настигли, боль и страх истерзали душу. Ему хотелось рыдать, упасть на колени и, сдирая ногти с онемевших от ужаса пальцев, копать. Копать, чтобы избавить мертвых от фашистского плена… скорее… скорее унести их отсюда! Положить в родную землю, которая принесет долгожданный покой.

Тогда он, без сна и отдыха, носил на руках заросших, покрытых вшами живых мертвецов. Бережно укладывал их в санитарные машины. Алексей не боялся заразиться тифом, что свирепствовал в таких местах, не боялся подцепить паразитов. Он видел перед собой измученных, но все еще живых людей, которым он может помочь, которым обязан помочь.

Никакой приказ не мог оправдать такие зверства. Убивая фашистов, Алексей знал, что воюет не с людьми, а с той страшной нацисткой заразой, чумой, что поразила умы человечества. Чумой, которая вытравливала любое сожаление и сострадание. Заразой, которая главным своим долгом считала уничтожение идей интернационализма, всеобщего равенства и братства. Не брезгуя самыми изощренными зверствами для исполнения своей цели, она смаковала и извлекала пользу из миллионов замученных и убитый людей.

Немцы, сначала застигнутые врасплох пулеметным ливнем, опомнились и скорректировали минометный огонь. Алексей слышал разрывы мин перед своей позицией, чувствовал, как куски земли, вырванные из вековой почвы, осыпали тяжелый древесный ствол и барабанили по каске. Неожиданный удар в правое плечо откинул его от пулемета. В ушах звенело, словно кто-то колотил дубиной по холодному металлу, защищавшему голову.

Сознание помутилось. Звонкий, невыносимый писк, сменился гнетущей тишиной. Алексей с трудом поднял голову и огляделся. Младший сержант Будко лежал на боку, неестественно раскинув ноги. Его голубые глаза смотрели на Алексея, но холодным, безжизненным взглядом. Тыльную часть каски Будко пробил осколок мины.

Кондратий, также оглушенный взрывом, ошалело крутил головой по сторонам. Лежа на левом боку, он лихорадочно загребал рукой, цепляясь пальцами за траву, в попытках скорее уползти от смертельной опасности. Алексей кричал ему, чтобы тот подносил патроны, снаряжал ленту, но сам не слышал собственного голоса. Голова кружилась, а правую руку сковывала боль. Осколок прошел по касательной, разрезав кожу. Собрав последние силы и закусив до крови нижнюю губу, он вскочил к «максиму».

Немцы сбросили со счетов пулеметную точку и успешно наступали. Внезапный огонь из пулемета, бившего в упор, посеял панику. Противник кинулся бежать, оставляя раненных и убитых. Алексей стрелял им вслед. Лента закончилась, а он продолжал давить на спусковой рычаг, пока не потерял сознание.

Лейтенант ходатайствовал перед командованием о представлении красноармейца Алексея Солдатова к Ордену Красной Звезды. Кондратия к награде не представили, но и не осуждали. При контузии, хоть и легкой, взять себя в руки сможет не каждый.

Пулеметчики редко держались более двух – трех боев. Как правило, или убит или ранен. Третьего не дано. Потери всегда большие. Личный состав пулеметных расчётов сменялся часто и многократно. На удивление Кондратий и Алексей держались за свой «максим» на протяжении трех месяцев, провожая сменявшихся товарищей в последний путь или на койку в госпиталь. Были, конечно, те, кто воевал с сорок первого и продолжал оставаться в строю, но даже они не смели тешить себя иллюзиями, что в следующем бою, смерть снова пройдет мимо. Каждый осознавал, что старуха с косой всегда стоит за плечами, занеся острое, как бритва, холодное лезвие. А вот промахнется она или «вжих» и голова с плеч, никто не знал.

Погода совсем разгулялась. Солнце припекало, давая новую жизнь молодым цветам. Из-за жары шинели надевать не стали. Алексей сделал из нее скатку и закрепил на вещмешке. Под вещмешок повесил сумку с противогазом, а сверху пристроил новенький ППШ. Кондратий повторил ровно те же манипуляции, натянул каску и сполз на дно окопа с папиросой в зубах, ожидая команды.

После массированной артподготовки, пехота наступала стремительно, почти не встречая сопротивления на пути. Первую полосу обороны батальон прошел без потерь. Стычки с недобитым и контуженным противником происходили, но это не сказалось на темпе наступления. Закаленные в боях красноармейцы, ворвались во вражеские траншеи и, зачистив их, устремились дальше.

Мало радости от такого успеха испытывал расчет. Тащить за собой тяжелый и громоздкий пулемет – не легкая задача. Готовый к бою, «максим» весил не много не мало, а шестьдесят пять килограмм. При быстром продвижении подразделения, обескровленный пулеметный расчет безнадежно отставал.

Алексей, стиснув зубы, пыхтел, но настырно тащил за собой станок со стволом пулемета, пригибаясь к земле. Спину ломило от тяжести снаряжения и неудобной позы, каска постоянно сползала на глаза, но остановиться и передохнуть нельзя. Впереди шел бой и товарищам нужна огневая поддержка. Кондратий чувствовал себя не лучше. Помимо трех коробок с пулеметными лентами, ему приходилось нести тяжелый деревянный ящик с патронами.

– Лешка! – вдруг закричал Кондратий, не поспевая за первым. – Куда рванул, дурень ты этакий?!

– Там… – задыхался Солдатов. – Слышишь?! Пулеметы… дзоты там… – выдавливал из себя первый, с трудом поворачивая голову к отстающему.

Батальон скрылся за высотой, на которой располагалась первая линия немецких траншей.

Втащив на холм пулемет, Алексей свалился без сил. Он хрипел, жадно втягивая воздух в горячие легкие, но продолжал ползти к траншее. Добравшись до края, Солдатов перегнулся через него и сполз вниз. Кондратий пыхтел где-то на склоне. «Нужна всего минутка чтобы передохнуть» – подумал первый и вскочил, словно ошпаренный. Широкоплечий немец, держал в руках нож. Его лицо перекосило в озлобленной гримасе. Сочившаяся из правого виска кровь, заливала губы. Фашист оскалился, словно хищник, оголив желтые зубы, прожилки которых, тут же наполнились кровью.

Противник кинулся на Алексея. Он оказался больше Солдатова раза в три, но поразить его лезвием не сумел. Красноармеец вцепился в руку, державшую нож и попытался дернуть ее в бок, чтобы свернуть кисть, но немец удержал рукоять, и они упали. Фриц повалился сверху на Алексея, придавив его собой. По счастливой случайности, остриё ножа лязгнуло по краю каски. Противник взревел и занес руку для следующего удара, но снова Алексей удержал ее. Немец помогал второй ладонью и, наложив ее сверху, медленно продавливал оказанное сопротивление.

Глаза фрица горели черной яростью. Солдатов напрягал последние силы, удерживая смертельный вес трясущимися руками. Он почувствовал, что какая-нибудь доля секунды и все… Это будет последний бой, в котором не удалось сделать даже выстрела. Бой, в котором товарищи, умирающие под огнем противника, не получат поддержки его пулемета.

Вдруг веки немца дрогнули. Яростное пламя в них стремительно угасало, уступая место холодной пелене. Руки противника ослабели, но у Алексея больше не осталось сил, чтобы сбросить с себя обмякшее тело.

– Гово́ришь им, гово́ришь, что каши надо, – откинул в сторону немецкую винтовку с примкнутым штыком Кондратий. – У мальца мяса на костях нема, а они… тьфу, – второй с отвращением оттащил труп немца от Алексея. – Ну, бегун? Даром тебе кричу, чтоб не несся так?

– Спасибо... – выдавил из себя Солдатов, не сводя глаз с мертвого противника.

Кондратий перетащил «максим» на противоположный край траншеи, и подтянул туда же свой груз.

– Давай не задерживай. Поспешать надо, стрельба гулкая, – сказал мужчина и пополз дальше, волоча за собой деревянный ящик.

Батальон залег перед немецкой позицией, используя для укрытия воронки от разорвавшихся снарядов. Дзоты простреливали поле целиком. Отступление сулило большие потери, пологие склоны холма как на ладони просматривались немецкими пулеметчиками. Они не стреляли, позволив красноармейцем спуститься и подойти ближе, а после открыли ураганный огонь, отрезав пути отступления.

Солдатов осторожно выбрался из траншеи и устремился за вторым номером. Им повезло проскочить незамеченными и продвинуться по флангу близко к немецким позициям. Расчет укрылся в зияющей среди зеленой травы черной воронке.

– Крепко прижали, – сказал Алексей, оглядывая поле.

– Ни-че-го… – медленно начал Кондратий, – вона смотри, – он указал пальцем на две фигуры, что осторожно пробирались в сторону земляных укреплений, – видать с гранатами ползут.

– Надо огнем прикрыть.

– Мы тута бессильны, – заключил мужчина, но все же подтянул поближе ящик. – Только патроны зазря истратим.

– Стрелять в амбразуру надо, если и не зацепим, так хоть внимание отвлечем. А хлопцы поближе подберутся.

Кондратий раздраженно вздохнул, но молча достал коробки с лентами и подал Алексею. Пока Солдатов устанавливал пулемет для стрельбы, он вынул из вещмешка новые ленты и принялся ловко начинять их патронами.

Стрелять по амбразуре ближнего дзота с этой позиции не получалось. Неровность местности закрывала ее от глаз Алексея. Зато амбразура дальнего дзота чернела среди желтков одуванчика. Виднелось даже дуло вражеского пулемета, вилявшее из стороны в сторону. Солдатов надавил на рычаг, сделав несколько коротких очередей. Немецкий пулемет замолчал на несколько секунд и ударил по позиции расчета.

Воспользовавшись этим, два солдата, подбиравшиеся к дзоту, приподнялись и одновременно метнули по две гранаты. Одна из них угодила прямо в амбразуру. Немцы что-то кричали друг другу, но после череды взрывов, внутри все стихло.

– А ты говорил зря! – обрадовался Алексей.

– Второй все равно не достанем, – равнодушно ответил Кондратий.

Уцелевший дзот не переставал огрызаться огнем. Вражеский пулеметчик заметил подбиравшихся красноармейцев и упорно продолжал бить по ним. Один из солдат поднялся, чтобы метнуть гранату, но тяжелая очередь срезала молодое лицо. Он неестественно повалился на спину, придавив согнутые ноги. Прогремел взрыв взведенной гранаты. Его товарищ, следовавший на удалении, сумел бросить смертельный цилиндр, но пулеметная очередь пронзила грудь. Он умер мгновенно. Взрыв. И еще один пулемет замолчал.

Лейтенант, перебинтованную голову которого закрывала каска, поднял взвод в атаку. Солдаты, в след за своим командиром, ринулись на позиции врага. Красноармейцы с криками «ура» приближались к позициям немцев, со стороны которых раздавались лишь редкие ружейные выстрелы. Командир дал короткую очередь по мелькнувшему у дзота вражескому солдату, но не успел опустить автомат. Замолчавший на минуту пулемет застрочил. Лейтенант упал как подкошенный.

Алексей, видел, как его товарищи гибли под ураганным огнем. Как падали один за другим в смертельной агонии. Взвод залег, но укрытия в виде воронок остались позади. Времени на раздумье не оставалось. Казалось, что в этот раз помочь товарищам невозможно, еще несколько минут и враг скосит весь взвод. Кондратий, закрыл лицо ладонью, осознавая сложившуюся ситуацию.

Перебирая руками еще мокрую от росы молодую траву, Алексей не слышал ничего вокруг, кроме гнетущего треска вражеского пулемета. Он чувствовал, как этот треск подбирается ближе, и полз, изо всех сил. Пули били совсем рядом. Солдатов вскочил и побежал, но не успел. Три свинцовых укуса прожгли ноги. Четвертый угодил в живот.

Вражеский пулеметчик, удовлетворенный результатом, принялся выискивать залегших красноармейцев, пытаясь расстрелять их по одиночке. Кондратий остолбенел. Он смотрел на ослабшего, глупого, как он считал, мальчишку. Видел, как израненный парень продолжал ползти к немецкой амбразуре, оставляя за собой кровавый след.

– Гранату! Гранату надо! – закричал Кондратий.

На его глазах выступили слезы. Он знал, что гранат у Алексея нет. Через мгновение, Солдатов скрылся за неровностью.

В глазах темнело. Алексей уже не чувствовал боль. Руки сковало, словно их охватило льдом. Желание жить кололо сердце, трезвонило во все колокола, оглушая и без того ослабленное сознание.

Немецкий пулеметчик не сразу понял, что случилось. Он увидел горящие благородной яростью светлые глаза. Они оказались прямо перед ним, смотрели через амбразуру, прожигая взглядом, словно струей горючей смеси, выпущенной из огнемета. Немец машинально перевел ствол пулемета на них. Нажал на спусковой крючок и дал очередь. Стало темно. Тьма поглотила дневной свет. От страха немец выпустил рукоять и отошел на несколько шагов.

Что-то красное виднелось в уголку амбразуры. Пулеметчик присмотрелся, прищурив глаза. Петлица, обычная петлица красноармейца. Она горела красным, как путеводная звезда на черном и туманном небе. Немец выругался. Он понял, что Солдатов ценой жизни вцепился в обжигающие дуло немецкого пулемета и закрыл амбразуру собственным телом.

Пулеметчик дергал и толкал тело Алексея. Наконец, оно поддалось, и он освободил обзор, но яркие вспышки ослепили его. ППШ бил в упор, не оставляя ни малейшего шанса на спасение. Кондратий сидел у амбразуры, держа на коленях тело своего первого номера и давил на спусковой крючок автомата, даже когда выстрелил все патроны.

***

Огонь маленького костерка с трудом освещал серьезное и напряженное лицо. Батальон вывели в тыл на доукомплектование, и солдаты отдыхали, жадно наслаждаясь редкими днями спокойствия. Луна едва проглядывала через плотную стену черных туч. На берегу реки «Крошка» слышались оживленные голоса и смех. В блиндаже играла гармонь, и кто-то тянул веселую песню, которых так не хватало в тяжелые дни войны. Кондратий сидел в стороне от товарищей, слыша только потрескивание сухих веток, которые умиротворенно облизывало пламя.

Он водил пальцами по желтым страницам книги с красной обложкой, лежащей на коленях. Напрягая зрение, он выговаривал по слогам один из абзацев, который повторял уже пару часов, старясь заучить его наизусть:

«Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества...»

апрель 2020