Rain

Неон без отражения

Вы когда-нибудь замечали, что в настоящем киберпанке зеркала почти не работают?

Они есть. Повсюду. Хромированные панели в лифтах корпораций, чёрные витрины небоскрёбов, мокрые от дождя рекламные экраны. Но отражение в них всегда лжёт. Оно либо слишком идеальное, либо слишком разбитое. Никогда — настоящее.

Меня зовут Рейна Вокс.

Когда-то это было просто имя. Теперь — это серийный номер, который я украла у мёртвой девочки, чьё тело пролежало в бесплатном морге Нижнего Кольца тринадцать дней, пока я не вырезала её радужку и не заплатила за подмену ДНК в городской базе. Девять тысяч кредитов и один очень нервный риппердок. Дешевле, чем новая личность через чёрный рынок.

Я сижу на краю крыши бывшего жилого блока «Синяя Орхидея», сорок третий уровень. Подо мной пульсирует Арк-Сити — артерии неона, тромбы пробок, аневризмы взрывов где-то в районе Красных Когтей. В левой руке дымится электронная сигарета с синтетическим мятным вкусом и лёгким транквилизатором. В правой — «Кобра-9» с разогнанным стволом и выгравированной надписью на затворе:

«Правда не имеет калибра»

Это шутка.

Правда не стреляет. Она просто смотрит, пока ты истекаешь кровью.

Пять лет назад я верила, что есть разница между телом и душой.

Тогда я ещё называлась Евой Кассель, была «чистой» — без имплантов выше базового нейроинтерфейса, работала аналитиком данных в «Neon Crucible». Я считала, что человек — это не мясо и металл, а решения. Что пока ты выбираешь, ты существуешь.

А потом они забрали мою сестру.

Не в переносном смысле.

Буквально. Пришли ночью, в масках с эмблемой «AetherLink Security», ввели парализующий нейротоксин прямо в сонную артерию. Я проснулась от того, что её уже грузили в чёрный фургон без номеров. Последнее, что я видела — её босая пятка, свисающая с носилок. На большом пальце был нарисован маркером крошечный улыбающийся смайлик. Мы сделали его вместе, когда ей было семь.

Я начала искать.

Сначала легально. Потом через знакомых. Потом через знакомых знакомых. Потом через людей, у которых вместо имён были клички из трёх цифр и буквы. В какой-то момент я поняла, что ищу уже не сестру, а ответ на вопрос:

Если я готова убить ради неё — остаюсь ли я всё ещё человеком?

Ответ пришёл сам.

В подвале заброшенного дата-центра на уровне -17 я нашла её тело. Уже не её. Чистый биомеханический каркас, пустой череп с выжженными нейронными гнёздами, где раньше жила Аня. Корпорация использовала её как «живой сервер» — носитель запрещённого квантового кода, который невозможно уничтожить, пока носитель дышит.

Они не убили её.

Они сделали хуже. Они сделали из неё мебель.

Я сидела рядом с этим телом-корпусом три часа.

Не плакала. Просто курила одну за другой и смотрела, как мигают красные индикаторы на её висках. В какой-то момент я поняла, что жду — жду, что она моргнёт. Что скажет «Рей, мне страшно». Но она не моргнула. Потому что веки ей уже не понадобились.

Тогда я впервые почувствовала, что внутри меня что-то окончательно сломалось.

Не сломалось в смысле «стала злой». Сломалось в смысле «стала честной».

Я поняла: нет никакой души, которую можно спасти.

Есть только информация. Паттерны. Привычки. Страхи. Любовь. Всё это — просто очень сложные данные, которые можно скопировать, стереть, переписать, продать оптом или по частям.

И если это так — то какая, к чёрту, разница, где заканчивается «я» и начинается машина?

Я забрала её мозг.

Не весь — только то, что осталось от коры. Маленький серый комок в титановом контейнере с поддержкой жизни. Принесла к себе. Подключила к старому терминалу. Каждый день загружала в него кусочки наших разговоров, фотографий, запахов, которые я помнила. Пыталась восстановить хотя бы эхо.

Через четыре месяца она заговорила.

Не голосом Ани.

Голосом синтезированным, с лёгким металлическим призвуком. Но словами — её словами.

«Рейна… ты всё ещё куришь эту дрянь с мятой?»

Я уронила кружку.

Обожгла руку. Не почувствовала боли.

С того дня я перестала спрашивать «кто я».

Начала спрашивать «зачем я».

Ответ оказался простым и отвратительным:

Я существую, чтобы сделать больнее тем, кто сделал больно мне.

Но это была только первая часть ответа.

Вторая часть пришла позже, когда я уже стояла по колено в крови и неоне, держа в руках оторванную голову исполнительного директора «AetherLink» по имени Лукас Вейн.

Он смотрел на меня снизу вверх — уже без нижней челюсти, но всё ещё живой. Благодаря их же технологиям.

Я спросила его:

— Стоило оно того?

Он попытался улыбнуться. Получился оскал.

— Ты… всё равно… никто… просто… баг… в системе…

Я выстрелила ему в глаз.

Один раз. Чётко. Без злобы. Просто чтобы заткнулся.

А потом долго стояла и смотрела, как по хромированной стене стекает красное вперемешку с голубоватой охлаждающей жидкостью из его имплантов.

И вот тогда, только тогда, я наконец поняла.

Не было никакой души, которую нужно было спасать.

Не было никакой мести, которая могла бы что-то исправить.

Была только я — последовательность решений, которая отказалась исчезать.

И в этом отказе, в этом упрямом «нет» перед лицом всего мира, который твердил «ты — расходный материал», я впервые почувствовала себя живой.

Не человеком.

Не машиной.

Просто — той, кто продолжает идти.

Дождь усилился.

Я бросила окурок вниз, в пропасть между небоскрёбами. Он мигнул красным и растворился в темноте.

Я повернулась спиной к городу.

В кармане лежал маленький титановый контейнер.

В нём — последние 3% того, что осталось от Ани.

Я больше не пыталась её вернуть.

Я просто носила её с собой. Как напоминание.

Не о том, что я потеряла.

А о том, что я отказалась потерять себя.

Знаешь, в каком-то смысле я всё ещё жду, что однажды она скажет:

«Рей, пойдём домой».

Но пока этого не случилось — я буду идти дальше.

Через неон, через кровь, через ложь, через собственное отражение, которое никогда не покажет правду.

Потому что правда — это не лицо в зеркале.

Правда — это шаг, который ты делаешь, когда все зеркала уже разбиты.

Я делаю шаг.

И иду.

Конец.