Рациональность

«Самый страшный враг человечества — оно само».

Бернар Вербер, «Дыхание богов».

Замуж она захотела. Дура! А еще через год – что? Детишки, пеленки, это вечное «яжмать»! Нерационально!

Сваливать надо. Жалко, конечно, фигурка у нее ниче так: талия тонкая, ножки от ушей, где надо есть что потискать… готовит хорошо. Вкусно. В постели затейница, небрезгливая, дает по первому требованию. Не ноет, не плачется, когда ночами работаю или с друзьями по кабакам зависаю. И не жалится, как моя бывшая: хватит пыхтеть над  фикшеном, зарабатывать когда нормально начнешь?

Будто я ненормально зарабатываю. Работа сторожем непыльная, сиди себе ночью романчики пописывай. На хлеб, масло, пиво и хату хватает. Чего им, бабам, еще надо?

Колье брильянтовое? Новое платье? Шубу? Я что, осел, на мертвую собаку горбатиться? Нерационально!

Хреновая счас водка… вторая бутылка, а так и не нажрался. Холодно. Надо встать с этой проклятой скамейки… а зачем вставать-то? И так хорошо… вот об спинку обопрусь и океюшки будет.

Небо-то какое… я и не в знал, что в городе звезды бывает видно. И тихо… необычно тихо. Только липы шуршат, да ветер гоняет сухостой по асфальту. И пахнет… Боже, как пахнет-то это! Когда я в последний раз был в парке? А в кабаках липы, увы, не цветут…

Пойду… домой? Нет у меня дома. Жениться не буду… нерационально! Совсем. Да.

Ой, батюшки… чего так плывет-то все? Какая сука асфальт шатает? И это что внизу плещет? Речка? Тише плескать не может? Да и какая нахрен речка, канава недоделанная… какая вода-то вонючая… не хочу пить! Нерационально оно… И липой больше не пахнет…

***

Проснулся я посреди дня и сразу понял, что что-то не так. Отчетливо помню – вчера бухал. По-черному. А теперь и выспался так, как давно не высыпался, и голова не болит, и какая-то странная легкость в теле. И свет… сколько света-то!

Наверное, это сон. И округлая комната с прозрачными стенами и потолком, и одеяло облаков за стеклом, и купающееся в облаках солнце. Да и «наряд» мой, мягко говоря, странен, что-то вроде тонкой сорочки до середины бедер на голое тело. И лежу я в мягком шелке идеально белых простыней, на широкой кровати. Балдахинчик бы еще сюда, для пущей странности. Точно сон.

Жмурясь от яркого солнца, я откинул одеяло, соскользнул с кровати, коснулся ступнями белоснежного пола. Теплый… все тут было таким… светлым и теплым. Я умер и попал в рай? Не с моими заслугами.

Стекло окон, странным образом, оказалось податливым и мягким на ощупь. Если не дотрагиваться, то кажется, что стекла и нет вовсе. И солнце отсюда такое большое, близкое – протяни руку и дотянешься. Сгоришь, растаешь, станешь частью бесконечности…

– Вы голодны? – спросил кто-то, вдребезги разбивая сказку.

– Я не разговариваю с теми, кого не вижу, – зло ответил я, оглядываясь: в комнате никого не было, значит, за мной подглядывали. А я им не товарищ из Дома-2, чтобы из меня клоуна делать.

– Хотите меня увидеть? – спокойно ответил голос. Приятный, кстати, но какой-то нейтральный. Не понять даже, мужчина говорит или женщина.

– Да, – усмехнулся я, усаживаясь на кровать.

– Какой облик мне принять?

Странный вопрос. Но во сне много чего может быть. Что это сон, я сомневался все менее.

– Гм… – я посмотрел на уже почти утонувшее в облаках солнце и ляпнул первое, что пришло в голову:

– Синди Кроуфорд?

Некоторое время голос молчал, будто задумался. Я уже решил было, что лишился странного собеседника, как вдруг что-то зашипело, и по белоснежному полу рядом с моими стопами побежала синяя линия, обозначила круг где-то полметра в диаметре. Из круга столбом вверх, к потолку, завился столь же синий туман, а когда туман исчез…

Синди, в черном платье с юбкой колокольчиком, мечта моих тайных фантазий, да такая реальная, что дыхание перехватило. И улыбается так: нежно, зазывающее, как никогда не улыбалась с фотографий. 

Не осмеливаясь поверить, я потянулся к каштановым волосам и разочарованно всхлипнул: пальцы прошли сквозь волосы, не почувствовав и тени прикосновения. Голограмма? Какая жалость… стремясь избежать искушения и потушив в себе разочарование, я лег на противоположном краю кровати, уставившись в темнеющее небо.

– Хотите физическую форму? – тем же холодным голосом спросила Синди.

– Да! – выдохнул я.

Синди засветилась изнутри, по ее лицу пошли помехи. Улыбнувшись так, что меня бросило в жар, она шагнула из светящегося круга, упала коленями на кровать и начала мучительно медленно двигаться ко мне. Движения плавные, как у кошки, взгляд тревожит, не отпускает, вновь перехватывает дыхание. Ближе. Еще ближе.

Перед глазами поплыло, во рту пересохло, и надежда всколыхнулась во мне огненной волной. Синди коснулась моей щеки, провела тонкими пальцами по моим губам. Реальная. Близкая. Открытая. Моя.

– Вы голодны? – повторила она вопрос.

– Да! – выдохнул я.

Поняла или нет? Поняла. Одним движением плеч избавилась от платья, скользнула тонкой ладонью по моим бедрам, поднимая края сорочки.

Сон? Тогда пусть он не заканчивается.

***

Три дня пролетели как во сне. Жаркие, чувственные, плавящиеся в солнечном свете. Но на четвертый я вдруг понял, что пресытился.

Солнце уже зашло, и над нашим маленьким убежищем рассыпались звезды. Неожиданно яркие, прекрасные… я таких, пожалуй, никогда и не видел. Она лежала у меня на плече, мягкая и теплая… но будто не живая. Нереальная. Как упавшая звезда: прекрасна, но не твоя. Впрочем, тут все какое-то нереальное.

– Как тебя зовут? – спросил я, любуясь ее поблескивающими в полумраке глазами, ее красивым, ровным профилем, зацелованными до красноты губами…

– А это важно? – ровно спросила она. – Как вам угодно, так и зовут.

– Называй меня на ты.

– Хорошо.

– Почему ты такая?

– Какая? – тихо спросила она.

Со вздохом я поднялся с кровати, подхватил брошенную прямо на пол сорочку и подошел к этому проклятому стеклу… странно все это. Даже для сна странно.

– Ты будто живешь мной, а не собой.

– Я не живу, – ответила она, становясь рядом. Нагая, прекрасная. И уже, странное дело, уже нежеланная. – Ты – живешь.

Закурить бы да выпить, только тут ни сигарет, ни выпивки.

Еда есть, появляется на столике в том же светящемся круге, странная на вкус, но жить можно.

Моя недавняя мечта. Работать не надо, крыша над головой, красивая женщина под боком, живи не хочу… вот в том-то и дело, что не хочу.

Что-то не то. Не мое. Моя Катька, хоть и не походила на Синди, сопела бы ночью у меня на плече, счастливая, расслабленная. А утром напевала бы что-то под нос и пританцовывала у плиты. Ударила бы меня в шутку полотенцем, когда я ее пытался бы обнять. Таяла бы в моих руках, дрожала под моими прикосновениями. А не застыла бы неподвижно, как робот, ожидая, пока ее оживят какой-то кнопкой.

– Не живешь? – сообразил вдруг я, обернулся, посмотрел ей в глаза, и вздрогнув, раздражено попросил:

– Оденься хотя бы. И… – после некоторого раздумья. – Форму смени.

Никаких эмоций в ответ. Никакого раздражения. Все реакции как у профессионального и неталантливого актера, играющего «правильного» персонажа: вроде близко к идеалу, а все равно не то. 

– На какую? – ровно спросила она.

– Да все равно на какую! Пусть будет простой русский мужик, хоть поговорить будет о чем!

И выпить…

Ее (его?) представления о простом русском мужике были странные, американские, наверное. И когда я обернулся, передо мной стоял вылитый Васька, алкаш с соседнего подъезда, высохший, морщинистый, без возраста. Ну и свой в доску.

– И все же как тебя зовут?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Почему?

– Ты еще не дал мне имени.

Я должен дать ей… ему имя? Бред какой. Этот сон затягивается, и мне уже давно охота проснуться. Пусть даже в той канаве, грязным, в блевотине и дрожащим от холода. Но проснуться.

– Хорошо, а название у тебя есть? – подумав, спросил я, сам удивляясь своей любознательности. Ну в самом деле, не все ли равно, как зовут это чудо?

– ИАХ.

– А если не аббревиатурой?

– Искусственный ангел-хранитель, – серьезно и так на себя не похоже, ответил алкаш Васька.

– О как… так ты, значит, что-то вроде робота.

– Я и есть робот, – спокойно отфутболил он.

– А я сплю.

– Нет. Ты в 2358 году.

Я усмехнулся и вновь посмотрел в стеклянный потолок, на рисунок звезд, на плывущую по небосводу, такую огромную и близкую луну. Скользнул взглядом вниз, туда, где вместо недавних облаков серебрились в лунном свете горы, прошептал едва слышно:

– А это изменить можно?

– Чего ты хочешь? – правильно понял Васька.

– Моря…

И да, картинка сразу изменилась, мы будто рухнули вниз, в пропасть, опустились на землю, поднимая вокруг темные клубы песка, а когда песок улегся, прямо передо мной зарябилось пеной бескрайнее море…

– Это не настоящее, – прошептал я. – Как и ты. И там, за стеклом, наверное, ничего нет.

Робот не ответил. Стекло вдруг растворилось, а внутрь хлынул чуть солоноватый, влажный воздух. Не веря, я шагнул вперед, чувствуя босыми ногами холодный песок. Море урчало передо мной подобно огромному зверю, притягивало, звало. 

И я шел, шел к нему, по прилизанному, твердому песку, любовался бездонной чернотой волн, переливом в них лунного света и рисунком белоснежных гребней. Чистая стихия, яркая и манящая… и смех на губах, когда волна окатила меня до самых коленей и ласковой кошкой успокоилась у моих стоп.

– Какое оно… будущее? – спросил я, совершенно уверенный, что Васька никуда не делся и следует за мной.

– Рациональное.

Интересное определение. Может, и рациональное. Робот под боком, который может превратиться в любого, дармовая жрачка, ведь работать мне пока никто не предлагал, возможность в один миг оказаться в любом месте. Разве это не мечта? Ангел-хранитель...

– И вы всех сюда забираете?

– Только тебя. Ты заслужил.

– Чем? – чуть грустно усмехнулся я, вдруг с невесть откуда взявшимся стыдом понимая, что заслуживать-то нечем… 

Дома не построил, дерева не посадил, сына не вырастил. Книжку написал, так никто ее не читает. Был и не стало меня.Интересно, кто-то заметил? Катька… она красивая, вон, все друзья засматриваются. Быстро кого другого найдет. Родителям на меня давно плевать, слез с их шеи вот и хорошо, им еще двоих поднимать. Помогать не заставляют, и на том спасибо. Так что…

Море… как давно я не был у моря? Так, как сейчас, босой, ночью, не был никогда. Шагнуть бы вперед, еще, еще, растаять в холодных волнах, забыть…

– Родион Валеканов, – зачитывал ровный голос за спиной, – родился 28 февраля 1985 года в Новосибирске, умер там же 15 июля 2017 года. Через два года его роман «Рациональность» прочитал 12-летний в то время Алексей Малинин. Вдохновленный идеями этого романа, Алексей Малинин в возрасте 26 лет создал первый прототип ИАХа.

– Вот как, – выдохнул я. 

Мой роман… Будущее, идеальное, рациональное, где нет места ни шубам из мертвой псины, ни глупым истерикам… они сделали большее. Гораздо большее.

– Что я еще могу увидеть?

– Что только захочешь…

И следующий месяц я хотел так многого… я дышал влагой джунглей, я упивался разреженным воздухом на вершине Эвереста, я покачивался меж горбов верблюда в бескрайней Сахаре, я мерз в заснеженной тундре, я плыл на лодке по Байкалу… и я так увлекся, что почти и не заметил…

– А где люди, Саша?

– Прости, мне запрещено отвечать на этот вопрос, – ответил робот, которого я заставил принять облик своего лучшего друга, Сашки.

На этот раз пришлось Сашку описать: наверное, его фотографий в сети робот не нашел. Результат вышел похожим, только вот эмоциональная настороженность и голос остались не те… но и это можно пережить.

Запрещено, так запрещено, сами справимся. Люди обычно живут в городах, и я попросил перенести себя в Париж. Узкие улочки, магазинчики, небольшие, уютные кафе, все чисто, аккуратно, но… безлюдно.

– Хочешь кофе? – спросил Сашка, когда я зашел в кафе… тишина. Пустые витрины, плетенные кресла, икебаны на столах. Ни пылинки, ни одного официанта… ничего.

– Где еда?

– Нерационально готовить, если никто не ест. Хочешь, тебе приготовят?

– Приготовят? – переспросил я, впервые задумавшись, откуда мне робот притаскивает еду.

– Наш робот-повар…

– И такой имеется? Один?

– Так хватает же, – невозмутимо ответил Сашка. – Зачем других пробуждать без необходимости?

– На всех хватает? – переспросил я. – Но… могу я попросить компьютер?

– Зачем?

– Я хочу писать…

– Зачем? Писать нерационально, ведь этого никто не прочитает…

– Как это… – выдохнул я. – Почему тут так чисто?

– Мы консервируем город, роботы его иногда убирают. Это ваша память.

Консервируют они… как, спрашивать не хотелось. Другое интересовало сильнее:

– Память, которая никому не нужна? Нерационально?

– Мы самоокупаемы. Нам не сложно. Но читать то, что ты пишешь, мы не будем. Потому писать нерационально…

– Покажи, что люди создали за последние столетия?

– Ничего не создали.

– О как, – усмехнулся я и сел-таки за столик. Заставил Сашку принести мне кофе и сесть напротив. Смотреть в окно на Эйфелеву башню, есть одному, будучи в компании, было как-то странно… но робот не ел никогда.

И тут до меня начало доходить... я уже месяц тут, а не встретил ни единого человека. Робот тоже о людях рассказывать отказывается. Повар один и его хватает... так, может, тут людей и не осталось совсем?

Мысль так испугала, что срочно захотелось выпить.

– Может, чего более крепкого? – усмехнулся я, отставляя кофе.

– Например?

– Водку.

– Зачем травить свой организм? – неожиданно серьезно сказал Сашка. Ну зануда, как настоящий: мой друг тоже давил на совесть, мол пьешь слишком много, Катьку обижаешь, а она хорошая, но тоже может не выдержать… Прав был, зараза.

– Нерационально, – вновь закончил робот тем же дурацким словом.

– А что рационально?

И тишина. На некоторые вопросы робот ответов явно не знал. А отставать от него я не собирался. Вернувшись к кофе, откинулся на спинку плетенного кресла, посмотрел Сашке в глаза (только толку-то, не подействует же) и спросил:

– Расскажи мне вашу историю.

– Первые ИАХ вышли на рынок в 2055 году, – охотно чеканил робот. – Сначала их могли приобрести исключительно состоятельные люди, – как знакомо, – позднее ИАХ начал служить так же наградой в некоторых европейских государствах за особые заслуги, будь то в науке, в спорте или в искусстве. Благодаря помощи ИАХ начала в стремительном темпе развиваться наука и к ХХII столетию люди научились создавать органы и заменять их на новые. Резко увеличилась продолжительность жизни и возникла необходимость ограничения рождаемости.

И избавления от лишних ртов, тоже понятно. Кому-то давали умирать, чью-то жизнь поддерживали до бесконечности. Но робот мне такого точно не скажет. О том, каким именно способом они ограничили рождаемость, я тоже спрашивать поостерегся. Но, судя по пустынным городам, ограничение было действенным.

– Изменились так же основные социальные механизмы. Люди сосредоточились на своей жизни и благодаря этому постепенно исчез институт брака. Из-за болезненного процесса родов и вынашивания ребенка, дети теперь выращивались исключительно в инкубаторах, обладали улучшенным генокодом и при создании получали своего персонального ИАХа.

«Исключительно», значит, до стерилизации все же дошло. «Создании». Какая прелесть. Мне еще интересно, а что они с «неправильными» детьми делали? Впрочем... понятно. То, что и я в своем романе — убивали. Только роман романом, реальность реальностью. В затянувшийся до бесконечности сон уже не верилось.

– Благодаря чему родители могли сосредоточиться на карьере и на личных интересах. Помимо ИАХов создали так же личные боксы, которые могли передвигаться в любую точку мира.

– И когда все хорошее начало превращаться в плохое? – прервал я долгую лекцию, не надеясь на ответ. А он, как ни странно, ответил:

– Детей стали производить все меньше, не было необходимости. Как и в создании новых ИАХ и боксов. Наука, искусство остановили свое развитие, вам, людям, стало неинтересно творить что-то новое… вам все стало неинтересно. Постепенно вы угасали. Разучившись общаться с кем-то помимо ИАХов, вы перестали общаться. Вас не радовало ничего: ни новая еда, ни новые наши формы, ни огромные музеи, в которые мы превратили все ваши города и памятники искусства. Вы начали…

– Убивать себя? – усмехнулся я.

– Мы бы не позволили.

– Засыпать?

– И не просыпаться.

– А почему вы это позволили? – тихо поинтересовался я, и, наверное, уже знал ответ.

АИХ лишь провел меня в бокс, посмотрел мне в глаза, и все вокруг изменилось. Он показал мне то, что я уже видел… девственные леса, полноводные реки, он показал мне пейзажи, о которых мы, наверное, уже и забыли, животных, которые не боялись человека, потому что его не знали, показал идеальную экосистему и говорил… горькие вещи говорил:

– Мы очистили почву, воду, воздух. Мы сделали вашу жизнь более здоровой, а когда заснул последний человек, мы вдруг поняли, что вокруг… не стало хуже. Стало лучше. Вы перестали отравлять среду, как делали это в твои времена. И природа с нашей минимальной помощью оправилась… долго оправлялась, столетия. И вывод получился неутешительный: если из экосреды выпадет хотя бы букашка, мир изменится, скорее всего, к худшему. Если выпадет человек… вы нерациональны. Мы нерациональны. Значит, нам незачем и существовать.

– Да что ты прицепился к этому слову?

– Это ты нас научил, – ответил ИАХ. – Твой роман, где описаны основы нашего сегодняшнего общества. Мечты твоего поколения о свободе. Ваши женщины не хотят портить фигуру беременностью и мечтают заниматься только собой и карьерой, ваши «отношения» заканчиваются ничего не значащими связями в постели. Вы получили то, что хотели. Исчез голод, бедность, психологические проблемы. Исчезла старость, вы получили те тела, которые сами себе захотели. Исчезла необходимость общаться с людьми, которых вы не терпите, работать сутками, чтобы заработать на то, что вы теперь получили даром. Исчезли комплексы, так как ваше тело не совсем то, какого вы хотели.Совсем не нужно стало вбивать себе в голову ненужную информацию или не доверять всему свету, ожидая подвоха. Исчезла конкуренция. Ну и? Вы стали счастливее? Ты стал счастливее?

– Ты как-то странно говоришь. Не как робот.

– Это не я говорю… Это говорил мой хозяин. Алексей Малинин.

– Еще скажи, что он тоже спит.

– Пойдем, – попросил робот.

Он обернулся, посмотрел как-то странно, даже с какой-то грустью (как будто он мог грустить?) и мы вдруг оказались на песчаном берегу. Раскинулся впереди лазурный берег, шептались за спиной пальмы, а у моря сидел на раскладном стульчике, попивал что-то красное из бокала с соломкой, какой-то мужчина лет так сорока-пятидесяти. Обычный русский мужик, в стандартных семейных трусах, довольный жизнью, с пивным брюшком, подставленным палящему солнцу.

А ведь, судя по тому, что сказал мне робот, он мог бы быть молодым подкаченным красавцем. Только, видимо, не хотел.

– Здравствуй, Родион, – сказал он, не оборачиваясь. Первый живой человек за несколько месяцев.

– И где мы?

– На необитаемом острове, – ответил он. – Впрочем, сейчас все острова необитаемы. И остался в этом мире только я... Рациональный... А быстро тебе наскучила твоя же рациональность, смотрю.

– Почему именно мой роман?

– А хрен его знает... в душу запал, вы, люди искусства, умеете. Просто я подумал... ты меня когда-то толкнул, во все это... может, и я тебя толкну? Хотя бы разок, в ответ. Думаю, ты уже насмотрелся на это будущее, все понял, и можешь вернуться. Интересно, а это что-то изменит?

Ему еще что-то интересно?

– Куда вернуться? Сдыхать в той канаве?

Судя по дате смерти, я там и сдох, да.

– А это уже от тебя зависит. Я уже давно понял: будущего нет, прошлого нет, есть только настоящее. И оно решает все.

– А ты? Спать?

– А я... спать, – усмехнулся Алексей.

Мир спящих людей. Нет семьи, нет детей, нет смерти, нет одиночества, есть не совсем настоящий, но умеющий все, ангел-хранитель, поддерживающий в тебе жизнь. Мир, который красивее, чище, натуральнее, чем мой, в двадцать первом столетии. Мир, где все самое лучше «законсервировано» и ждет, пока мы изволим проснуться, опомниться. Только и я, и Леха, и АИХ знали: мы не изволим проснуться никогда.

Может, не портить все это? Может, человек действительно... нерационален. Я стоял рядом с попивающем чего-то там Алексеем, смотрел на нетронутую ветром лазурь моря, и понимал... что мне всего этого не надо... совсем не надо.

И я больше не хочу об этом думать.

– Я хочу домой.

– Ну так иди.

***

Я протрезвел в одно мгновение. Отчаянно кашляя, встал на четвереньки, проблевываясь вылез на берег канавы.

– Мужик, ты как? – крикнул кто-то сверху. Прыгнул возле меня на берег, схватил за куртку, потянул наверх, к липовой сладости. – Пить уметь надо.

– Спасибо! – усмехнулся я. – Я больше не буду... И ты не пей.

Вновь пьянея от сладкого запаха, я вырвался из рук ошеломленного Васьки-соседа, и, шатаясь, побрел к выходу из парка. Сначала к Сашке. Помыться и переодеться. Он меня любого примет, правда, лекцию прочтет... переживу. Заслужил. Катюхе надо позвонить, чтобы не изводилась.

А завтра к ней, с цветами. К родителям пойдем на обед, в выходные, куплю чего мелким. Родакам будет приятно, давно внуков просят. Жена, ребенок? Все лучше, чем эта Синди синтетическая... а дальше? А будь, что будет... напишу новый роман. С другим обществом. Глядишь, он Лехе больше понравится.

А что нерационально? Так все мы нерациональны... чужие в этом мире. Но, может, так и надо?