Радиосигнал принят и опознан

— Катерина Андреевна, оставьте в покое ящерицу! Она же живая!

— А кто не живой? Мы все живые. Я ничего плохого ей не сделаю — только приручу, чтобы бегала за мной как привязанная. Или даже двух ящериц заведу. Назову Петькой и Гришкой.

— Звягинцеву с Карауловым не понравится.

— Не понравится — пусть прилетают и попытаются лично меня убедить, что я поступила нехорошо, — и Катерина хохочет, абсолютно счастливая, под ласковым ветерком и дождём, который снова пришёл со стороны высоких сияющих гор.

— И что вы им скажете, Екатерина Андреевна? Они же вас теперь не узнают, — Игорь пытается улыбнуться, но у него опять не получается — вместо улыбки двигается кожа на затылке и за ушами.

— Что скажу? «Здравствуйте, я — Катя Трефилова. Давайте дружить».

2176 год. Сол 15. Станция Венера-Приус. Командная рубка.

— Штурман, снова тот же сигнал.

— Ну-ка, Петро, покажи. Точно, горы Максвелла. Посмотри по координатам, это не наша шахта там?

— Не шахта, Гриша. Шахта — это дальше. А здесь — область кислотных дождей, и как раз там мы неделю назад сняли пласт горных пород.

— Не «Гриша», а «товарищ штурман»!

— Сбавь обороты — у нас тут явление неопознанное, а ты меряешься званиями… товарищ штурман. Если бы Катька не ушла с курса, нашивки твои бы — тю-тю! Так и остался бы кап-три.

— Поговори мне ещё!

— А что ты сделаешь, ну-ка, просвети меня! — худой невысокий парень беззлобно смотрел на высокого, плечистого штурмана Гришу. Ничего-то он не боялся, да и нарушения корабельной дисциплины ни в чём не было. Из своих двадцати пяти лет оба провели по отдельности, наверное, не больше пяти: родители дружили семьями, и потому оба будущих космонавта учились вместе. И росли вместе. Страховали друг друга на выходах в открытое пространство в орбитальной школе «Минерва», вместе поступили в КИНОП — космический институт навигации и освоения пространства. Даже в общаге жили в одной комнате. Друзья на всю жизнь? Со стороны казалось именно так.

И записались на одну венерианскую миссию — по отдельности, не сговариваясь. И поставили их в одну смену, из-за психологической совместимости. Только система дала сбой. Ещё и Катька эта, Говорова — как в романах Джека Лондона, встала между двумя друзьями. Была лучшей во всём институте, и вдруг на четвёртом курсе всё бросила и куда-то пропала. Петро пострадал-пострадал, и забыл, а Гриша мучался уже пятый год. От чего, как очевидно было всем, страдала и сама космическая миссия, и гришкино хрупкое психическое здоровье.

— Слышь, товарищ штурман, надо срочно отправить сигнатуру в командный пункт. По срочной связи.

— А это мне решать.

— Так реши уже!

— И решу.

— И реши!

— И решу! — штурман покрылся красными пятнами как глубоководная рыба на борту траулера. — Пошёл вон из командной рубки, товарищ навигатор.

— Официальный приказ? Я, вроде как, на вахте.

— Официальнее не бывает. Считай, я тебя заменил.

— Уверен?

— На все сто.

— Да и пошёл ты, самовлюблённый индюк! — Петр Звягинцев вышел из рубки, чуть не снеся неспешную гидравлическую дверь. Не стоило, конечно, оставлять Гришку один на один с таинственными сигналами, но он сам напросился. В конце концов, навигатор ему и вправду не нужен в этом деле — больше пригодится помощь инженера-акустика или кого-то из научного отдела. Навигатор — это в космосе вещь полезная, а на орбите Петр больше подвизался по второй своей специальности — инженер-гидропоник. Космический, так сказать, овощевод.

Лифт доставил навигатора в гидропонную оранжерею — в самую её сердцевину: плодоносящие кустарники и плети. Из зарослей томатов вылез любопытный робот-водонос, поводил хоботом: кто пришёл?

— Я пришёл, — ответил Звягинцев, и помахал рукой: поливальный слоник был настроен только на распознавание моторики — оптика у него была слабая, да и сама модель устарела. Её использовали для замера влажности почвы и полива в тех местах, куда не добивали струйные инжекторы. С тех пор, как генетики вывели геометрически предсказуемые культуры, необходимость в робо-корректировке отпала, и всех этих слоников-поливальщиков, пчёл-уборщиков, многоногих пауков для обслуживания высоковольтных линий, — попросту дезактивировали и разобрали.

Остались единицы: на устаревших станциях, в Арктических куполах гидрополисов, и вот здесь — на Венере-Приус. И то только потому, что Звягинцев лично выбил квоту на нескольких роботов. «Из сентиментальности» — аргументировал он комиссии, и комиссия довод к сведению приняла. В космосе, как нигде важно был сохранять душевное равновесие. Кто-то картинку с берёзой в каюту тащит, кому-то милее запас замороженных домашних котлет, а у Петра Звягинцева — полезные и необременительные роботы. Кому плохо?

Катя, к слову, Звягинцева понимала как никто: на третьем курсе она увлеклась ретро-робототехникой. Когда надо самостоятельно паять, собирать схемы, вручную программировать… Для чего это делать, если роботы сейчас даже не из блоков собираются, как пятьдесят лет назад, а выращиваются в вакуумных колбах, — непонятно. Крупнейшим достижением Кати, впрочем, были робо-мыши и робо-кошки: маленькие пищащие зверьки на колёсиках, которые гонялись друг за другом и пытались оторвать антеннки и другие части тела.

— Негуманно, — заявил председатель комиссии по оценке выпускных работ четвертого курса Алексей Чапман, — но весело. Зачёт мы вам не поставим, а зверьков утилизируйте. Откуда вообще ваша странная идея взялась?

— Из старинной детской книжки, — Катя явно была расстроена. — Там роботы, чтобы им не скучно было, создавали таких вот зверьков.

— Позвольте, Алексей, — поправил Чапмана член жюри Анатолий Веселов, лингвист и ксеносемантик, — я, кажется, помню указанный текст. Это из серии «Сотня великих», Кир Булычёв. Основатель структуральной лингвистики[1]. С этой точки зрения Екатерина совершила акт восстановления памяти и реализовала мечту крупнейшего учёного доцифровой эпохи. Это ли не прорыв?

— Прорывом я это бы называть не стал, но логику уловил. Зачёт, Екатерина. Зверьков ваших сдайте Планетарному музею по пневмопочте — держать их дома считаю преступным расточительством.

Екатерина пожала плечами: собрать новое племя механических зверушек не составляло никакого труда, но Чампан — наполовину андроид, наполовину — клон, казался ей в этом вопросе абсолютно бесчеловечным. Словно и не было в нём никаких чувств. Ксенофобские эти настроения Екатерина подавила, но — увы! — мысль уже возникла. И её следовало обдумать. И она обдумала её так тщательно, что на следующий день приложила идентификационный чип студента к универсальному сканеру, и отчислилась из института без объяснения причин. Впрочем, их у неё никто и не спрашивал[2]…

Нагрудный комм Звягинцева завибрировал, спрашивая разрешения на включение.

— Да.

Наверняка, Гришка. Надо быть с ним посуше, а то корчит из себя большого нач…

— Петр, я вижу, вы в оранжерее. Придётся отложить сбор урожая, и явиться в командный пункт, — это не Гришка, пусть и первый помощник, это сама капитан Медницкая. Легендарный боевой командор, дочь Суровы Медницкой — той самой, что решила проблему микропластика. Звягинцев искренне восхищался и той, и другой, но где-то в глубине души ему казалось, что как-то несправедливо природа распределяет свои дары: в одной семье — все гении, в другой, — как у него, — никаких талантов даже нет. Если не считать его, Петра, талант к разведению помидоров.

Ноги сами несли Звягинцева к кают-компании, которую Медницкая упрямо называла командным пунктом, хотя, как такового, комсостава на станции «Венера-Приус» было пять человек. Собственно, и весь экипаж. Навигатор-овощевод, штурман-техник, аналитик-врач, радист-повар и, собственно, капитан. Все прочие функции выполнял искин орбитальной станции «Малышок» — MAL-17.

— Навигатор Звягинцев прибыл!

— Садитесь, Пётр, — Медницкая потёрла виски, в которых тускло поблёскивали импланты нейромедиаторов. — Я получила информацию о сигнале. Доклад штурмана у меня уже есть, акустик Варухин отправил сигнатуру на Землю. А теперь я хочу услышать ваше мнение.

— Домна Троевна, товарищ капитан… Могу я говорить откровенно?

— Можете, Пётр. Что за старомодные предисловия?

— Я считаю, что радиосигналы записаны в кристаллические породы Венеры. Записаны другой цивилизацией. Из-за наслоений их не было слышно, а мы сняли породу — и пошли волны.

— Любопытно. А что вас к такому выводу привело? — Домна Медницкая встала, и, стараясь не показать волнения, подошла к синтезатору. Окно приёма пищи только-только открылось, и она позволила себе чашку кофе S-круассаном[3]. Круассан был как настоящий, из муки: золотистый, поджаристый. Он вкусно пах клубничным джемом и ванилью. Кофе был и вовсе оригинальный, правда, клонированный. Звягинцеву не предложила — дурной тон. Тот понял, спохватился, что сам не предложил сделать кофе: очевидно же, что капитан в кают-компании не просто так назначила встречу. Не позавтракала, в отличие от первой вахты, как обычно.

— Цикл сигнала. Он повторяется, — Звягинцев старался не думать о кофе, хотя тот пах обольстительно. Капитан откусила круассан и кивнула: продолжайте.

— Предполагаю, что послание — это призыв о помощи или предупреждение. И, скорее всего, оно существует уже тысячелетия. Сколько именно, можно понять, просканировав радиоизотопным методом снятую породу…

— Уже. Сканеры показали примерно сто пятьдесят тысяч лет. Следовательно, если мы безответственно округлим нашу дату, гипотетически возраст записи — двести тысяч лет, так?

— Примерно.

— То есть, высокоразвитая цивилизация оставила нам послание, когда человек только-только научился делать составные орудия из палок и камней, и весело скакал в шкурах, вычёсывая блох?

— Думаю, да, — ответил Пётр. Уверенности у него поубавилось.

— А не может быть так, что это просто волновое эхо какого-то космического события? — задумчиво спросила пространство капитан. — Как бы это упростило нам жизнь… Но на такие милости природы я уже не рассчитываю. Пётр, — обратилась она к Звягинцеву, — доклад я жду в течение часа. Потом пойдёте и расконсервируете гостевую каюту.

— Зачем? — нарушая всяческую субординацию и правила вежливости спросил Звягинцев.

— Для гостя, — ответила капитан. — Да вы её знаете. Это Екатерина Трефилова. Лингвист и робототехник.

2166 год. 14 августа. Земля. Деревня Тидворье

— Яблоками, чур, не кидаться! Ай! Коромысло кривое!

— Чего кривое?

— Того кривое! Палка, чтобы воду носить!

— Откуда?

— Из колодца! — Катерина хохочет, берёт зелёное яблоко, мелкое и твёрдое, как камень, и кидает обратно, стараясь не попасть в Петьку. Обоим — по пятнадцать. И снисходительно наблюдает издалека важный и взрослый Гриша, уже курсант подготовительного лётного училища: ему недавно исполнилось шестнадцать.

Яблоки из заброшенного сада есть, конечно, нельзя: кислые и даже немного горькие, они вызывают реки слюны и — если удаётся всё-таки проглотить несколько кусков — боль в желудке. Медицинские браслеты немедленно сходят с ума, и из районного ФАПа летит на всех парах дрон с монитором, в котором — обеспокоенное лицо врача Евгения Сигизмундовича. Но как безумно хочется срывать на рассвете эти твёрже-гранита зелёные шары, холодные от росы, и надкусывать их, ронять в траву, снова кусать — чувствуя, как рот наполняется вкусом лета.

Катерина хвастается знаниями древнерусского языка, и за это получает яблоком в плечо. Но и в долгу не остаётся: на Петке живого места нет от яблочного града.

— Зато ты теперь знаешь слово «коромысло», — подначивает Гришка, за что тоже получает яблоком в живот, складывается пополам, но потом берёт себя в руки, тащит Пашку к речке и пару раз окунает с головой — чтобы остыл.

Вода в реке холодная, ещё холоднее яблок. Когда Петька в первый раз услышал её название, смеялся до упаду: Пчёвжа. А притоки каковы! Пожупинка, Рапля, Солоница, Уродыня, Шуицкая Дубня. Звягинцев заучил эти названия как заклинание, и только потом Катька рассказала, что значит каждое — и тогда они обрели смысл.

— Зря смеёшься, — говорила Катька, лёжа на большущем клетчатом покрывале голова к голове — солнечными лучиками — к Петьке и Гришке. — Вот «уродыня» — это уважительное «красавица», вроде как «госпожа красавица». Пчёвжа — от польского «пшеваж», перевоз. Солоница — понятно, там холодные ручьи вымывают соль из земли, и, если варить суп из той воды — солить не надо. «Дубня» — не от дуба, а от прибалтийского слова «дубус» — глубокий, а «шуицкая» — уходящая налево…

— То есть, «глубокая речка — левый приток»? — Гришка реши уточнить.

— Считай, что так, — Катька прищурилась, выплюнула в воздух стебелек мятлика, поймала его снова крепкими белыми зубами, и закончила:

— Рапля — вспаханное поле, ничего интересно… А вот Пожупинка — она журчит, щебечет как пташка. По-нашему, современному, «речка-щебетунья».

— Ты убила всю загадку, Катька, можно сказать, зажупила. Уродыня, одним словом, — резюмировал Петька. Катерина засмеялась: как обычно — громко, искренне, ничуть не обижаясь на Петькину подначку.

— Ты в семантике — птенец, Петенька. Твоё дело — космический каботаж, — это опять Гришка, хочет заслужить одобрение.

— А твоё дело какое? — лениво спрашивает Петька. — Надувать щёки?

Это он зря: Гришка в свои шестнадцать лет уже и лётчик хороший, и в астрогации разбирается, и в системах космических кораблей знаток, а при необходимости может встать за пульт контроля атомного двигателя и даже починить солнечную батарею. Везде — понемногу, как и полагается будущему капитану корабля. Наверное, Петька просто завидует лучшему другу…

Но развить эту мысль он не успевает, потому что приходит Лариска Мармонтова, четвёртое колесо в их маленькой компании. Лариска принципиально не встаёт на рассвете, не ест зелёных яблок и постоянно держится вместе со своим пятилетним братишкой, ломая весь кайф от отдыха. И вот опять: держит за руку серьёзного большеголового пацана, а тот идёт, и читает книжку — старинную бумажную книжку — да так увлечённо, что спотыкается через каждые три шага. Лариска еле успевает ловить брата, и делает так, видимо, довольно давно, потому что на её лице читается не только скука, но едва уловимое отвращение.

— Привет, ребята, — голос у Лариски низкий, медовый. Лицо — как на старинных картинах: светлое, одухотворённое. Пшеничного цвета коса до колен — сейчас так никто и не носит. Яркие тонкие губы, выразительные глаза за пушистыми ресницами, соболиные брови. Ей бы в кино сниматься, но она уже давно решила: будет микологом. И не простым, а космическим. Лариску можно понять — у ней оба родителя погибли в колонии на Церере, когда там разразилась грибковая эпидемия. Споры, если верить слухам, попадали прямо в лёгкие, и за пару часов прорастали наружу. Не выжил никто. Колонию законсервировали, и теперь у Лариски на память остались только сотни часов записей работы родителей и несколько видео, обращённые непосредственно к ней и её брату, Олежке. Каждый год в день рождения московский ЦУП передаёт Лариске новую запись от людей, которых давно уже нет на свете. После этого её дня три никто не видит. Лариску, понятное дело, а не запись. Впрочем, видео эти Лариска никому не показывает, даже брату.

— Вырастет — сам посмотрит, — говорит она, кривя губы. — А так-то — не ваше дело, ребята.

Лариска всегда угощает друзей отбраковкой: грибами, жареными в сметане. Или с луком. Или с картошкой. Она сушит их и варит, жарит и запекает, толчёт в порошок. Петька считает, что Мармонтова — немножко ведьма. Такой вот у неё образ. Зато грибы — чудесные. Толстые, на белой ножке, немного похожие на лесные — шимеджи. Маринованное кружево «белых древесных медуз». Тонкие, тянущиеся вверх нити эноков, которые хорошо жарить во фритюре. Шампиньоны, вешенки, шиитаке… Рука у Ларисы лёгкая, и не только на грибы — все растения, даже самые больные, за несколько дней наливались силой, начинали цвести и плодоносить в ларисиной лаборатории. И брата так же растит: умело и с любовью. Даже Детская комиссия признала — Олежке с сестрой будет лучше.

И вот Лариска пришла — с братом и угощением: контейнером хрустящих жареных опят.

— Китайский рецепт, — говорит она. И больше уже ничего объяснить не успевает, потому что опята съедены молниеносно.

— Куда после школы? — спрашивает Катька, облизывая пальцы.

— Учителем, — неожиданно говорит Лариска, и кивает на брата. И все всё понимают.

— А как же грибы?

— Грибы никуда не денутся, — сухо говорит Лариска. Но тут вступает Олег:

— Она глант получила.

Малой больше ничего не знает, и Катька вцепляется в Лариску как клещ: какой грант? Оказывается, Мармонтов выиграла конкурс на исследования для орбитальной атомной станции — будут строить целый город вблизи от Юпитера: форпост человеческой цивилизации на пороге Большого Космоса. А там цивилизацию надо чем-то кормить. Водоросли — громоздко, доставка сублиматов — дорого. Остановились на грибах. А пока Лариску и Олежку забирают на земную орбиту: в школу «Минерва». Там Лариска и доучится, и поступит в вуз, и научные исследования продолжит. Олежка, само собой, пойдёт в первый класс, к тому же — космический.

— Туда же только гениев отбирают, — удивляется Гришка. Он-то в «Минерву» не прошёл по баллам.

— Я сам поступил, — сообщает пятилетка. Гришка разводит руками, но видно, что ему неприятно. «Тщеславный он всё-таки», думает Петька, и для себя решает, что если Гришка станет капитаном корабля, то служить под его началом Петька не станет. Он в оруженосцы для принца-самодура не нанимался.

Остаток дня они проводят в обсуждении своего будущего. Олежек тихо посапывает в огромной корзине, которую сплели на прошлых каникулах Петька Звягинцев и Гришка Караулов — достоверная реплика кормовой корзины, в которой в 19 веке носили зерно скоту. Корзину мама Гришки использовала под мотки пряжи, из которой она вязала реконструкторские свитера эпохи СССР с оленями и снежинками. Вот среди этих свитеров и мотков теперь сладко посапывал будущий гений математики. Или физики. Или ксенокриптозоологии, он ещё не решил. А у его старшей сестры и её друзей на стенах сарая летают голографические корабли колонистов на другие планеты, растут грибные плантации в недрах Марса, удивительные здания прорастают в ядовитых облаках Венеры и на орбитах дальних планет дети учатся читать по звёздам…

Таким запомнил этот день Пётр Звягинцев. И Катерину он тоже запомнил, Катьку Трефилову, смешливую девчонку, к передним зубам которой приклеился кусочек зелёной яблочной кожуры. В веснушках, русую, но выгоревшую на солнце до рыжины.

— Полечу далеко-далеко! — обещала она Петьке, взяв его холодную, влажную от волнения руку своими тёплыми ладошками. — И первому инопланетянину, кого встречу, скажу: «Здравствуйте, я — Катя Трефилова. Будем дружить?»

2176 год. Сол 16. Станция Венера-Приус. Шлюз № 1, режим приёма.
2176 год. 12 июня. Земля, дача полковника Юсупова.

— Первый шлюз готов к стыковке, как слышите, «Нерей»?

— Слышу хорошо, к стыковке готов.

— Начинаем стыковку. Обратный отсчёт от десяти до нуля. Десять… девять… восемь…

…И небо над головой — чёрное. Она уже давно не видела другого неба. Никакого: ни голубого, ни серого, ни даже красного. Только вот эта всепоглощающая чернота с вкраплениями звёзд, которые выглядят, как дырки в тёмной занавеске. Занавеску источила моль, и с улицы, снаружи, через дырки пробиваются яркие солнечные лучи. Катерина не раз думала, что будет, если эту занавеску отдёрнуть. И что случится потом. Ничего, кроме потока белого, испепеляющего света в этой картине мира придумать не удавалось…

— …четыре… три…два…

…Вообще такого не планировала. Хотелось заниматься ксенолингвистикой, структуральной этимологией, отнологической семантикой, психоисторией — всем тем, что придаёт смысл вещам. А получилось, что основной специальностью стала робототехника, наука, как оказалось, не то, что не устаревшая, а самая передовая. За эти годы — всего-то десять прошло! — Екатерина Трефилова запатентовала новый радиолокационный комплекс разведки огневых позиций, усовершенствовала оптико-электронную систему пятого поколения «Сфера», превратила устаревшую бортовую радиолокационную систему «Резец» в мыслящее чудо техники. И говорящее при этом, хотя и не самые приятные вещи: в «Резец» специально был встроен триггерный модуль, который позволял команде сбросить напряжение. А, говоря попросту, всласть изругать машину и получить ответ такого же накала.

— Потакаешь атавизмам, Трефилова, — укоризненно сказал куратор проекта «Резец» полковник космических войск Юсупов.

— Потакаю, — ответила Катерина. — Покажите мне идеального солдата, которые всегда улыбается, всем доволен и ни с кем не спорит.

— А что, если покажу?

— Тогда я рекомендую отправить этого солдата к психиатру, — Катерина ткнула пальцем в график агрессии в стрессовой ситуации: мужчинам — чаще, женщинам — в три раза реже требовалось сбросить гнев, огорчение и обиды на кого-то из коллег. Лучше равного, чтобы не испытывать чувства вины или — в случае ссоры с начальством — страха.

— Если солдату не нужно проораться…

— Что?!

— Проораться. Покричать в пустоту. Так вот, если ему не нужно проораться, значит, он — несомненный психопат, в душе которого зреет какой-то кровавый замысел. Или просто нервный срыв. Или скандал. Или предательство.

— Вот предательства нам не надо, — полковник Юсупов поправил новенький погон — ещё недавно он был подполковником — на синем трикотажному мундире. Шестиклинная фуражка, похожая на солидно помятый под прессом зонтик, лежала на сгибе полковничьего локтя, отсвечивая серебром. На тулье красовалась звезда Ассоциации земных колоний — что ничего не значило: завтра на этом месте мог оказаться значок общества «Движение равных»[4] или эмблема общества филуменистов[5]. Многогранным человеком был полковник Юсупов[6].

— Именно. Поэтому я даю возможность выплеснуть негативные эмоции на машину — ей всё равно. Тем, кому это не подходит доступно аппаратное удаление эмоций.

— Катерина, это неэтично!

— А я и не спорю. Но в Американской конгломерации или Седьмой французской республике — вполне приемлемо. И безо всяких потаканий атавизмам.

— Хорошо, Катерина, убедила! — полковник хлопнул ладонью по столу. — Но ты уверена, что люди будут разговаривать с машиной?

Через три недели после установки «Резца-2» на крейсер «Боровичи», Юсупова пригласили на инспекцию. После сытного обеда в столовой (белый фасолевый суп, С-шницель с грибной подливой и кофе), Катерина пригласила начальство с собой на вылазку. Велела идти тихо. Приложив палец к губам, и полковник, как несмышлёный курсант в увольнительной, покрался на цыпочках, затаит дыхание. У синей двери с надписью «Не влезай — убьёт!» остановились.

— И так ты понимаешь, Ромыч, — разливался соловьём один из собеседников, — она ведь так и не сказала, почему уходит! Отправилась в Арктику, и с концами!

— Ты тоже дома не засиделся. Раз в пять лет на месяц домой прилетаешь, и снова — болванки чинить, гаечным ключом крутить! — второй голос, скрипучий баритон, явно издевался над первым.

— Какой гаечный ключ?! Настройка дюз — дело тонкое…

— Кому ты заливаешь, Нестеров? Дюзы на космодроме настраивают, твоё дело маленькое — следить за приборами, да пинать колонку радиации[7]. Ожидаемо, что жена сбежала в Арктику — там медведя чаще увидишь, чем собственного мужа.

— Так ты, Ромыч, на её стороне, что ли? — обиделся невидимый Нестеров.

— Я — на твоей стороне, но ты сам посуди — что твоей Варваре ещё делать оставалось? В платочке тебя у берёзоньки ждать?

— А хотя бы и так!

— Знаешь, Нестеров, тёмный ты человек. Дремучий, прямо скажем. Тебе русским языком говорят — это не Варвара тебя бросила, а ты — её, причём пятнадцать лет назад. Списывайся с космофлота, и живи в своей Дроновке вместе с Варварой, медведей бурых воспитывай.

— Мы зачем это сейчас слушаем? — спросил озадаченный полковник Юсупов.

— Сейчас поймёте.

Катерина резко толкнула дверь в техноцентр, и их с полковником глазам предстал заместитель старшего техника Вадим Нестеров — с чашкой чая в руке. Один. Без ботинок и рубашки.

— А где Ромыч? — озадаченно спросил полковник, выдавая себя с головой.

— Ромыч-то? — Нестеров не заметил начальственной промашки, пытаясь спрятать за левой ногой — правую, в дырявом носке. — Ромыч — вот.

Перед Юсуповым висел, переливаясь голографический коммуникационный шар — интерфейс связи с искусственным интеллектом корабля. Правда на этот раз шар озвучивал не искин «Боровичей», а БРЛС[8] «Резец-2», он же — Ромыч. Полковник остался впечатлён:

— Пляши, Катерина. Твой выход на подмостки…

…И вот теперь, после всех достижений, мыслимых и немыслимых, заслужив к двадцати пяти годам две госпремии и членство в Менса, Катерина получила шанс, который выпадает далеко не каждому учёному: вступить в контакт с внеземной цивилизацией.

— С чего ты взяла, что это не отражённый сигнал, а послание от далёких предков, или мифических Странников? — Юсупов принимал её на даче под Псковом, и потому был в пижаме и шлёпанцах. Его жена, потыкав пальцем в робота и настроив его на пироги с капустой, увлечённо слушала разговор. В прошлом Мария Юсупова трудилась инженером-терраформером, и ей, конечно, про венерианские стуки-грюки любопытно было узнать побольше. Скучала Мария Никаноровна по своей железной профессии. А ведь это именно она была инициатором покупки этой вот дачки, на которой можно испечь пироги по двухсотлетнему рецепту, выпить чаю с сосновыми шишками, послушать живого, не синтезированного соловья. Реконструкция двадцатого века удалась как нельзя лучше, поэтому в гости к полковнику Юсупову часто заезжали не только ученики и агенты, но и офицеры рангом повыше. Официально — для совещаний, неофициально — съесть полбанки калинового варенья и увезти подмышкой органический рулет с маком или вишнёвые налистники[9]. Но жить на даче в промежутке между этими визитами оказалось мучительно уныло.

— Так с чего ты выдумала историю про инопланетян? — Юсуповы сидели на диванчике рядом — настоящие пенсионеры прошлого. Только блеск глаз их выдавал.

— Во-первых, — Катерина загнула палец, — сигнал повторяется.

— Мимо. Отражённый сигнал тоже может повторяться — это как зеркало: сколько ни приседай перед ним, оно не устанет. Продолжай.

— Во-вторых, прослеживаются группы сигналов.

— Тот же аргумент.

— Пока не сняли породу, радиоволн не было слышно.

— И снова-здорово.

— А вот и нет, товарищ полковник! Аргумент как раз против: стоило снять пласт — мы услышали сигнал. А сквозь венерианские облака не пробьётся никакой луч.

— Заключение ненаучное, Катерина. Но — допустим. А откуда ты знаешь, что послание несёт смысл. Может, там записали: «Здесь был Вася»? Венерианский Вася какой-нибудь, со стадвадцатисложным именем…

— Ради этого искать залежи алмаза и писать в нём послание с подпиткой «вечным» источником энергии от ядра? Ничего себе граффити!

— Мне надо туда полететь, Павел Егорович. Я хочу расшифровать сигнатуру.

— Так и расшифровывай — она у тебя на руках.

— Боюсь, что аппаратура не всё уловила, могут быть ошибки…

— Хочешь приложить ухо к поверхности и послушать, что соседи говорят? Выкладывай. Что задумала?

Катерина посмотрела на робота, увязшего в тесте — старинный планетарный миксер не справился с задачей, и мех-повар вытаскивал тесто из чаши манипуляторами. Он был смешон, как Екатерина сейчас: растерянный, не знающий, что делать и что сказать, но упорно продолжающий тянуть резиновую массу из чаши.

— Я думаю, Павел Егорович, что как только мы расшифруем послание, или дотронемся до него, есть шанс, что цивилизация, оставившая его, объявится. И я хочу первой встретить её от имени человечества.

Юсупов только головой покачал: уровня Трефиловой ксенолингвистов на планете было человек двенадцать, но ни один из них не соглашался покидать материнскую планету — обычные кабинетные работники. А это — боец. Разведчик. Рейнджер.

— Решено! — полковник хлопнул по столу ладонью, так, что в копии старинного серванта зазвенели копии изумительных по красоте бокалов из Гусь-Хрустального — величайшего наследия минувшей эпохи. Катерина просияла и метнулась к двери.

— Стоять! — прогремел полковник. И когда Катерина обернулась, ожидая отмены разрешения или какой-то начальственной выволочки, сказал:

— А ты куда намылилась-то? А пироги кто есть будет?

2176 год. Сол 16. Станция Венера-Приус. Шлюз № 1, режим приёма.
2176 год. Сол 16. Станция Венера-Приус, кают-компания.

Кто никогда не видел, как медленно раскрывается створ космического шлюза, — многое потерял. Если стыковку «корабль-корабль» произвести невозможно, космонавт выходит из шлюза материнского корабля, выстреливает магнитным фалом в сторону гостевого шлюза, и, подтягиваясь на руках, переползает к нему по «верёвочке». Поставив магнитные подошвы ботинок на обшивку второго корабля, можно уже отцепиться от фала-поводка, и влететь в шлюз. Но пока космонавт ползёт от корабля к кораблю — бывает, что и километр, — материнский корабль вращается в одну сторону, гостевой — в другую. И потому со стороны похоже, что человек и корабль танцуют вальс: пышная, в роскошных юбках, матрона и маленький, тощенький её партнёр.

Катерину выкинули метров в двухстах, и она полетела, вальсируя вокруг своей оси, от «Нерея» к орбитальной станции «Венера-Приус». На сленге космолётчиков — Примус. Вблизи Примус выглядел как несколько слипшихся друг с другом муравьёв: толстые брюшки, большие плоские головы, суженные талии и трапециевидные грудки-переходы. И много-много усиков и лапок, которыми станция щетинилась во все стороны.

— Готова?

— Да давай уже, «Нерей»!

Фал выстрелил, закрепился на корпусе Примуса, и Катерина, внутренне содрогаясь, полетела навстречу. Остановить вращение, как ей советовал капитан «Нерея», она забыла, и теперь вертелась вокруг фала — медленно, изящно, элегантно. Так ей казалось, пока в динамике не раздалось:

— Вы чего расщеперились, товарищ Трефилова? Ногами за фал цепляйтесь, руками перебирайте! И включите уже двигатели, чтобы не вертеться, как курица на гриле…

Оказалось, совершенно неэлегантно. Третий выход в открытый космос — опыта никакого. Но Катерину так просто не возьмёшь:

— А я не балет тут перед вами танцую. Лучше скажите: там никакого роя поблизости нет? — рой мелких астероидов, размером от песчинки до горошины, одна из самых недооценённых и смертельных опасностей в космосе. Увернуться от столкновения невозможно, а если вовремя не включить силовое поле, то скафандр мгновенно издырявит в мелкое сито. Смерть от декомпрессии через две минуты.

— Никакого роя, товарищ Трефилова. Венера тебе благоволит.

Как же, благоволит! Из космоса отчётливо видна планета — вовсе не такая гостеприимная, как сине-зелёная Земля. Венера похожа на жемчужину — белую, матовую, с прожилками, — которую кто-то искупал в кофе. Облака, состоящие почти на сто процентов из капель серной кислоты, обещают немедленную смерть всякому живому существу, оказавшемуся вдруг без защиты в этой ядовитой атмосфере. Даже механизмы, состоящие почти целиком из иридия и хромистой стали, легированной молибденом и никелем, выдерживают на Венере не больше двадцати лет. Что-то да ломается. Углекислотная атмосфера и температура в 462 градуса в среднем делают Венеру наименее пригодной планетой для колонизации. Что человека никак не останавливает — и Катерина тому пример.

— Шлюз Венера-Приус в режиме приёма. Расчётное время прибытия — три минуты. Как поняли?

— Нормально поняла, — грубит Катерина, которой кажется, что она сделала ошибку: где кислотная планета, а где — разумная цивилизация? Сама выдумала себе сказку, сама поверила.

— Стыковка начата. «Нерей», как слышите?

— Слышу хорошо. Отстреливайте фал, — и толстая белая змея, последняя связь Катерины с Землёй, втягивается в недра «Нерея».

— Удачной работы! — и кораблик, не дожидаясь, пока орбитальный муравей закроет шлюз, разворачивается и медленно удаляется по сложной траектории в сторону скопления спутников-буев: забрать, починить и снова выпустить на орбиту.

Внутри, пройдя через дезинфекционный отсек, Катерина наконец-то сняла шлем и тряхнула коротко подстриженными русыми волосами, фыркнула, как кошка, вылезшая из воды — всё-таки немного страшно.

— Зубы ещё проверь, вдруг кусок яблока застрял? — голос знакомый, насмешливый.

— Петька! Ох, Петька! — потянулась было обнять, и в глазах заметила знакомый блеск, но не тут-то было.

— Рад видеть вас, товарищ Трефилова. Штурман орбитальной станции «Венера-Приус» Григорий Караулов.

— И ты здесь, Гриша, — радости уже поменьше, будто прикрутили её в Катерине. Тот разговор, в котором она редко и навсегда отказала Караулову в отношениях, более близких, чем дружеские, будто провёл какую-то черту. И если до сих пор им удавалось держать нейтралитет, то сейчас Катерина чувствовала — быть врагами. Неизвестно, почему, но — быть. Может, Петька объяснит, в чём дело?

— Прошу в кают-компанию, — Гришка гостеприимно повёл рукой вбок. Стал он, со времён студенчества, ослепительно хорош собой: чёрные кудри, глубокие тёмные глаза, волевой подбородок с ямочкой. А Петька остался прежним: мелким, сухощавым, порывистым в движениях. Друзья детства… Один так и не повзрослел, а второй стал совсем чужим. А она сама? А она сама, похоже, помешалась на идее обитаемого космоса, раз полетела в такую даль неизвестно, зачем. Годовой бюджет филиала съел этот полёт — ещё отчитываться…

— Кать, ты здесь зачем? — в кают-компании было почти как на даче у полковника Юсупова: блинчики с пылу, с жару. Холодный кофе с молоком и круглыми ледяными окатышами. Синтезированное, но всё равно очень вкусное кизиловое варенье. И две пары глаз: тёмные, враждебно-насторожённые, и светлые, удивлённо-вопрошающие.

Катерина отпила кофе, куснула блин, намазанный красным вареньем, задумалась на секунду:

— Не вы ли прислали сигнатуру сигнала из области гор Максвелла? Неужели самим не показалось, что есть в ней какая-то закономерность?

— Не в вопросы играем, — помрачнел Гришка. — Говори чётко и прямо.

— Прямо? Хорошо, — Катерина поставила пустую чашку на стол, и она тут же провалилась внутрь — на переработку. — Считаю, что это послание от цивилизации Венеры нам, потомкам и преемникам. Цивилизация покинула планету, а послание осталось. Или это маяк Странников. Расшифруем — считай, можно собирать экспедицию к браться по разуму.

— Ефремовщина[10] какая-то, — отозвался Гришка. В институте он увлекался книгами фантастов Века Технического Рассвета, и любил вставить критическое замечание. Которого, впрочем, почти никто не понимал.

— Ах, так! Так вот, товарищ штурман, гражданин Караулов, довожу до вашего сведения, что у меня есть разрешение спуститься на поверхность планеты и лично убедиться в оригинальности сигнала. И локализовать его расположение. Ножками.

— Босыми? — съязвил Гришка. — Ты в курсе, что скафандр держит до 300 градусов, а там — в полтора раза выше? И давление — коэффициент 93 к земному.

— В курсе, — Катерина помрачнела. — Но есть шагающий модуль. И я в нём продержусь пятьдесят часов. Этого хватит.

— Не разрешаю, — отрезал Гришка. — Хочешь — иди жалуйся к капитану. Домна Троевна, я уверен, отправит тебя несолоно хлебавши.

— Что?

— Так в древности говорили, — объяснил Петька. — Означало, что ответ капитан даст, но он тебе не понравится. И вправду, не дури, Катька. Человеку там не место.

— Но живут же учёные в куполе?

— Живут. Только их там всего трое, и живут они там месяц — скоро забирать будет. На поверхность не выходят… Относительно.

— Ну если уж начал, трепло, заканчивай. Видишь, у Катьки глаза засверкали, — Караулов цапнул с тарелки Катерины последний блин и съел его с видом, будто уничтожает врага. — Раскрывай тайну до конца, что уж.

И Звягинцеву ничего не оставалось, как доверить Катерине одно из величайших открытий человечества, откатив историю на год назад.

2175 год. Сол 220. Поверхность Венеры, горы Максвелла. Научный купол.
2176 год. Сол 17. Орбитальная станция Венера-Приус, кают-компания.

Пробуждение было болезненным: кости свело, руки-ноги ныли, будто вчера кто-то избил младшего научного сотрудника Васильева палками.

— Пытка-то какая китайская, — простонал с соседнего декомпрессионного ложа чей-то знакомый голос. Васильев потряс головой: а, да, это же профессор Талала, из Северо-Восточного университета.

— Почему китайская? — спросил кто-то, кого Васильев не опознал. Было похоже, будто собеседник говорит через металлическую мембрану.

— Потому что изощрённая, — ответил профессор.

— Лежите, не двигайтесь. Сейчас медбот вколет вам миорелаксант…

И точно — полегчало. Васильев наконец-то смог поднять голову и огляделся: хорошо, что не голый — шорты вот и футболка. Голова кружится. И перекусить бы чего. Но когда эмэнэс повернул голову, есть ему расхотелось: за стеклом, — а они с профессором находились в небольшой каморке, вроде тюремной камеры, — стоял он сам. Правда, какой-то больной и измученный, да вдобавок — скрючившийся в экзоскелете.

— Привет, братишка, — сказал металлический голос двойника. — И вы здравствуйте, профессор. У вас, наверное, вопросов к нам много? Сейчас на все ответим.

Вопросов «к ним» было и вправду много. Потому что за тем же стеклом, так же обвиснув в экзоскелете, с кислородной трубкой во рту, стоял профессор Талала — лет на пятнадцать старше. И кто-то третий, в котором Васильев с трудом опознал своего шапочного знакомца Вертищева — инженера-механика. Но тому Вертищеву было лет тридцать, а этот вполне мог бы быть его дедом.

— Да уж рассказывай… братец, — подыграл измученному двойнику Васильев. То, что он услышал, было чудовищно.

Прерываясь и запинаясь, беря иногда паузу, чтобы отдышаться, Васильев-2[11] сообщил удивительные новости. Во-первых, оказалось, что место, где они все находятся — это подземный венерианский купол. Во-вторых, миссия команды — выяснить, может ли генетически изменённый клон человека выжить в венерианских условиях. И, в-третьих, Васильев и Талала в экзоскелетах — оригиналы, а в шортах и футболках — клоны. Внешне — такие же, как и прототипы, но внутри — совершенно другие.

— Спасибо, что не додумались привинтить нам клешни и усики, — буркнул профессор Талала. Его двойник, а точнее — оригинал, пожал плечами: бессмысленная реплика, на которую отвечать нет смысла. Тем временем, Васильев-2 титаническим усилием включил демонстрацию объёмной голограммы прямо внутри «тюрьмы». Васильев-1, обладая той же нейроматрицей, воспринимал информацию на лету: оказывается, в углекислотной атмосфере Венеры, под сенью облаков из серной кислоты, вполне может жить вид существ под названием «амисада». Очень медленных, но выживающих в условиях чудовищного давления и жары. На основе их генов был спроектирован «человек венерианский».

— Поправь меня, Игорь, — обратился Васильев к своему оригиналу, — вы произвели клонов на основе генов инопланетной ящерицы? И «никаких внешних изменений»?

— Некоторые всё-таки есть. Много, — скривившись, ответил Васильев-2. — Мы сейчас вам зеркало дадим.

Стекло камеры стало темнеть, и через пару секунд Васильев-1 увидел себя: приземистая, массивная фигура — вся в чешуе, причём каждая чешуйка толщиной, наверное, в палец. И то, что он принял за шорты и футболку — просто кислотоустойчивая плёнка. Волос на голове не было, да и сама голова практически сливалась с плечами.

— А как вы справились со скоростью? — спросил Васильев-2.

— Никак, — ответил из-за стекла голос оригинального профессора Талалы. — Для вас там прошёл час, а у нас — десять суток. Мы вас записываем, расшифровываем, потом производим обратный процесс — к счастью, нейромозг нашего искина хорошо переносит давление. Вашу речь приходится ускорять в 243 раза, нашу — во столько же замедлять.

— И для чего такие сложности? Зачем было сотворять таких уродцев?! — вспылил Васильев.

— Подождите, коллега, — остановил его Талала-1, — не надо нервничать. Вы ведь хотите, чтобы мы вышли на поверхность?

— Да, — не стал кривить душой Талала-2, — и мы готовы на этот риск.

— Мы не готовы, — упирая на первое слово, ответил Васильев-1. Но профессор успокаивающе положил руку ему на плечо: рука была трёхпала и покрыта коричневой чешуёй. Да и плечо представляло собой просто бугор — плавный переход от шеи к руке.

— Готовы-готовы. Отпирайте избушку. Только помолчите какое-то время. С месяц…

…Погода на поверхности была прекрасной: свежий ветерок разгонял облака, которые то собирались в мрачные кучки, готовые вот-вот разродиться дождём, то принимался трепать редкую щетину неизвестных земной науке растений. Он были похожи на зубочистки, вкривь и вкось воткнутых меж камней. Сходство увеличивалось тем, что все они были одинаковой высоты.

— Примерно шесть сантиметров, — сказал Талала, присаживаясь на корточки и вырывая одну «зубочистку» из почвы. Он сунул её между зубов и пожевал.

— А если ядовито? — запоздало и даже скучно поинтересовался младший научный сотрудник.

— С земной точки зрения здесь всё ядовито, — сказал профессор. Он поморщился: дождь всё-таки начался и обдал обоих мелкой моросью капель.

— Да вот, к примеру, — Талала засмеялся и смахнул с лица влагу. — Будь мы в своих обычных телах, прожгло бы до костей. А от травки местной я остался бы без желудка. А так — ничего: свежо и даже кисленько. Возникает вопрос: какой миорелаксант вкололи нам наши создатели? Неужели смесь соляной и азотной кислоты? Щелочь? Жидкость для мытья полов?

Профессор явно развлекался. Оригинал и на Земле-то начинал ощущать тяготы семидесятилетнего возраста, несмотря на среднюю продолжительность жизни в сто двадцать лет, а здесь не мог выжить без экзоскелета и конских доз гормонов. Дубль, в отличие от оригинала, наслаждался прекрасной погодой и природой. Глаза его, прикрытые быстро регенерирующим органическим стеклом, видели венерианскую природу совсем иной. Для человеческого глаза юркая амисада за пять минут передвигалась в сторону от опасности всего на три сантиметра. Для «венерианского человека» поведение ящерицы ничем не отличалось от земного: те же резкие движения, быстрый бег — местные рептилии скрывались среди камней молниеносно.

— Профессор, мне кажется, нам надо поторопиться, — младший научный сотрудник Игорь Васильев произвёл в уме подсчёты. — Если мы будем тут жевать травку и рассуждать о жизни, наши оригинал скончаются от старости прежде, чем мы вернёмся на базу.

— Может, это будет… А, нет, не обращай внимания, мой друг. Временное помрачение рассудка, — и Талала бодро зашагал к базе. По скромным подсчётам, они гуляли примерно час с четвертью, а это значит, что земные учёные в куполе маялись в ожидании две недели…

— В общем, эксперимент увенчался успехом. По дороге оба исследователя подобрали несколько геспер — насекомых, примерно двадцать пять сантиметров длиной с усиками и короткими ножками. Сейчас их цифровые исследуют на Земле в Институте настоящего будущего, — рассказывал Звягинцев, украшая речь выразительными жестами. Катерина слушала внимательно: у неё рождался план.

— Это здорово! — вырвалось у неё.

— Что именно? — желчно поинтересовался штурман. — Венерианские вши размером с лист бумаги?

— Нет, — Катерина даже не заметила иронии. — Здорово то, что можно сделать свой клон и отправить его на разведку.

— А из чего ты его сделаешь? Подготовка матрицы заняла годы, — Гришка прищурился.

— Но там же был и третий. Инженер. Как его… Вретищев?

— Вертищев.

— Да, Вертищев! Очевидно, что и для него заготовили тело, но почему-то не смогли пересадить нейроматрицу. Возможно, из-за необратимого старения мозга, ведь, насколько я помню, для копирования необходимо участие самого донора: он должен быть в сознании, бодр, активен. А что, если Вертищев слишком быстро состарился и потерял часть когнитивных функций?

— Так и есть, — нехотя признал Караулов. — Купол ежедневно присылает отчёты капитану, а Домна Троевна отдаёт их мне для аналитической оценки. Как независимому эксперту. Третий клон и вправду лежит в инкубаторе.

— Тогда я лечу? — тихо спросила Катерина.

Звягинцев и Караулов переглянулись.

— Хочешь ещё кофе? — спросил Петька. — На Венере его тебе никто не сварит.

2176 год. Сол 17. Поверхность Венеры, горы Максвелла. Научный купол.
2176 год. Сол 19. Поверхность Венеры, горы Максвелла.

Спускаться пришлось в том, что проницательный Циолковский наверняка назвал бы «космическим ядром». Сложная система радиационной защиты, температурный щит, системы сдержек давления — как бы то ни было, но Катерина, с закачанными в кровь газами, нормализующими это самое давление, чувствовала себя отвратительно. Шар, будто коротконогий паук, шлёпнувшись на песок Венеры, полежал-полежал, встал на лапки и пошёл к куполу — медленно, вальяжно. Внутри него, как кукла на верёвочках, бултыхалась Катерина Трефилова в состоянии, близком к обмороку. Ей казалось, будто сверху навалили гору матрасов, и она задыхается под ними: как принцесса на горошине, только наоборот — на этот раз горошиной была она.

Вдвинувшись в дверь шлюза научного купола и ещё немного подрыгав ножками, шар затих и распался на части, как апельсин. Тонкие манипуляторы медбота подхватили безвольную Катерину, уложили в компенсационное кресло, и она покатилась по узкому, как труба газопровода, коридору. Здесь экономили место: большая часть была занята установками, не позволяющими расплющить человека в лепёшку. Некрупная Катерина при весе 60 кг здесь весила 6 тонн, и, конечно, такой вес не в состоянии был выдержать никакой позвоночник. Эти мысли лениво ворочались в Катиной голове всю недолгую дорогу, и потому она ничуть не удивилась, увидев три капсулы. В двух из них в скафандрах и густой жидкости, вроде киселя, плавали два человека — Васильев и Талала, это она знала. Но третьего, Вертищева, в капсуле не было.

— А где ваш инженер, — проскрипела Катерина, минуя обычный обмен любезностями. — Осматривает оборудование?

— Он скончался, — коротко ответил Талала. — Мы с Игорем тоже не в лучшей форме. И вам предлагаю не тянуть: займите капсулу и начинайте сканирование мозга. Вам нельзя здесь оставаться.

— А вам можно? — в Трефиловой проснулся дух противоречия. Всю жизнь ей приходилось доказывать, что она не «маленькая и хрупкая женщина», а большой и выносливый учёный. Видимо, все мысли отразились в её голосе и были замечены профессором даже через микрофонный фильтр.

— А мы уже не сможем вернуться, Екатерина Саввишна. Сердце не выдержит.

Это было сказано просто и грустно, так, что Катерина сразу поверила.

— А почему молчит товарищ Васильев?

— Не знаю, — коротко ответил профессор. — Возможно, что он спит. Возможно — умер.

— Пока ещё нет, — голос младшего научного сотрудника был неожиданно бодр, и он даже помахал рукой Катерина из своей капсулы. — Просто спал. Здесь чрезвычайно устаёшь просто дышать, не то, чтобы двигаться.

— Поначалу мы носили экзоскелеты, но спустя две недели это стало слишком утомительно, — констатировал профессор Талала. — Прошу вас, мы потом поговорим. Начинайте сканирование мозга, а потом сразу загружайте матрицу. Нам и так на перенос потребуется двое суток…

…Катерина сразу поняла, что всё получилось. Чешуя привела её в восторг, и она минут пять разглядывала свою руку, похожу на старую черепичную крышу.

— Мы тоже не сразу привыкли, — раздался справа молодой смешливый голос, интонациями отдалённо напоминавший голос эмэнэса Васильева. — Добро пожаловать в семью «венерианских людей».

Их было двое — абсолютно одинаковых, идентичных с новым клоном Катерины, тела. Создатели не планировали повторить путь природы, и венерианские клоны не были предназначены для размножения или для разных работ. Никто не думал выводить более быструю, более сильную или более крупную разновидности. Природа Венеры, как старый учёный-фольклорист, не терпела ни малейшего отступления от шаблона. Разнообразие, двигатель земной эволюции, здесь было гарантией быстрой и мучительной смерти.

— Наслышаны о вашей идее-фикс, — продолжил знакомство Талала-1. — Предлагаю вместе прогуляться к источнику ваших радиоволн.

— Почему «моих»? Инопланетных, — фыркнула Катерина.

— Ну-ну, не придирайтесь к словам. Помните, что каждая наша минута здесь — десять минут там. Нам ещё надо успеть донести результаты, пока наши оригиналы… В общем, пока они ещё живы и в уме, — не дал развиться дискуссии профессор. Пойдёмте, товарищ Трефилова. Нам придётся пойти пешком — земные краулеры не вынесут нашего веса. А раз пешком — надо торопиться. Хорошо, идти недалеко.

Шли и вправду, недолго. По пути Васильев, обрадованный появлением нового собеседника, то и дело отбегал в сторону, чтобы принести любопытный образец местной богатой флоры, не успевшего спрятаться геспера или даже амисаду. Ящерка вертелась в крепких каменных пальцах, пачкая их кислотной слюной.

— Амисады питаются этими «камушками», гесперами? — поинтересовалась Катерина.

— Наоборот. Гесперы ловят и едят амисад. Ящериц спасают только две вещи: гесперы никогда не сбиваются в стаи, и они довольно медленные. Вы мне лучше скажите, Катерина, что станете делать, если подтвердится, что сигнал и вправду инопланетный?

— Не знаю. Надо расшифровать его для начала. На Земле ничего не получилось. И я, кажется, догадываюсь, почему.

— Откройте тайну, товарищ Трефилова! Я тоже сгораю от любопытства, — профессор умерил скорость и зашагал рядом.

— Слишком медленно для нас, — сказал Катерина, боясь, что слишком простое объяснение — неправильное. — Когда мы слушали сигнатуру на Земле, их будто бы было две: одна с редкими всплесками, а вторая — быстрая и частая, как сердцебиение. Тогда все подумали, что редкая сигнатура — случайные помехи. А я сейчас считаю, что помехи — это вторая. Выкинем из уравнения шумы, и получим послание.

— Да сейчас и выкидывать ничего не надо, — профессор хотел было пригладить шевелюру, но вовремя вспомнил, что в нынешнем облике она у него отсутствует. — Ваши уши — и наши тоже — сами отфильтруют быстрые помехи, и услышат только то, что оставили нам ваши инопланетяне. Если, конечно, это были они.

— Жаль, что эта мысль не пришла мне в голову там, дома, — заметила Катерина. — Я бы сейчас не болталась в банке с водой, как маринованный огурец!

— Ничего бы не вышло, — заметил Васильев, подходя с очередным, похожим на расплющенную щепку, «цветком». — Во-первых, вы не знали о разнице в скорости. Во-вторых, есть вероятность, что сигнатура при записи была искажена. И в-третьих, то, что вы услышите, возможно, потребует быстрых действий. Видите, сколько плюсов — и ни одного минуса!

— Игорь, заканчивай обольщать девушку. Мы пришли, — профессор гостеприимно повёл рукой. Перед Катериной открылся каменный карьер, где медленно, но непрерывно трудились роботы, срезая лазерами куски породы и оттаскивая их к сканерам. Те, обнаружив содержание металла, драгоценных камней или подозрительных вкраплений, мгновенно перестраивали программу извлечения, и в дело вступали уже дробители и манипуляторы. Зрелище напоминало плетение паутины, только в обратном порядке: как если бы паук передумал плести выбранный узор, и начал распускать всё по ниточке.

В центре темнело углубление.

— Вот отсюда идёт ваш сигнал, Катерина. Спустимся вниз, добудем исходный звук, отправим на расшифровку в купол.

— Я поняла, поняла!

— Что вас осенило, Катерина? — профессор был явно заинтригован.

— Быстрая сигнатура — это ваши камнедробильные роботы! Всё это производство, которое шумит в определённом ритме. Вот эти группы, — она отбила пальцами по камню, — 120-275-144 — это дробилка. 442-12-46-17-48 — это транспортировщик!

Катерина будто слышала всё своими ушами заново — и ей открывался смысл.

— Тогда, может, вы и те волны помните? — Талала удивился, но как-то нехорошо, будто был раздосадован научной догадкой Трефиловой.

— Нет, не помню. Но мы же сейчас запишем!..

Процесс записи занял час венерианского времени, а расшифровка — всего три часа земного: искин купола работал почти мгновенно. Затем Катерина, которая всё это время ожидала и мучилась, принялась за работу ксенолингвиста. Никакого инструмента у неё с собой не было — только память и логика. Оба учёных-биолога ошивались поблизости, не спуская с Катерины глаз: как дети, которым было любопытно, чем же закончится расшифровка пиратской карты.

— Всё, — перевод накрепко отпечатался в памяти Катерины, но она не знала, как воспримут новость коллеги.

— И что там, товарищ Трефилова?! Не томите, — попросил профессор.

— Можно трактовать по-разному, — ответила Катя Трефилова, на пару минут превратившаяся в студентку первого курса на первом же зачёте. — Это и «нет места», и посыл быстрого движения, и знак опасности, и много ещё разных оттенков значений…

— Но смысл-то какой? — не отставал профессор.

— Да всё понятно, — Васильев махнул трёхпалой лапой, в которой был зажат очередной трепыхающийся образец. — Нам велят валить отсюда, пока хуже не было. Так, Катерина?

— В целом, да. Послание гласит: «Убирайтесь прочь, или умрёте», и никаких дополнительных пояснений. Ну почти. Там ещё строка кода, которая не имеет никакого смысла. И ещё выставлена временная метка. Я посчитала — если нас и вправду собираются убить, то это случится через одни венерианские сутки.

— Быстро. На Земле пройдёт восемь месяцев, а мы здесь и охнуть не успеем, — озадачился профессор. — А учитывая, что мы втроём нигде, кроме как здесь, жить не можем, то погибнем гарантированно — никто нас не эвакуирует.

— А зачем эвакуировать? — спросила Катерина.

— Профессор полагает, — подмигнул Васильев, если можно было считать подмигиванием хаотичное движение чешуек на голове, — что тот, кто использовал для записи сигнала горный алмазный пласт, подразумевает под «уничтожением» не меньше, как аннигиляцию всей планете. А поскольку нас отсюда вывозить не планировали, то судьба Венеры — наша судьба.

— Ой, — сказала Катерина. И присела на камушек. Несмотря на чуждую физиологию, переживала сложные жизненные ситуации она всегда одинаково — слабели ноги и ей приходилось сидеть час-два, чтобы снова войти в норму.

— Товарищ Трефилова, у нас нет времени, — похлопал её по спине Талала. — Что там в дополнительных условиях?

— Не понимаю. Что-то вроде «раз и два, раз и два — закружилась голова». Скорее всего, перевод неправильный.

— Допустим, что правильный, — влез в разговор Васильев. — Что, если это загадка. Мол, малоразвитая цивилизация не решит, а интеллектуальная — спасётся.

— Малоразвитая цивилизация на Венеру не прилетела бы, — сказал Талала.

— Судя по тому, что мы здесь натворили, земная цивилизация — не пик развития, профессор.

2176 год. Сол 20. Планета Венера, горы Максвелла, алмазная шахта.
2176 год. 12 августа. Земля, Центр управления полётами.

Спустя час, когда у Катерине стало легче, и ноги наконец-то начали слушаться, учёные так и не пришли ни к какому выводу. Внизу, где было прохладнее, но не было приятно обдувающего разгорячённую кожу ветерка, они втроём мрачно уставились на расчищенный на дне шахты участок в два квадратных метро. Именно из него шёл сигнал — от монолитного кристалла алмаза, такого толстого, что он казался не прозрачным, а чёрным, как уголь.

— Какие будут мысли, коллеги? — в который раз спросил профессор Талала. Ни за что в жизни он не признался бы, что чувствует себя интеллектуально униженным. Детская загадка, а он не может её разгадать!

— Может, «закружилась голова» — это ключ? — спросил венерианец-Васильев.

— Допустим, — Катерина рисовала на песке острым камушком. — Есть у меня одна идея, смотрите!

Они склонились над рисунком.

— Если допустить, что «закружилась голова» — это круг, а «раз и два» — это булева алгебра, где, например, «раз» — это ноль, а «два» — это один, то мы получаем цикл «0101». В десятичной системе 0101 = 5. Пять — порядковый номер бора в системе Менделеева… Бор — источник относительно мягкого гамма-излучения…

— …с энергией 0,478 мегаэлектронвольт, — закончил за запнувшуюся Катерину Васильев. — Школьный курс физики.

— С чего вы взяли, что у этих инопланетян — а я в них теперь безусловно верю — был свой Менделеев и свой Буль? — скептически заметил профессор. — И как мы сможем добыть изотоп бора?

— Вот, — Васильев ткнул пальцем в машины. — Лазеры. Помещаем бор, которого здесь кругом завались, в приёмную камеру, и направляем в этот ваш алмаз, Виктор Егорович.

— Мракобесие какое, — профессор раздражённо шагал туда-обратно. — Пока вы здесь играете в Шерлока Холмса и Индиану Джонса, я, может быть, уже умер в куполе! Нули и единицы, излучение бора… Че-пу-ха!

— А у вас есть другой выход? — мягко спросила Катерина. — У нас вообще есть какие-то варианты?

Над Венерой повисло молчание, прерываемое только стрекотом и шуршанием механизмов из иридия, платины, золота и стали такой прочности, что на Земле не было мест, где её можно было бы применить. Новый мир был прекрасен своей новизной, и Виктор Егорович Талала, обретший его на пороге земной старости, терять этот мир не хотел.

— Шут с вами! — он направился к ближайшему лазеру, и, покопавшись в панели, переключил его из режима автоматики на ручное управление. — Ищите этот ваш бор!

Еще минут двадцать Катерина и Игорь с анализаторами искали кусок руды с высоким содержанием бора. Наконец, искомое было найдено. Помещённый в специальную камеру, крохотный кусочек бора попал под прицел лазера, засветился, распался в облачко газа, и так и завис, пропуская через себя алый луч. Лазер коснулся алмазного поля — ничего не произошло.

— Катерина, идёт сигнал? — встревоженно крикнул профессор из-за пульта: никакого сиденья не было предусмотрено в этих целиком автоматизированных машинах, и он переминался с ноги на ногу в нетерпении. — Сигнал не прекратился?

— Пока нет, — расстроенно ответила Катерина, рассматривая графики радиоволн на экране сортировщика. — Хотя… Нет, нет, затухает! Пропала волна!..

… На многофункциональном радиолокационном комплексе «Заслон-14», обращающемся вокруг Венеры в перпендикуляре к орбите станции Венера-Приус и на два километра ниже, был зафиксирован всплеск радиоволн и длительное радиомолчание из точки в районе гор Максвелла. Земной оператор ЦУП мгновенно доложил об изменении сигнатуры. Через два месяца из научного купола Венеры пришло сообщение, детально описывающее происходящее. К нему прилагались три отчёта о смерти по естественным причинам трёх работников станции: инженера Олега Вертищева, профессора Виктора Талалы и младшего научного сотрудника Игоря Васильева. Также был отправлен запрос на срочную эвакуацию лингвиста Екатерины Трефиловой.

В силу ряда технических и медицинских причин, последнее было признано нецелесообразным.

[1] Вы можете не верить, но во времена Кира Булычёва структуральной лингвистики действительно не было. Была структурная лингвистика — в объёме курса нашей начальной школы.

[2] В 22 веке система образования претерпела сильные изменения: некоторые остались актуальными до сих пор. Например, обучение перестало быть определённым периодом в жизни человека — люди 22 века пришли к естественной мысли, что учиться надо с первого до последнего дня жизни. Это естественный механизм выживания для человечества. Как мы помним из курса истории, первыми обучение по программе «0-100» ввели Россия и Китай, что позволило этим двум странам в кратчайшие сроки построить базу на Энцеладе, очистить Мировой океан от радиоактивных отходов и запустить шесть орбитальных токамаков над Луной.

[3] Не исключено, что вы живёте в фермерском районе, и маркировка искусственного питания вам незнакома. S — означает, что пища произведена из сойлента, смеси овсяной муки, риса, патоки и белкового изолята — полноценной замены обычного питания. А — значит, что еда произведена из водорослей, B — с использованием порошка из насекомых, R — из отходов, путём разложения их на молекулы и пересборки, C — из клонированных продуктов, М — из грибов. Говорят, что в 21 веке человечество придавало слишком большое значение продуктам с ГМО — генно-модифицированными продуктами. Знало бы оно, что его ждёт…

[4] В 2100 году сменило «Движение первых».

[5] Филуменисты коллекционируют всё, что связано со спичками, филателисты — с марками, фалеристы — значки. Очень похожие слова, но означают разные вещи.

[6] Когда он стал генералом, граней только прибавилось.

[7] Мы точно не знаем, что это. Есть предположение, что колонка — тканево-диодный экран, на который выводится информация об уровне гамма-излучения в двигателе, внутри и снаружи, отсеках корабля и на его обшивке.

[8] Бортовая радиолокационная система.

[9] Налистники — старинное блюдо белорусской кухни. Мария Никаноровна Юсупова была родом из Гомеля, и в девичестве носила фамилию Каленик, происходя из династии именитых поваров и диетологов.

[10] Предполагаем, что Григорий Караулов имеет в виду фантаста Ивана Ефремова, написавшего, в частности, «Туманность Андромеды» и «Час Быка». Сюжеты его произведений часто были посвящены контактам с другими цивилизациями, в том числе и исчезнувшими. Но история знает ещё несколько авторов с такой же фамилией, поэтому достоверно утверждать, что речь шла об Иване Ефремове, мы не можем.

[11] Поскольку речь ведётся от имени Васильева-венерианца, то он у нас Васильев-1, тогда как его оригинал будет Васильевым-2.