Ради денег готов на все

Бездумная жизнь приводит к пустой смерти.

Рослав Харп стоял на кладбище под яростным дождем, что хлестал землю, будто мстя за все грехи мира. Свежая насыпь над гробом брата раскисла в грязное болото, и казалось, сама природа хочет стереть следы его существования. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом мокрой глины, тлена и чего-то едкого, словно вина, что въелась в кожу Рослава и не смывалась.

Его брат, Томми, никогда не умел жить по уму. Гулянки до рассвета, виски рекой, брань, драки. Он мчался к краю, не глядя под ноги. Рослав был другим. Он взвешивал каждый шаг, как игрок, что считает карты, и рисковал только тогда, когда знал, что ставка оправдана.

Но Томми не был таким расчетливым. Очередная пьяная разборка в темном переулке, стальной прут по голове, пара дней агонии и конец. Ад раскрыл свои ворота, и Томми шагнул туда, не оглядываясь. Рай? Для таких, как он, это была чужой край, куда не пускают.

Рослав не верил в дешевые сделки с небесами. Никакие молитвы, никакие монеты в церковной кружке не спасут того, кто прожил жизнь, как Томми. Ад для негодяев, и там они все корчатся в огне, пока не искупят все грехи, что натворили на земле.

Рослав знал, когда придет его черед, они встретятся там, в серной тьме, где нет ни прощения, ни света. Похороны были почти пустыми. У Томми не осталось друзей, только собутыльники, да и те не все явились, побоявшись дождя или просто забыв. Родных, кроме Рослава, больше не было.

Рослав сам все организовал. Нашел деньги, обзвонил похоронные бюро, выбил место на этом забытом богом кладбище, назначил день, оповестил тех немногих, кто еще помнил Томми живым. Теперь эти тени разошлись, растворившись в пелене ливня, и Рослав остался один.

Холод пробирал до костей, промокшая куртка липла к телу, словно вторая кожа, а могилы вокруг, казалось, дышали сыростью, высасывая тепло из живых. Надгробия были старые, потемневшие и покосившиеся, торчали из земли, как сломанные кости какого-то древнего зверя, готового проглотить все, что еще движется. Деревья, голые и черные, тянули ветви к небу, будто молили о пощаде, но небо отвечало только дождем.

Рослав плотнее закутался в куртку и двинулся к выходу. Ботинки вязли в грязи, чавкали, словно земля не хотела его отпускать. Корни деревьев, вылезшие из почвы, цеплялись за ноги, как когти, а лужи под ногами отражали мутное небо, будто пытались утянуть его в другую, темную реальность. Внезапно страх, липкий и холодный, сдавил грудь. Сердце заколотилось, в ушах загудело, будто кто-то невидимый шептал его имя.

Рослав, не оборачиваясь, рванул вперед, спотыкаясь о кочки, пока не выскочил за ржавую калитку кладбища. За воротами он согнулся, и его вырвало в лужу, где отражались далекие огни города, желтые, холодные, чужие. Только теперь правда накрыла его, как волна. Томми нет. Последний родной человек, ближе не было никого.

Детство вспыхнуло в памяти, как старый фильм, потрескивающий на пленке. Они с Томми то расставляют солдатиков в высокой траве за домом, то скачут по классикам, нарисованным мелом на асфальте, то дерутся плечом к плечу в темных дворах, где пахло сыростью и дешевым пивом.

Он вспомнил, как нашли пачку сигарет, оброненную отцом в машине, и побежали на пустырь, давясь дымом и хохоча, пока не закашлялись до слез. Потом им влетело так, что неделю сидеть не могли, но даже это было счастьем, ведь они были вместе.

Или как сидели с отцом в лодке на озере, где туман стелился, как саван, а первые лучи солнца золотили воду. Отец молчал, только посмеивался, когда Томми дергал удочку, пугая рыбу, а Рослав смотрел на них и чувствовал, что все в мире на своем месте.

А еще море — вся семья вместе. Томми с отцом гоняют мяч по пляжу, волны шипят, накатывая на песок, мать лежит рядом, гладит Рослава по голове, ее улыбка рассеянная, но такая теплая. Они смеются, комментируют игру, и кажется, что этот момент будет вечным. Новогодние вечера, запах елки, мандаринов, треск поленьев в камине. Снежки во дворе, рождественские фильмы, где добро всегда побеждает. Не все было идеально, были ссоры, крики, отцовский ремень, но эти воспоминания были как угли в костре, что греют, когда жизнь становится холоднее льда.

Рослав вспомнил еще один день, о котором не думал годами. Лето, жара, пыльный пустырь за городом. Им с Томми лет по тринадцать, они нашли ржавый револьвер в заброшенной машине. Томми, конечно, сразу схватил его, прицелился в небо и заорал: «Я — Билли Кид, трепещите!» Рослав тогда испугался, но не подал виду, он вырвал оружие у брата, проверил, пустое ли. Пустое, слава богу. Потом они делали вид, что стреляли по выдуманным бандитам, представляя себя героями вестернов, и смеялись, пока не село солнце. Никто не знал тогда, что они сами станут ими.

Жизнь всех закрутила, детство растворилось, как дым. Но тот день остался в памяти. Яркий, живой, как будто вчера. Томми тогда был не пьяницей, не драчуном, а просто братом, лучшим другом. Теперь его нет. Родители ушли давно, мать тихо угасла от болезни, отец тоже ее долго не пережил и ушел вслед за ней. А теперь и Томми.

Рослав стоял у калитки, глядя на кладбище, где дождь бил по могилам, будто хотел разбудить мертвых. Город за спиной дышал своей жизнью, но для Рослава он был чужим. Улицы, пропитанные бензином и гарью, тянулись, как шрамы на теле земли. Фонари отбрасывали желтые пятна света, но тьма между ними казалась живой, готовой проглотить любого, кто оступится. Через дорогу где-то вдалеке у дороги мигала неоновая вывеска придорожного бара «Последний шанс». Буквы то гасли, то вспыхивали, привлекая внимание и словно насмехались, зазывая в свою ловушку. Рослав отвернулся.

Ему не нужен был бар, не нужна была еще одна ночь, чтобы заглушить боль. Все, что у него осталось, это пустота и воспоминания, что жгли сильнее дождя. Он побрел к своему автомобилю, что стоял у обочины, покрытый грязью, словно броней. Фары встречных машин резали глаза, их свет дробился в лужах, как осколки стекла. Салон пикапа пах сыростью и старым табаком. На пассажирском сиденье лежала потрепанная фотография. На ней он с Томми, еще пацаны, улыбаются на фоне закатного неба, где облака горели алым, как кровь. Рослав отвел взгляд. Смотреть было больно, но выбросить невозможно.

Дождь барабанил по крыше, заглушая мысли, но одна пробивалась сквозь шум. Жизнь окончательно стала пустыней, где выживают только те, кто не боится запачкать руки. Рослав сжал кулаки, ногти впились в ладони. Дорога впереди терялась в пелене ливня, как его будущее. Он знал, что придется идти вперед, даже если путь ведет в ад. Но сейчас, у могилы брата, он мог позволить себе последнее мгновение слабости. Слезы текли, смешиваясь с дождем, и он закрыл лицо руками.

— Прощай, брат.