Рациональный грех

Капли падали медленно, но неумолимо. Одна, вторая, миллионная. Первое время я их считал, чтобы хоть как-то развлечь сходящее от боли и изоляции сознание.

Палачи знали своё дело хорошо. Чтобы сломать человека, они использовали как обычные пытки, так и психологические.

Я в некоторой мере даже уважаю их за столь выверенный подход к делу. Казалось бы, в звёздной империи, где бал правят пластик и металл, найти каменную темницу очень сложно. Но вот я в такой сижу и слушаю сводящие с ума падающие капли.

Сами по себе капли не страшны, но точность, с которой они отмеряют время до следующей пытки, наполняет ужасом. Если бы в темнице не были включены подавители и мой симбионт был активен, я бы наверняка убедился, что капли падают ровно раз в секунду.

На самом деле мне даже повезло, если это можно так назвать. Я жив, а весь мой род мёртв. Мой отец, мать, братья, дяди и тёти. Даже слуги — все вырезаны под корень.

Войны кланов или родов в нашей империи никогда не отличались гуманностью. Правило сильнейшего во всей красе. И если для империи это благо — ведь не зря она сильнейшая в обозримом секторе галактики — то лично для меня эта жестокая игра оказалась тем, что сожрало всё без остатка.

Для меня осталось лишь два вопроса, которые иногда вспыхивали в моём сознании. Почему я ещё жив, ведь в этом нет никакого смысла? И почему мой разум ещё не покинул меня окончательно?

О мести я уже перестал мечтать давно. Лишь о забвении.

Гулкие шаги сломали болезненную тишину темницы. Скрип ключа в замке. Руки подхватили меня с двух сторон. Ноги больно бьются о крупные камни, которыми выложен пол. Сил хотя бы подогнуть их нет. Это стало невозможно уже давно.

Всё было привычно. Уже даже боль я ждал скорее как хорошую подругу. Хотя насовсем она меня и не покидала.

Но выученный мной наизусть маршрут неожиданно изменился. Мы пошли по другим коридорам. Разница небольшая, но для меня отличить оказалось легко: чуть менее влажно, чуть больше света.

Это на секунду меня заинтересовало, но спустя краткий миг я снова опустил голову. Какая, в сущности, разница? Отпустить меня всё равно никто не посмеет. Мои пленители не такие глупцы, чтобы давать даже призрачный шанс.

Вот, наконец, меня дотащили до финальной точки нашего маршрута. Огромный тёмный зал, в котором от мраморных пола и стен отражается свет факелов. Факелов. Мой бог, даже в моей темнице они до подобного не дошли. Почти сломленный разум начал просыпаться — то, что меня окружало, слишком выходило за рамки привычной реальности.

Тёмные фигуры в балахонах стояли полукругом вокруг большого мраморного постамента. У каждого в руках факел, кроме центральной фигуры. Та держала книгу. Даже издалека было видно, насколько она стара.

Конвоиры подтащили меня к постаменту, закинули на него, после чего зафиксировали лицом вверх. На голову мне тоже накинули кожаный ремень, и всё, что осталось — это смотреть вверх.

Потолок зала терялся в темноте. Где-то там, высоко, дрожал слабый свет, словно сам не был уверен, что должен существовать. Камень надо мной был чище, чем в темнице. Почти гладкий. Даже это казалось неправильным.

Я попытался сглотнуть. Горло отозвалось сухой болью.

— Забавно… — прохрипел я, не узнавая собственного голоса. — Ради этого стоило менять маршрут?

Никто не ответил.

Фигуры в балахонах не шевелились. Только огонь факелов иногда трещал, нарушая мёртвую тишину.

Центральный сделал шаг вперёд. Медленно. Уверенно. Без лишних движений.

Книга в его руках была раскрыта. Страницы — тёмные, почти чёрные, словно не от времени, а от чего-то другого. Символы на них едва светились, и этот свет казался неправильным. Не отражённым, не от огня. Своим.

Я прищурился.

— Религия? — выдохнул я. — Или вы решили разнообразить досуг?

Тишина. Но в этот раз она была другой — плотной, тяжёлой, будто мои слова даже не удостоились существования.

Нехорошее чувство. Очень нехорошее.

Центральный поднял руку.

И в тот же момент я почувствовал это.

Не боль. Не страх.

Что-то чужое.

Как если бы в воздухе вдруг появилось давление, которого не было секунду назад. Лёгкое, почти неощутимое — но достаточно, чтобы понять: это не физика.

Губы сами собой растянулись в слабую усмешку.

— А вот это уже интересно…

Мысль о симбионте оборвалась резко, будто её вырвали. Я замер.

Центральный начал говорить.

Я не понимал ни слова. Язык был чужим, ломким, как треск льда. Звуки не просто резали слух — они цеплялись за сознание, оставляя ощущение, будто я слышу не речь, а саму форму смысла, вывернутую наизнанку.

С каждым словом давление усиливалось.

Фигуры вокруг синхронно опустились на одно колено. Факелы качнулись. Тени на стенах задвигались, словно жили своей жизнью.

Я попытался пошевелиться — бесполезно. Тело будто перестало принадлежать мне.

— Ну конечно… — прошептал я. — Когда же ещё начинать…

Смех вышел сухим и ломаным.

Центральный поднял взгляд.

И в этот момент я понял: это не пытка.

Сердце ударило сильнее.

Почему я жив?

Вопрос, который возвращался снова и снова, впервые получил ответ. Не потому что повезло. Не потому что ошибка. А потому что я нужен.

Символы на страницах книги вспыхнули ярче. Свет стал почти ослепляющим. И вместе с этим в воздухе что-то щёлкнуло — как замок, как начало механизма.

И в ту же секунду я почувствовал: где-то глубоко, под слоями подавления и боли, симбионт дрогнул.

Слабо. Едва заметно.

Но он ответил.

Ответ был почти иллюзией, но я слишком хорошо знал это ощущение, чтобы ошибиться. Он был там — задушенный, подавленный, разорванный на куски системными ограничителями, но всё ещё существующий.

— Ха… — выдохнул я. — Вы выбрали не того…

Голос центрального стал громче, слова быстрее. Давление усилилось, наваливаясь на меня, как толща воды. Лёгкие сжались, сердце ускорилось.

И в этот момент внутри что-то начало сопротивляться.

[Ошибка…]
[Невозможность анализа…]
[Неизвестный тип воздействия…]
[Попытка адаптации…]

Симбионт.

— Поздно… — прошептал я, сам не зная, кому адресованы эти слова.

Свет стал невыносимым. Мир вокруг начал терять чёткость, будто он больше не был главным. Главным стало то, что происходило со мной.

Центральный резко замолчал. Последнее слово не прозвучало — оно ударило внутрь.

Мир исчез. Не в темноту и не в пустоту, а в отсутствие, где само понятие существования на мгновение перестало иметь смысл.

А затем пришла боль.

Не та, к которой можно привыкнуть. Не та, что становится фоном.

Сознание рассыпалось на мельчайшие пазлы, и кто то с остервенением начал собирать их обратно в цельную картину.

Я закричал.

Что-то проходило сквозь меня — не энергия, не свет, не материя. Информация. Она ломала, перестраивала, стирала.

[Критическая перегрузка]
[Ошибка]
[Ошибка]
[ОШИБКА]

Симбионт кричал вместе со мной.

И вдруг я почувствовал, как он меняется. Не полностью, не сразу — но это было очевидно. Он не просто сопротивлялся. Он учился.

Я рассмеялся, сквозь боль и разрушение, и в этом смехе было что-то почти живое.

Мир дёрнулся.

И сложился заново.

Холод стал первым ощущением — чистым, настоящим. Я резко вдохнул, закашлялся, чувствуя, как лёгкие вновь начинают работать.

Камень подо мной был другим — неровным, шершавым, обычным.

Я открыл глаза.

Темнота вокруг была естественной, живой. Где-то вдалеке капала вода, но уже неровно, без той мучительной точности.

Я замер, вслушиваясь, и медленно улыбнулся.

— Ну… уже лучше…

Тело всё ещё плохо слушалось, но оно снова было моим. Это ощущение казалось почти чужим, но… таким приятным.

Где-то глубоко внутри симбионт всё ещё работал, пусть и с перебоями.

[Состояние нестабильно]
[Функции ограничены]
[Обнаружено неизвестное поле]
[Попытка анализа…]

Я закрыл глаза на мгновение и тихо выдохнул:

— Живы… Уже неплохо…

Где бы я ни оказался, это было не то место, из которого меня забрали. И впервые за очень долгое время в голове появилась не мысль о смерти, а нечто иное — осторожное, почти забытое.

Мысль о том, что делать дальше.