Ради всего, что есть в мире теней

Темнота – лучший вор, крадет все лишнее и позволяет наполнить мир собственными иллюзиями. Лишнее – это морщинки, едва заметная седина в светлых волосах, все те отличия, которые накладывает на лица неумолимая река времени.

Осязание милосерднее зрения, оно не дает полной картины, и иллюзия не нарушается. Поначалу все почти как в первый раз. Даже неуловимый пьянящий запах, исходящий от далеко не таких робких, как тогда, пальцев. Райнхард многому научился с их первой ночи, как и сама Хильда. И то, что он делает с ней, уже давно похоже не на попытку интуитивно победить в битве, а на игру. Инструмент один и тот же, композиции разные. Никогда нельзя угадать заранее, какую он выберет. Да она и не хочет.

Когда он прикасается к ней, трогает чувствительные точки, словно перебирая клавиши, все желания уступают место одному – чтобы ничего не помешало, никто не разрушил ее недолговечный рай. Здесь и сейчас ничто не имеет значения, кроме удовольствия и любви. Кроме нежных поцелуев – в губы, в шею, и ниже, ниже, ниже, пока от дразнящих прикосновений языка сознание не отключается, затопленное подступающим наслаждением.

Райнхард отстраняется от нее на секунду, чтобы сжать в объятиях, тяжело дыша, и наконец войти. Она движется ему навстречу, перехватывая инициативу. Финал они всегда доигрывают на пару, синхронно, не обращая внимания ни на что вокруг. Кровать потом похожа на поле боя, и лишь ее размеры позволяют не скатиться случайно вниз. Хотя, наверное, они и не заметили бы.

Лежа на смятых простынях, Хильда намеренно оттягивает момент, когда придется-таки включить свет и вернуться к реальности. Прекрасный сон не может длиться вечно. Императрица не имеет права просыпаться в одной кровати с человеком, чей статус до сих пор сомнителен. То, что она вообще приходит в его покои почти каждую ночь, то, что он во всем идентичен ее покойному мужу, то, что у него впереди совсем мало времени, и тратить его зря глупо, – тайна очень маленькой компании близких людей. Круг семьи – и еще один человек. Тот, кто тоже посчитал «лже-Райнхарда» чем-то большим, чем просто искусной марионеткой, рискнул присягнуть на верность, чтобы подобраться достаточно близко и спасти того, кому всегда был предан душой и телом.

Империи сказали – «самозванец схвачен», и дальнейшая судьба его народу ясна, посему не интересна. Правдивая история о том, как заговорщики создали копию Лоэнграмма и убедили его, ускоренно выращенного клона, что он и есть оригинал, никогда не покинет архивов. А кое-что даже туда не попадет. Например, их первый вечер, когда императрица не устояла перед соблазном на время вернуть отнятое судьбой. И вот эти ночи, формально супружеские, на деле – Локи знает какие.

Хильда запретила себе называть это изменой. Запретила не верить, что душа ее Райнхарда живет теперь в этом теле – пока еще юном, но стремительно умирающем. Не верить по ночам, по крайней мере. Днем она отгоняет мысли о том, что клон знает больше, чем ему могли бы рассказать враги. И больнее всего то, что его это устраивает.

«Я хотел вернуться, но совсем не для того, чтобы сесть на трон, это они хотели посадить меня туда, – сказал он в тот вечер. – Мне было важнее посмотреть в глаза сыну. И тебе. Несмотря на всю ложь, которой они меня пичкали, я все равно хотел вернуть тебя. Все равно продолжал любить. И когда Биттенфельд сказал мне, что ты не предавала, сколько ты на самом деле сделала для империи... все просто встало на свои места. Пойми, ты справляешься лучше, чем мог бы я на твоем месте. Я умру раньше, чем разберусь в делах настолько, чтобы давать тебе советы».

А потом она поняла, что плачет, и он разлил вино, потянувшись к ней, чтобы утешить, и поцелуй получился неловким, терпко-соленым, немножко горьким. Как самый-самый первый. Когда они еще не поняли, что любят друг друга. Когда еще верили, что у них впереди жизнь.

Перед тем, как встать и включить свет, Хильда ненадолго задерживает дыхание и прислушивается. На мгновение сжимает руку Райнхарда, отпускает, лишь дождавшись ответного пожатия. И все равно, уходя, очень хочется оглянуться. Убедиться, что он еще здесь, что она не придумала себе грустную сказку об отравленном счастье.

Хильда никогда не оглядывается. Уходит, словно после первой ночи, унося с собой тепло, тайну и немного боли. Болит только душа, но от этого не легче.

И все-таки – впереди еще одна ночь. Ну хотя бы еще одна, прежде чем снова начнется...

Большего императрица у судьбы не просит.