Ради жизни на Земле

2176 г., где-то в галактике Млечный Путь

Луч фонарика выхватил из темноты нечто розовое.

Неожиданно. До сих пор внутренности пиратской базы меня разнообразием цветовой гаммы не баловали. Стены, высеченные в сером граните, пыльные серые контейнеры, местами все еще запечатанные, местами потрескавшиеся и вскрывшиеся от старости, покрытые бурой плесенью. Серые лоскуты паутины, свешивающейся с потолка. К счастью, обитатели оной размером не превышали мою ладонь, как добычу меня не воспринимали и опасности не представляли — если не дразнить, уж точно. Так-то я их на ядовитость не проверял. Ну и ящерицы разных оттенков, от зеленого до фиолетового. Иногда — серебристо-голубые панели дверей-переборок в стенах тоннеля. Ничего розового.

Да еще какой яркий цвет! Не кислотный, нет, но и не нежная пастель. Таким цветом во времена моего детства раскрашивали кукольные домики от Барби.

Что это вообще за хрень такая? Что за оборудование, которое не сгнило тут лет за пятьсот — или сколько эта база стоит тут законсервированная? Пару тысяч, может?

Я повел лучом фонарика выше, оценивая структуру. Аппарат был приличного размера, с малолитражку. По крайней мере, передняя часть. Нет, пожалуй, даже с большой автомобиль. Какой-то крупногабаритный беспилотник современности, или “паркетный” джип моего детства. По форме эта штуковина тоже напоминала автомобиль, хотя колес у нее было не видно. Розовая крышка капота, по краям что-то вроде надкрылок… может быть, они как раз колеса скрывают? “Кузов” аппарата уходил вверх в пустоту. Я скользнул туда фонариком и увидел, что из крыши “автомобиля” растет огромная башня, не розовая, но серая, блестящая, частично ажурная, частично скрытая какими-то щитовыми накладками. Фонарик добивал ровно до крупного шарнирного сочления, усиленно бронированная розовыми же щитовыми накладками.

Хм.

Я повел фонариком в стороны: сначала нужно осмотреть все интересное на этом складе, а уж потом заниматься конкретными объектами. И увидел вторую, абсолютно симметричную хреновину, стоящую на изрядном расстоянии от первой. Что-то мне это напоминало…

Эх, был бы фонарик помощнее! Но мне приходилось довольствоваться аварийным, припрятанном в моем спас-комбезе. Все остальное пираты отобрали. Может быть, они отобрали бы и сам комбез, но, не будучи гуманоидами, то ли не опознали в нем одежду, то ли побоялись, что я без него загнусь — а я им из каких-то соображений нужен был живым. Скорее всего, они видели во мне заложника. Ну или сберегали ради праздничного пира, кто их разберет, велацерапторов зубастых.

— Ладно, — сказал я вслух и по-русски. — Где наша не пропадала. Если ты — транспортное средство, возможно, мне удастся тебя перепрограммировать…

Говорил я негромко, себе под нос, эхо в пещере было слабым. Но все же мой голос нарушил вековую тишину.

И тут же последовал ответ — да какой!

Наверное, это было совпадение. Датчики, разумеется, “срисовали” меня в тот же момент, когда отмычка сработала на двери. Просто автоматике склада требовалось время, чтобы пробудиться. Но ощущалось это так, будто я заговорил — и сразу получил ответ!

Сначала вспыхнул свет. Яркие прожекторы под потолком — штук пять. Они осветили огромный каменный зал с идеально отполированными стенами и полом. В отличие от всей остальной базы здесь не было ни пылинки, что показывало — по крайней мере вентиляция здесь работала идеально! Впрочем, можно было догадаться сразу: войдя, я не ощутил затхлости воздуха.

И они осветили то, что стояло посреди этого зала.

Огромного, ярко-розового человекоподобного робота!

Серьезно, робота. Как в мультиках, которые я смотрел в детстве! Только там у многих роботов такого плана имелась еще и голова — а у этого ничего подобного, только головогрудь с “окошком”, которая, если японским мультипликаторам двадцатого и двадцать первого века можно верить, скрывала пилотскую кабину. Но руки с чем-то, похожим на пулеметные дула, с крабовой клешней слева и обычным почти “человеческим” кулаком справа, имели место! И ноги — именно ступни робота я принял за автомобили!

Робот мигнул огнем кабины и что-то сказал мне.

Нет, на самом деле я не был уверен, что это сказал робот. Может быть, просто автоматика склада. Но голос шел словно бы со стороны аппарата, звучал механически и безлично. Женский, кстати, голос, и абсолютно человеческий! Как у девушки-олененка.

О, может, он и есть человеческий? Может, на этой планете все-таки была забытая человеческая — в смысле, земная — колония? И именно поэтому планета оказалась отмеченной на карте? И этот робот — тоже земной, построенный много тысяч лет назад какими-нибудь продвинутыми шумеро-аккадцами?

Идиотская идея, я это понял сразу же, как только подумал ее. Но, с другой стороны, со мной случилось уже столько идиотского, в духе самого отбитого фантастического сериала типа какого-нибудь “Доктора Кто” или десятка клонов “Стар-Трека”, что мне ли удивляться любым совпадениям?

Ладно, об этом потом. Пока нужно понять, что делать, чтобы этот робот меня не пригладил лазерами в превентивном режиме. Как нарушителя периметра и все такое.

— Не понимаю, — честно сказал я. Потом добавил, просто по приколу: — Я пришел с миром! Ради всего человечества!

И робот снова что-то мне сказал! На сей раз, похоже, вопросительное. Возможно, что-то вроде: “Я вас не понимаю, уточните запрос”.

Речь робота показалась мне ужасно похожей на все земные языки разом. “Р” как в испанском, носовое “н” как в английском, какие-то межзубные — и при этом родная русская “ы”. А, и еще, судя по всему, тоны, как в китайском или каком-нибудь таиландском. (Нет, я не лингвист, просто много работал в интернациональных командах, наслышанность есть определенная.) Но конкретно земного языка с такими характеристиками я вспомнить не мог. Не думаю, что прежде слышал нечто подобное!

Нет, правда, может, какой-нибудь шумеро-аккадский?

— Жалко, что в тебе нет какого-нибудь встроенного автопереводчика, как в старой фантастике, — заметил я, ощущая все большую нереальность происходящего. — Я бы с тобой пообщался!

Или у меня от голода уже так голову ведет? Или девушка-олененок меня все-таки чем-то траванула?

И тут робот пошевелился.

Медленно и плавно он изменил позу — я даже не знал, что робот способен на такие естественные движения. Хотя, если подумать, жесты такого огромного механизма и могут быть только плавными! И — опустился на одно колено, словно вассальную присягу принимал.

Колпак откинулся, явив миру кресло-ложемент — к счастью, пустое, без трупа пилота (а то кто их знает, этих инопланетных роботов на пиратских базах!) Женский голос снова что-то произнес.

А затем ярко-розовый металлический щиток на “бедре” гигантской машины встопорщился металлической же чешуей, которая сложилась в лестницу. Это приглашение, я так понимаю?

М-да, ситуация только что стала еще интереснее! А она, надо сказать, с самого начала была любопытной: конец двадцать второго века, несколько сотен световых лет вдали от Земли, на базе космических пиратов в заложниках у них же — это при том, что я родился в год распада Советского Союза и так-то мне всего-навсего тридцать восемь лет.

Что ж, жаловаться не на что, сам виноват! Я дважды мог — точнее, даже собирался — погибнуть, чтобы решить задачу, которая казалась мне более важной, чем моя жизнь. Первый раз результат закинул меня на сто пятьдесят лет в будущее. Второй раз — в плен к пиратам.

Если я сейчас заберусь в кабину этому роботу, и он растворит меня каким-нибудь бионическим гелем, чтобы использовать ткани моего тела для самопочинки (это еще не самый безумный вариант, который я могу придумать!) — будет, конечно, кисло. Но если мне удастся разобраться в системах управления этого робота, поднять его на орбиту планеты и помочь моему экипажу в битве с космическими бандитами — получится хорошо. Что же выбрать, что же выбрать? Ах, какая интрига!

Естественно, я поднялся по ноге робота в кабину.

— Так, ну и как мы будем с тобой объясняться, чудо техники?

— Я бы предпочла, чтобы вы использовали голосовой интерфейс! — сообщила робот слегка чопорным тоном, на чистейшем русском языке.

Кла-а-асс.

___

ДОСЬЕ № 738-АК/Кузнецов

Федеральная служба безопасности РФ // Архив «Проект "Горизонт"»

Дата формирования: 15.11.2170

Уровень доступа: ОВ (Особой важности)

1. ЛИЧНЫЕ ДАННЫЕ

ФИО:Кузнецов Иван Петрович

Дата/место рождения: 16.10.1991, г. Долгопрудный, Московская обл.

Дата/место смерти: пропал без вести 1.12.2024 г., Женева, Швейцария. Признан умершим 3.06.2025 г. Москва, суд Таганского р-на.

Гражданство: РФ

УИН: [удалено] !! Имеются данные устаревших идентификаторов (СНИЛС, ИНН, номер паспорта)

Последнее известное место жительства: [удалено]

Семья: Не женат, детей нет. Родители: С. В. Кузнецова (1960-2045), П. И. Кузнецов (1958-1996). См. особые отметки.

2. ФИЗИОЛОГИЧЕСКИЕ ПАРАМЕТРЫ (по состоянию на 11.2170)

Фенотип: европеоидный, восточно-славянский. Рост 188 см, вес 83 кг. Волосы: русые, глаза: серые. Шрам на левом предплечье (длина 4 см, бытовая травма, 2005 г.).

Генетический паспорт: [засекречено]

Нейротип:сангвиник с элементами холерика. Нормотипик. IQ (по тесту Векслера): 142. Уровень эмпатии в норме. Склонность к альтруистическим поступкам в стрессовых ситуациях.

Заболевания/аддикции: Не выявлены. Группа здоровья I.

3. ОБРАЗОВАНИЕ

Специалитет: НИЯУ «МИФИ», факультет экспериментальной и теоретической физики, специальность «Ядерная физика и технологии» (диплом с отличием, 2008–2013).

Аспирантура:Госуниверситет «Дубна», кафедра ядерно-физических технологий в медицине и биологии (2013–2017).

Кандидатская диссертация: «Исследование методов фокусировки пучков заряженных частиц для адресной радиотерапии с использованием квадрупольных линз на сверхпроводящих соленоидах» (защищена 15.06.2018, научный руководитель — д.ф.-м.н., проф. А.В. Казанцев). Гриф: ДСП (Для служебного пользования).
Трудовая деятельность: (Информация засекречена. Уровень доступа: «ОВ» — Особой важности). Известно о стажировках и проектной работе в ОИЯИ (Дубна) и НИЦ «Курчатовский институт».

Навыки: Экспериментальная физика высоких энергий, работа на ускорительных комплексах, основы радиационной биологии, программирование (Python, C++ для систем управления).

4. ОСОБЫЕ ОТМЕТКИ

Семейная история: Отец (П.И. Кузнецов, капитан) погиб при исполнении (Чеченская Республика, 1996). Значительное влияние деда (И.П. Кузнецов, генерал-лейтенант в отставке, 1936-2024 г.) как ролевой модели. Патриотическое воспитание с учетом особенностей эпохи (конец XX/начало XXI вв.)

Нано-ассистенты в кровотоке: НЕ ОБНАРУЖЕНО (статус: 0 кл/мл). Примечание: Полное отсутствие следов нанороботизированных комплексов в организме.

Биочипы и импланты: Отсутствуют.

Интересное досье, не правда ли? Мне его дали просмотреть целиком, там еще много строчек и вся моя биография разбирается в деталях. Но именно последняя часть из процитированного отрывка — где про отсутствие нано-ассистентов в крови — и стала той причиной, по которой я попал в Первую Дальнекосмическую экспедицию.

Впрочем, чтобы рассказать об этом, надо вернуться немного назад.

Я родился в начале девяностых в небольшом подмосковном городке, и о первых тридцати с лишним годах моей жизни рассказывать неинтересно. Но все-таки надо, чтобы дать вам общее представление.

Мой дед был генерал-лейтенантом, мой отец — капитаном, и погиб во время первой чеченской кампании. Мать перебралась к деду, “чтобы я ни в чем не нуждался” — и сразу же попала под жесткую диктатуру, чтобы не сказать тиранию. Впрочем, матушка и сама женщиной была из тех, что гнутся, но не ломаются. Она подчинялась деду, поскольку мы жили в его доме (точнее, огромной московской квартире из четырех комнат) и ели его хлеб, но при этом исподволь вела свою линию.

Например, именно ей я обязан тем, что стал все-таки физиком, а не танкистом или, на худой конец (по мнению деда) военным инженером. Он хотел отдать меня в кадетский корпус, но мама постепенно за несколько лет убедила его, что для моей социализации и более успешной карьеры в будущем мне нужно как следует повидать “гражданку”, и что в кадетском корпусе меня могут научить плохому.

Ну а дальше благодаря успешному участию в научном конкурсе в восьмом классе я попался на глаза моему будущему научному руководителю — Александру Владимировичу Казанцеву, который сыграл огромную роль в моей судьбе. Например, не поленился даже явиться к деду домой и два часа убеждать его, что на военной карьере свет клином не сошелся и такой талант как я куда лучше послужит Родине из научного института, а не из кабины танка или даже из закрытого КБ.

Далее последовала довольно успешная академическая карьера и работа на гигантском ускорителе частиц — да-да, том, что построили в Швейцарии и том, что эпично рванул в начале двадцатых годов двадцать первого века, знаменитый “Большой Адронный Взрыв”, который проходят в школе наряду с Чернобыльской катастрофой[1]. Не потому, что жертв там было много — как раз-таки нет, почти всех успели эвакуировать. А потому, что взрыв, как потом выяснилось, был вызван испытанием оружия нового поколения, призванного обеспечить перевес одной из сторон в некоем военном конфликте.

Сто пятьдесят лет прошло, тот военный конфликт, из-за которого все происходило, уже совершенно изгладился из публичного поля, о нем вспоминают лишь фрики-историки — но в Европе и США сведения о том “квантовом оружии” считаются либо городской легендой, либо вовсе пропагандистским измышлением разведок вражеских стран.

Вот только попытка создания оружия все-таки была.

Откуда я знаю? А это именно я взорвал адронный коллайдер, чтобы провалить этот эксперимент. Не в одну каску, понятное дело. Нас там двое было.

2024 г., Земля

Всем русским специалистам велели выметаться с Большого адронного коллайдера (ну или Большого ускорителя элементарных частиц, как по-нашему), что в Швейцарии, в Женеве, до первого декабря две тысячи двадцать четвертого года. Внезапно велели, буквально за пару дней. Что очень сильно ударило по моим научным перспективам и ближайшим планам, так как эксперименты были расписаны до апреля двадцать пятого.

О несправедливости или неразумности этого шага разоряться не буду: в мире правит сила, порою замаскированная лицемерием, а вовсе не справедливость или разум. Почему нас выставляют? Потому что могут. (По крайней мере, так я посчитал сперва.) И плевать, что без нас летят не только наши личные, но и чужие исследования. И плевать, что один Новосибирский академгородок поставил в Женеву оборудования на сотни тысяч долларов — а уж о разнообразных московских университетах я вообще молчу.

— Гребаные ЦРУ-шники! — ругался Майлз Бернс, мой коллега и в некотором смысле приятель — мы не общались вживую до той осени, но переписывались много и не только по делу. Он мне присылал фото жены и детей, например, а я ему — фото дедовой собаки, потому что своей животиной так и не обзавелся. — Нахрена?! Нахрена они сейчас-то оживились?

— Средства России в Европе так и не смогли конфисковать, поэтому… подбирают мелочь?

Я не знал, как по-английски “мелочиться”.

Увидев удивленный взгляд Майлза, махнул рукой:

— Неважно. Хочу сказать, Россия побеждает, вот и не знаю, как нагадить.

Нам “настоятельно рекомендовали” не говорить о политике и обо всем, что с политикой может быть связано хоть каким-то краем, но теперь-то уж чего.

Майлз хмуро улыбнулся, покачал головой.

— Побеждает или не побеждает, я не знаю, — твердо сказал он, — я не слежу за этим сюжетом…

“Следит, — тут же подумал я, — Си-Эн-Эн какой-нибудь смотрит. Но не говорит из вежливости. Ладно, проехали, Майлз — отличный мужик, зря я начал, в самом деле”.

— …но отстранение российских ученых от работы с таким малым предупреждением — отвратительный ход. Могли бы дать хотя бы полгода, чтобы завершить эксперименты!

— А что, — сказал я, вспомнив начало его фразы, — тот факт, что за безопасностью на БАК следит ЦРУ, на самом деле тут ни от кого не секрет?

Майлз кисло улыбнулся и передернул плечами.

Да, этого тоже открыто не говорили ни на одном брифинге. Но меня еще с самого начала, еще когда я сдавал предварительную квалификацию для приезда и штудировал обучающую документацию, поразил тот факт, насколько институционально тут организована работа. Отделы внутри отделов внутри отделов внутри секций, у каждой секции собственные департаменты, у каждого департамента собственные рабочие группы. И у группы вентиляционных сооружений западного блока, например, собственная бухгалтерия! Общение между отделами не поощряется, расписание смен составлено так, что их всех разводит даже в рамках вроде бы общих мероприятий… И поверх всего этого жизнерадостные плакатики повсюду (“Вот из чего состоит наша Вселенная!”) и тестики на ориентации — “Какая ты частица”! Отвечаешь на вопросы теста, получаешь прикольную фишечку, которую положено носить на бейджике.

Я, кстати, тау-нейтрино. Но частицу эту с некоторых пор не ношу: что-то как-то стал параноить. А может, там микрофон внутри. Хотя, казалось бы, какая разница — комната моя запирается электронным замком, сто процентов там уже все обшарено и зафиксировано. Хотели бы — хоть на все бы мои вещи прослушку налепили.

Остается только надеяться, что я как тот неуловимый Джо — никому нафиг не нужен. Не самый именитый из всех физиков, не самая оригинальная тема… Ну, дед у меня непростой, но он уже почти тридцать лет на пенсии. И генералом он был пехоты, ни в спецназе, ни в разведке никогда не служил. Старые знакомства у него соответствующие, “люди в штатском” ко мне никогда не подходили. Если не считать уже здесь, в ЦЕРНе.

— Если у тебя есть такое желание, ты можешь передать мне свою программу экспериментов, — предложил Майлз. — Оттестирую и твои параметры.

— Спасибо, — сказал я. — Но ты знаешь, что у меня другая концепция телепортационных тоннелей, чем у тебя.

— Что ж, нет худа без добра: заодно докажу, что ты ошибаешься.

— Мечтай!

Мы понимающе похмыкали друг другу и разошлись. Говорить особо было не о чем: как-то сразу стало ясно, что, несмотря на долгое общение, друзьями мы с Майлзом так и не стали. А может, моя реплика насчет того, что “Россия побеждает” его оттолкнула, кто его знает. Говорю же, ранее я с ним о политике вообще не говорил ни слова, даже не намекал, какие у меня взгляды.

А они у меня, конечно, патриотические, но я с пониманием отношусь к чужим заморочкам. По мне так моя страна самая лучшая, даже если в ней есть проблемы и недостатки. Ее приоритеты превыше всего, ее культура роднее и ближе. Однако я признаю за другими людьми право на их собственные приоритеты и дорогие сердцу заблуждения. Как я уже сказал, миром большой политики правит только сила, но это не значит, что большая политика должна править отношениями между людьми. И не думаю, как некоторые патриоты, что за границей сплошь извращенцы, лицемеры и идиоты. Бывал, общался, знаю. Помню, в двадцать втором году мне один коллега даже предложил за рубеж выехать, с жильем помочь на первое время и билеты оплатить, если у меня денег нет. Не Майлз, другой. Этот жест меня очень тронул, я искренне поблагодарил и так же искренне предложил лучше приезжать в Россию — мол, заработки в несколько раз меньше, зато цены ниже и на улицах не стреляют. Он вежливо отказался, и наше общение после обмена заверениями в теплейшей дружбе как-то сошло на нет.

А я пошел по своим делам, которых набралось в количестве. Действительно поглядеть, кому, кроме Майлза, я могу передать мои эксперименты — как я уже сказал, квантовая телепортация — тема распространенная, а первого декабря, как раз намечался нужный мне эксперимент. Раз я сам не смогу подать свои настройки, может, кто-то другой их подаст. Но не все замеры интересны всем, значит, нужно разделить.

Плюс нужно было решить с билетами. То ли лететь в Москву через Стамбул, то ли пытаться выехать через Эстонию сушей. А может быть, плюнуть на все, да и отправиться отмокать на теплое море на недельку-другую в Катар или Дубай? Или вообще на Хайнань? Деньги есть, в институте у меня рабочая командировка оформлена как раз до апреля, меня не ждут — запросто можно отпуск за свой счет написать.

К теплому морю душа не лежала. Вообще на сердце было тяжело: кипел бессильный гнев и недовольство ситуацией. Отвратительно было сносить этот щелчок по носу. Хотелось писать гневные письма в наш МИД: какого хрена вы позволяете так пинать ценнейших специалистов?! Или пойти и набить морду кому-то из местного лощеного начальства.

Понимая всю бесполезность ситуации, я только молча скрипел зубами. Потом мне пришло в голову, что бессилие не является константой во времени. В смысле, я все-таки могу отомстить — просто не сейчас. Жизнь не такая уж короткая, момент еще может представиться — если не щелкать клювом. Так почему бы не собрать побольше информации?

Как я уже сказал, с точки зрения безопасности БАК управляется очень жестко. У него внутренний интранет, внутреннее все, все носители данных проверяются, с собой вынести ничего нельзя, электронную почту отправить нельзя, все флэшки — особого стандарта, просто так ничего в комп не всунешь. Но, во-первых, у меня очень хорошая память. Не фотографическая, но я ее много тренировал, в детстве еще. Точнее, тренировал дед, но я потом продолжил: любил впечатлять одноклассников. Если что прочту — то, как правило, уже не забуду. Вспомнить быстро не всегда получается, я ж не супермен. Но уложенная в голове логическая последовательность обычно довольно легко всплывает при необходимости.

Так что вместо экскурсии по Женеве напоследок или лодочной прогулки по озеру — девчонки из числа студенток-практиканток давно звали — я полдня просидел за своим рабочим компом, стараясь запомнить как можно больше “внутренней” информации. Не всей, а только той, которую нельзя найти в открытом доступе и которая может пригодиться.

Параллельно я отвечал на многочисленные письма. К моему удивлению, мне даже просить не пришлось — множество коллег изъявили желание провести эксперименты с моими параметрами! Забавно. Такое ощущение, что к тридцатому ноября в Женеве оставалось аномально много телепортационщиков.

Размышляя об этом, я спустился в кафетерий, выпить кофе. Кофе для сотрудников ЦЕРН бесплатно, сливки тоже, а вот за пироженку какую-нибудь надо платить.

Но к выпечке душа не лежала, я только мазнул взглядом по витрине.

— Иван, здравствуйте. Уделите мне минутку? Что вы возьмете? Я угощаю.

Обернувшись, я увидел совсем рядом с собой Тимофея Шнайдера — тоже из русских, причем явный ФСБ-шник, такой, что ему только пистолета Макарова в кобуре под мышкой не хватало. Ну как явный. Для меня явный, насмотрелся я их. Так — ничего особенного. Среднего роста, среднего телосложения, лицо спокойное, меланхолично-невыразительное, волосы русые, глаза серые, родинок и татуировок нет, часы механические на руке. (Что, скажете, это и мои приметы? Не-а, у меня внешность поярче, я обычно девушкам нравлюсь. И часы я ношу как все, электронные.) Он приехал вроде как на стажировку как инженер высокотемпературного оборудования. Неофициально… не мое дело, хотя слегка любопытно. Но инженерный диплом у него вполне настоящий: я с ним как-то перекинулся несколькими словами на общем сабантуе, который наша русскоязычная команда тут устраивала.

— Ничего тут не хочу, — сказал я. — Душа просит печенья “Юбилейное” на топленом молоке.

Я не издевался, само вырвалось. Правда люблю это печенье, с детства еще.

Брови ФСБшника взлетели вверх. Потом он расстегнул тканевую мужскую сумку-портмоне, которая висела у него на боку, и достал оттуда красно-белую пачку.

— Если что, их можно купить в городе.

Ни хрена себе как они меня пасут!

Мы устроились за столиком в дальнем углу кафетерия. Черный кофе с “Юбилейным” — самое то, что надо, и никто меня в обратном не переубедит.

— Чем же я заинтересовал вашу контору? — спросил я. — И неужели вы прослушки не боитесь?

Шнайдер вздохнул.

— Вот вы тоже думаете, что я ФСБшник… А я, может быть, из СВР.

Я фыркнул. Шнайдер едва заметно улыбнулся.

— Если серьезно, Иван, то я с вами совсем не ради шпионских приключений хотел пообщаться. Местное руководство тоже с подозрением ко мне относится. Доступ к интранету уже отрезало полностью, я даже не успел данные со своими учебными материалами забрать — хотя по договору их положено мне выдать, я же студент.

Студент — в смысле, тут, в ЦЕРНе. Здесь в “студентах” ходят многие вполне взрослые, давно отучившиеся люди. Тимофей выглядел моим ровесником, только, пожалуй, более “уставшего” формата.

— Безобразие, — сказал я, помешивая кофе.

— Не одолжите ли мне ваш пропуск? На вечер. Я знаю, как вытащить данные из того места, где они физически хранятся.

Не лишнее уточнение: тут все было адски распараллелено, данные разных групп даже лежали на разных серверах, которые не всегда имели выход в общую сеть.

— А почему вы его просто из кармана у меня не стащили?

— Потому что я не из ФСБ и не из СВР. Я просто огорчен тем, что меня обворовали, и не хочу никого обворовывать, — спокойно проговорил Тимофей. — А еще вы трудоголик. Захотите поработать вечером — и хватитесь.

Я пожал плечами.

— Пропуск — не одолжу. А с вами схожу.

— Исключено, — Шнайдер нахмурился.

— Там еще учет по месту, — заметил я. — Система замечает, если не из той точки подключиться. То есть обворовывать вы не хотите, но придумали, как систему безопасности обмануть? И вообще, что-то вы темните. Вы, как я понимаю, хотите получать доступ в интранет из рабочего кабинета вашей собственной группы. Но я совсем в другой группе состою. Если будет оттуда доступ из-под моей учетки — у кого-то сигналка сработает. У вас что, бэкдор есть?

Шнайдер промолчал.

— Вы инженер, но не специалист по физике частиц, не так ли? Если вы хотите сразу же, на ходу, проверить гипотезу или обобщить нужные данные, не кажется ли вам, что лучше прихватить меня с собой?

Шнайдер внимательно поглядел на меня.

— Ладно, Иван. Что вас-то самого интересует?

— Мне очень не нравятся направления исследования ученых, которые согласовали параметры большого эксперимента завтра вечером, — заметил я. — И не нравится, что россиян выставляют аккурат накануне этого эксперимента. Я не могу понять, зачем. Даже в свете этого… международного бардака, который сейчас творится. А я не люблю неясностей такого масштаба.

Шнайдер хмыкнул.

— Тогда вы неправильно выбрали профессию.

— И тем не менее.

— Хорошо, вместе так вместе.

***

Мы отправились “на дело” не поздно ночью и не на рассвете, а наоборот, около семи вечера. Это своеобразная пересменка: те, кто живут в нормальном ритме, уже пошли отдыхать, те, кто собирается поработать ночью — а их все-таки меньшинство — только раскачиваются. Правда, времени таким образом оставалось впритык: до полуночи следовало освободить комнату на территории ЦЕРН. Но я уже забронировал номер в женевской гостинице и рассчитывал успеть.

Шнайдер привел меня в ту часть главного комплекса, где я никогда не был, и привел очень странным образом. Не то что перебежками, но мы периодически ходили вдоль стен или, наоборот, иногда срезали углы в неочевидных местах, пересекая огромные пустые пространства.

— По слепым зонам ведете? Или так, чтобы камеры были далеко? — поинтересовался я.

— Нет, — сказал Тимофей. — Откуда здесь слепые зоны?

Помолчав, он добавил:

— Не хотите — можете не ходить.

— Нет уж, — сказал я.

У меня было зверски сильное предчувствие, что возможность отомстить тем, кто похерил мне план исследований, появится прямо сейчас, а не тридцать лет спустя, и отказываться от такой возможности я не планировал.

Про себя я решил, что, возможно, у Шнайдера действительно был доступ в местную систему безопасности и он умудрился сделать так, что некоторые камеры нас не видели или не узнавали.

Интересно, а по вентиляции ползать не придется, как в американских фильмах? Забавно было бы.

Не пришлось. Мы относительно спокойно вошли в обычную рабочую зону над входом во вспомогательную шахту — ту, через которую можно попасть к кольцу и к детекторам, если очень хочется. Так-то туда обычно никого не пускают, да и не нужно это.

Затем Тииофей достал из своей тканевой сумки целый веер пропусков и начал прикладывать их по одному, чтобы система в итоге пропустила нас в небольшой рабочий кабинет, по времени пересменки — пустой. Четыре стола, три — с компьютерами на них, на одном — кофемашина, банка с молотым кофе, скопище пустых кружек, разноцветных бумажек, блокнотов и прочего разнокалиберного офисного хлама. Мой Вергилий целенаправленно направился к тому столу, что был расположен на углу, разблокировал его, вызвал командную строку и начал быстро набивать команду за командой. Причем у меня сложилось впечатление, что Шнайдер не следовал заученному алгоритму, а реально раздумывал над тем, что предлагал ему компьютер.

Сам я в программировании не силен: знаю нужные мне инструменты — и все. С той же программной строкой я работаю, затвердив наизусть десятка два команд на крайний случай. Однако Шнайдер показывал класс.

Он закончил, и на экране появилось стандартное окошко ввода учетных данных.

— Входите в систему, — сказал он.

— Это не моя группа, — напомнил я.

— Он вас пустит.

Я пожал плечами и сделал, как сказал спецслужбист, уж не знаю, откуда там он был конкретно.

…Система действительно меня пустила. Более того, по названию папок я с удивлением обнаружил, что мы оказались в неком — агрегаторе, что ли? Месте, где хранились общие данные разных научных групп, а не только одной.

— Надо же! — воскликнул я. — Как это вы умудрились?

— Лень человеческая, — хмыкнул Шнайдер. — Они вообще не должны были создавать такое единое хранилище, и уж тем более не должны были подключать его к интранету. Смысл тогда в изолированных песочницах?.. Ну да ладно. Раз уж вы здесь, попрошу вас пройтись по содержимому вот этих папок и изложить мне свои выводы. У вас есть около двух часов. Кофе вам сделать?

Я поглядел на него с иронией.

— То есть про мою отличную память и способность быстро анализировать большие массивы данных вы уже в курсе?

Он пожал плечами.

— Было бы странно не изучить вас получше, коли уж вы со мной напросились. Так как насчет кофе? Печенье у меня с собой.

— Тогда черный, пожалуйста, — попросил я.

…Через полтора часа я впервые в жизни был уверен, что моя способность “анализировать большие массивы данных” меня подвела. Не в том смысле, что я ошибся — нет, я был уверен, что мой вывод верен. Просто сам вывод казался таким фантастическим, что впору было усомниться в самой способности к логическому анализу — или уж решить, что я галлюцинирую.

—...Давайте проверим, верно ли я вас понял, — подытожил Тимофей Шнайдер, выслушав меня. — Вы уверены, что эксперимент от первого декабря — это и не эксперимент вовсе?

— Нет, это эксперимент, но в силу особенностей используемого метода телепортации, его невозможно провести в мелких масштабах, — пояснил я. — Он требует сразу применения “на местности”.

— Значит, в рамках этого эксперимента они действительно… — он сделал паузу, подбирая слова, — собираются переместить нейтронную бомбу в центр Москвы?

— Нет, — сказал я. — Они собираются создать туннельный эффект с локализацией в центре Москвы, и эффект будет сравним с разрывом небольшой нейтронной бомбы. Много-много ионизирующего излучения, обширное радиационное заражение, довольно слабая ударная волна. Во всяком случае, такой прогноз. Как оно будет на самом деле — вопрос.

Шнайдер помолчал, обдумывая. Я тоже думал, лихорадочно открывая и закрывая на экране один документ за другим, чтобы проверить, не почудилось ли мне.

— Однако, — проговорил Шнайдер. — И у них получится?

— На микронных расстояниях вроде бы получилось, — осторожно сказал я. — А на макроуровне — как раз пробуют.

Мы переглянулись.

— Это глупости, — сказал я. — Херня какая-то. Если бы они реально такое планировали, тут бы не протолкнуться было от больших шишек из Пентагона! И вообще…

— Штаб-квартира ЦРУ находится под озером Женева, — скучным голосом произнес Тимофей, как будто говорил не о городской легенде, а об общеизвестном факте. — Им достаточно прилететь в Лион, а не в Женеву, и тут всего сто пятьдесят километров.

— Почему в Лион?

— Потому что там там база НАТО Мон-Верден.

Снова молчание.

— То есть вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу сказать. У меня нет ни малейшего желания говорить. Но я вынужден перед вами извиниться, Иван. Я не подозревал, что все настолько серьезно. Боюсь, я не смогу замести следы до конца. Как только мы выйдем из этой секции, вас автоматически выгрузит из системы. К сожалению, после этого за нами тут же выдвинется служба безопасности.

— То есть ЦРУ? — предположил я.

— Они самые. Я планировал использовать кое-какие личные связи и элементы шантажа, чтобы нас отпустили. Но если дело зашло настолько далеко, моя домашняя заготовка точно не сработает.

М-да. В девяностые я с детским любопытством начитался много всякого страшного о зверствах спецслужб при допросах — в основном, советских спецслужб. Впоследствии слышал такую версию, что самые страшные из них как раз-таки придуманы ЦРУ и представляют собой простейшую зеркалку. Так это или не так, но проверять на своей шкуре как-то не хочется.

А еще меньше хочется, чтобы в центре Москвы реально что-то рвануло. Первые эксперименты редко бывают удачными, это надо понимать. То есть ребята, скорее всего, не то чтобы всерьез рассчитывают на успех — скорее, надеются, но особенно не ждут. Однако даже если там есть процентов десять вероятности…

У меня почти что в центре Москвы мама, если что. И дед. И девушка, с которой я чуть было не завел семью — увы, в итоге она решила, что со мной слишком много хлопот, и отдала предпочтение мужчине на десять лет старше, который готов был больше времени проводить дома с семьей. Разошлись честно, без обид, так что дружеские чувства к ней у меня сохранились. Не говоря уже о всяких разных однокашниках или дедушке-тренере по легкой атлетике, который по воскресеньям выводит подопечную малышню на тренировку в Покровское-Стрешнево — парк, где я обычно бегаю.

— Тогда мы не должны выходить из этого комплекса, только и всего, — сказал я Шнайдеру.

— Поясните.

— Если вы можете открыть замок на лифте, можно спуститься к детектору и оттуда перенастроить параметры ускорителей. Точнее, одной из групп ускорителей… ладно, неважно. Но этого вполне достаточно, чтобы точно сорвать эксперимент. Главное, высидеть там… — я поглядел на часы, — двенадцать часов, как раз до запуска. За двенадцать часов нас не найдут?

Шнайдер покачал головой.

— Ну, хватиться хватятся, что мы с территории не вышли. Но следов в системе засечь не должны.

— Я так и подумал. Если уж нас все равно арестуют, то хотя бы этот план сорвем. А если перенастроить чуть сильнее… — я запнулся.

— То что? — уточнил Шнайдер.

— То можно взорвать коллайдер, — сказал я. — Но. Только в том случае, если они действительно там подадут сумасшедшую энергию на вход, столько, сколько нужно для телепортационного схлопывания центра Москвы. Если мы ошиблись и это обычные безобидные замеры, ничего не случится. Мы просто сорвем текущие эксперименты, и нас не только арестуют за нарушение визового режима, но еще и штраф впаяют.

— То есть либо мы придурки-параноики и идем под арест, либо мы герои-спасители, и нас размажет взрывной волной?

— Как-то так, — я пожал плечами.

Шнайдер помолчал.

— Как ты оцениваешь последствия взрыва здесь, если он будет? Жертвы?

Я едва заметил, что он перешел на “ты”, но ответил в тон.

— Не знаю. На таком большом расстоянии под землей? По моим грубым прикидкам, поверхность потрясет. Насколько сильно — не знаю. Радиации точно не будет. Часть построек может обрушиться. Но я не знаю, только здесь, или над всем кольцом. Скорее всего, работников успеют эвакуировать. Но это не точно.

— Авантюра… — пробормотал Шнайдер.

— Да я тоже желанием не горю, — я выдохнул. — Ладно, какие тогда варианты? Кинематографично сбежать от ЦРУ на чьем-то угнанном “Мерсе”, параллельно отстреливаясь? У тебя есть пистолет? О, только надо инфу сначала в Россию передать. Просто по сотовому позвонить сойдет?

Тимофей хмыкнул, вдруг как-то сделавшись живее.

— Позвонить-то можно, только связь вырубят. А даже если дозвонимся… не хотелось бы оказаться в положении тех разведчиков, которые докладывали Сталину о нападении Германии в конце июня!

— Не успеют принять меры?

— И не успеют, и не поверят. Закрутят между кабинетами Уж очень фантастично звучит, — он поморщился. — Я и сам не верю!

— Да и я… не совсем, — скривился я в ответ.

— То, что ты предлагаешь, как раз проверка и есть. В каком-то смысле.

— Такая себе проверка. Как из ружья себе в голову стрелять, чтобы посмотреть, заряжено оно или нет.

— У меня жена и дочка в Москве, — сказал Тимофей после короткой паузы. — А сын — в Подольске, у бабушки с дедушкой гостит.

Мы помолчали.

— Поскольку пистолета у меня нет и мерсы я угонять не умею, придется рисковать, — закончил Шнайдер.

— За спасение чьей-то кафешки на Патриках нам медаль не дадут, я так понимаю? — усмехнулся я.

— Едва ли кто-то узнает, — серьезно сказал Шнайдер. — Я, конечно, отправил в письме кое-какие соображения, но не факт, что наши аналитики сопоставят все как нужно.

Я вздохнул.

— Эх! Даже мемориальная табличка не светит. Значит, буду надеяться на обычное унижение и тюремный срок.

Это оказался третий вариант: путешествие в один конец на сто пятьдесят лет вперед.

А мемориальную табличку они зажали. Я специально проверил на Патриарших — хрен там.

_____

[1] Как следует из этой детали, мир книги является альтернативным, любые совпадения с реальными событиями, организациями и людьми случайны, любое отличие допущено намеренно.