Радость

Рано утром, закинув ногу на ногу, Гузеля сидела на кухне и, как всегда перед уходом на работу, пила чай. На полу перед ней, строго так, как первоклассница, не шевелясь, сидела спаниэлька Джерри и преданно смотрела на обожаемую хозяйку.

Раскачав закинутую ногу, Гузеля cбросила в сторону шлепанец:

— Джерри, принеси тапочек.

Собака не шелохнулась.

— Ну принеси-и.

Никакой реакции.

— А у меня вот что есть. А? – Гузеля показала собачке шоколадную конфету. Джерри метнулась к шлепанцу и подволокла его к хозяйкиной ноге. Уставилась на нее горящим, предвкушающим взором. Затрясла купированным хвостиком-кочерыжкой. Гузеля зубами отломила от конфеты крохотный кусочек и с протянутого пальца дала питомице слизнуть. Но Джерри так смачно сжевала угощение, будто невесть какой величины кусище. Выжидательно уселась на свое прежнее место.

Гузеля, раскачав ногу, вновь cбросила шлепанец мимо собачьего носа. Собака не шелохнулась. Даже влюбленного взгляда хоть на миг от лица хозяйки не отвела.

—Джерри, принеси тапочек... Ну принеси-и... А у меня конфетка есть. А? – Тут же – Гузеля еще не договорила – Джерри кинулась к шлепанцу и бросила его около хозяйкиной ноги...

Вообще-то собаке запрещено бывать на кухне, особенно когда хозяева кушают. Спокойно воспринимать вот эту вот собачью морду, то верноподдано заглядывающую в глаза, то вселенски тоскливо, аж приставая, провожающую каждую ложку, категорически невозможно. Но во всем же есть исключения. Так вот, по утрам, в качестве физзарядки, что ли, или духовного общения. И сама Джерри тоже не промах, может, как говорится, номер отколоть. Однажды, как обычно быстро управившись у себя в прихожей со своей порцией, принялась с видом неизбывной печали наблюдать оттуда за возмутительно необузданным, по ее мнению, пиршеством на кухне. То встанет, то ляжет, то сядет. Потом оттуда послышалось звяканье посуды. А потом все увидели усердно пятящуюся в сторону кухни собаку, которая тащила по полу, держа зубами, свою миску!

…Закончив с завтраком, Гузеля быстро переоделась и вышла из дома. За оставшуюся в квартире в одиночестве Джерри волноваться не стоило. Выдранные лохмотьями подкладки шуб и пальто, «съеденные» дамские сапоги всякой сезонной принадлежности и всевозможные башмаки другой половины человечества – все это в прошлом. Ошибки, так сказать, молодости. С кем ни бывало! Что старое поминать. Теперь Джерри взрослая, разумная и совсем почти дисциплинированная. Ну разве что на хозяйском диване немножко поспит. Подумаешь, преступление! На ее коврике всякий может поспать, если захочет. Ей не жалко.

После работы Гузеля вернулась в этот раз почему-то в крайне скверном расположении духа. Она смогла бы перечислить кучу причин, но и себе вряд ли объяснила бы, почему. Плохо – и все тут. Свет не мил. Да еще голова разболелась, хоть кричи.

А Джерри встретила хозяйку как всегда – совершенное олицетворение самой искренней радости и восторга. Завертелась вокруг, то путаясь в ногах, то подсовываясь под руку, то норовя лизнуть склонившуюся над обувью Гузелю в лицо.

Гузеля сделала движение коленом, как бы отталкивая собаку:

— Отвянь. Иди на место.

Прошла в комнату и упала на диван. Закрыла глаза. Но собака – тут как тут. Теребит лапой, тычется в щеку влажным носом, жарко дышит.

— Да отвянь ты, Джерри, – простонала Гузеля и ладонью спихнула собачью голову с дивана. Джерри ушла и, слышно было, легла на свой коврик в прихожей. Затихла.

Но нет, возле самого уха снова настырное собачье сопенье. Достала уже!

— Джерри! – Гузеля вновь потянулась ладонью отпихнуть собаку. Нащупала у себя, у головы, на подушке, что-то. Открыла глаза. Кость! Косточка. Вылизанная собачьим языком добела-досуха косточка. Много раз жеваная и кусаная. Хранилась где-то в собачьей заначке. Принесла.

Что уж там творилось, в собачьем-то мозгу, неизвестно, но вот же, что называется – все отдам. Гузеля расхохоталась в голос от нахлынувшего счастливого умиления и одновременно, может быть, от этого же, заплакала. Ухватила обеими руками лохматую лопоухую собачью морду. Затормошила, затрепала:

— Ух ты моя радость! Удавлю сейчас! – проговорила-прокричала прямо в сияющие любовью собачьи, такие всепонимающие, глаза.

А все горести вдруг исчезли. И голова, кажется, уже не болит. Когда прошла? Гузеля переоделась в домашнее и занялась обычными женскими делами по дому.

март 2014