Ракотис

Отряд легионеров незаметно окружил старую инсулу со всех сторон, бежать было некуда. Я, одетый в просторный плащ, с кинжалом в руке, замер у входа в дом, прислушиваясь к шуму внутри здания. Было тихо, стрекотали цикады, в сумерках ярким солнечным огнем горело все вокруг. Откуда-то из глубины здания слышался то ли стоны, то ли всхлипы, точный смысл разобрать я не смог. Значит времени осталось мало…

Рукой я дал знак декану Секунду приготовиться к атаке, он кивнул мне в ответ. Все было готово к штурму, счет шел на минуты. Мое волнение и страх выдавал пот на моих ладонях, но позорной для римского легионера дрожи в коленях удалось избежать. А это уже большой успех в моем положении — не будучи воином, я скорее был шпионом. Больше всего меня тревожило другое: смогу ли я справиться со своей миссией? Особенно если нам действительно удастся выследить цель и покончить с ней.

В Александрии Египетской жалобы на исчезновения простолюдинов давно стали рутинным делом. В этом городе четырех народов (египтяне, греки, сирийцы и римляне, а еще есть персы, индийцы, евреи и многие другие), плавильный котел работал круглосуточно — не только в культурном, но и в буквальном смысле, перемешивая судьбы людей днем и ночью. Империи приходили и уходили, менялись эпохи и владыки, но цена жизни простого человека по-прежнему была невелика. Именно поэтому единственным надежным способом подняться из низов и завоевать уважение в обществе была служба императору — военная или гражданская.

Поскольку с детства у меня со здоровьем было не очень — подвело зрение, служба в легионе была мне заказана, несмотря на отцовские надежды — отец некогда занимал высокую должность примипила. Зато учеба и наука мне давалась легко, и отец поддерживал мои стремления к знаниям, наняв хороших учителей. Поэтому после получения образования и случайных заработков представительством в судах, выбор оказался очевиден: стабильная работа чиновника в римской префектуре казалась отличным выбором, гарантирующим сытую жизнь и стабильность взамен самоотверженного служения империи.

Всего за три года благодаря ни столько преданности Риму, сколько банальному усердию и подхалимству, а также благословлению Фортуны, в неполные тридцать лет мне удалось достичь высокого поста — должности старшего помощника префекта Египта — не слыханный успех для провинциала вроде меня. Увы, именно поэтому задание разобраться в том, что означают эти загадочные исчезновения, которых становилось все больше и больше, было поручено мне.

И, конечно, я даже не предполагал, что вскоре сюжет закрутится вот так: где-то в подворотне, командуя отрядом из десяти бойцов, мне придется сражаться с неведомым злом — жутким порождением иных миров. На секунду я замешкался, но опытный Секунд заметил это.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Все нормально, — сказал я, машинально сжав в ладони яшмовый талисман, висевший у меня на шее; казалось, камень грел кожу — пора начинать.

Обнажив гладиус, Секунд тихо произнес традиционный боевой клич римлян:

— Porro (Вперед)! — и мы ринулись внутрь, в неизвестность, оставив позади любые страхи.

Бессмертные боги, как же мы ошибались!

***

Резкий кисловатый запах крови я почувствовал еще до того, как факелы осветили багровые следы, растянувшиеся по каменному полу и тянувшиеся вверх по ступенькам. Задыхаясь, я бежал по лестнице, неожиданно для всех вырвавшись вперед. Под ногами хрустели кости, к подошвам калиг прилепилась какая-то отвратительная слизь, мешавшая шагам. Добежав до холла второго этажа и распахнув дверь, я почувствовал отвратительное зловоние. Просторный зал был завален мертвецами. Тела лежали всюду, одни — высохшие и истощенные, другие — распухшие от гниения плоти. Дыхание смерти царило здесь, словно после жестокой битвы. Но зрелище, что предстало перед нами дальше, в атриуме, сложно описать словами, ибо страх сковал наши сердца. Даже командир Секунд, ветеран рейнских кампаний, застыл на месте, потрясённый.

В центре атриума полусидя-полулежа лежал юноша лет семнадцати. Его кожа была белая как мрамор, но он, по-видимому, был еще жив. За плечи его держало обнаженное существо женского пола, отвратительно-прекрасное в своем поразительном воплощении. Белая кожа этого создания была испещрена непонятными, нечитаемыми символами, а голову венчали три нароста: два массивных рога по бокам и острый гребень посередине. Массивные перепончатые крылья существа были напряжены и расправлены, словно готовые к полету. Оранжевые миндалевидные глаза в свете факелов горели ярким пламенем, а на лице застыла гримаса удовольствия. В этот момент существо пило кровь из шеи юноши, тело которого содрогалось в конвульсиях. Завидев нас, оно сверкнуло глазами, бросило несчастного и повернулось в нашу сторону. Тело юноши безжизненно упало на пол, раздался приглушенный стон несчастного.

«Он жив!» — подумал я.

По гладким щекам чудовища стекала кровь. Позади мелькал длинный хвост с кисточкой на конце, извивавшийся, как у встревоженной кошки. С отвратительной усмешкой оно облизнуло свои щеки длинным, змеевидным языком, затем закатило голову назад и разразилось смехом, который вызвал мурашки по коже. Гортанный, глубокий, напоминавший ослиное блеянье, полный издевки и злорадства. Машинально я отметил, что у существа не было ушей, хотя, возможно, они скрывались где-то за рогами.

— Эмпуза — прошептал в ужасе один из бойцов на греческом.

— Эль-Наддха — прохрипел другой легионер, смуглый египтянин.

Существо продолжало хохотать, и я почувствовал, как меня парализует страх, но не страх смерти, а осознание того, что передо мной стоит нечто, что выходит за пределы обычного понимания, чуждое человеку порождение иных миров. Пылающий взгляд существа впился в меня с жадным интересом, словно оценивая как следующую жертву.

Я попытался шагнуть назад, но ноги словно приросли к полу. В пульсирующей голове возникло инстинктивное желание убежать прочь, однако где-то внутри я почувствовал странное притяжение к этому существу. Оно обратилось ко мне, и я заметил, как крылья существа слегка дрогнули, и легкий ветерок обдал моё лицо.

«Что тебе нужно?» — произнесло существо на латыни, и голос его был одновременно сладким, словно мед, и горьким, будто яд. Я был не в силах ответить. В тот момент я осознал, что это существо представляло собой нечто большее, словно оно было воплощением моих самых глубоких страхов и желаний.

Впрочем, именно так оно могло соблазнять своих жертв перед умертвением. Тогда неудивительно, почему ему удавалось скрываться так долго, почти у всех на виду.

-Ты пришел за ним? — вновь обратилось оно ко мне, указыв когтистым пальцем на безжизненное тело юноши.

Но я словно набрал воды в легкие, и вместо ответа из моего рта раздалось какое-то невнятное бульканье. Я попытался вновь что-то сказать, но потерял дар речи. Глаза выползли из орбит, а слюна побежала по моему подбородку, как у умалишенного.

Существо усмехнулось снова, и на этот раз угрожающе.

— О, какие вы забавные, смертные. Наивные, как овечки, — его голос стал более низким, почти гортанным, — но, к вашему несчастью, я не ваш пастух и не ваш хозяин, — существо ослепительно улыбнулось, — я — ваша судьба.

— Нет, ты не Фатум. Ты просто мерзкое Гекатово отродье, — прохрипел Секунд, стоявший позади.

Я повернул голову и взглянул на него, а он молча кивнул мне. Хвала богам, что чары эмпусы на него не подействовали.

Словно услышав имя матери, существо вздрогнуло. Ее кожа заиграла всполохами: от мраморно-белой до фиолетовой, от фиолетовой до розовой, и, наконец, чёрной, как у каракатицы, готовой к смертельной схватке. Глаза налились кровью, вспыхнули алым, а зрачки разрослись до бездонных провалов.

Расправив крылья, вытянув хвост и выгнув спину в ленивом кошачьем движении, эмпуса замерла, готовая к прыжку.

— В бой, воины Марса! — проревел Секунд.

Легионеры переглянулись. В свете факелов лица солдат превратились в маски, за которыми прятался лишь страх. Они сражались с варварами, персами, пиратами и даже с мятежными римлянами, но никогда — с порождением мифов, дитём Гекаты.

Видя замешательство, Секунд первый бросился в атаку, нанеся ловкий колющий удар туда, где у чудовища должно было быть сердце. «Смерть одна для всех» — мелькнуло у него в голове. Меч вошел в тело порождения тьмы и из раны тут же хлынула черная кровь. Легионеры, пристыженные храбростью командира, бросились в бой.

Одного такого удара было достаточно, чтобы убить рослого гладиатора. Но эмпуса ловким движением крыльев разметала легионеров в стороны. Кровь сочилась из раны существа. Обнажив острые зубы, она расхохоталась. Я стоял, сжимая кинжал. Ноги не слушались. Я понял, что она прекрасно оценила ситуацию и сейчас бой превратится в бойню. И тогда я прохрипел:

— Бегите!

Но было уже поздно. Раскинув крылья, она бросилась на ближайших бойцов. Первый удар отбросил Секунда в толпу его товарищей, и те рухнули на пол, устланный телами жертв. Вторым взмахом она снесла голову другому бойцу вместе со шлемом; та покатилась по каменным плитам, вращаясь, словно волчок. Из шеи хлынул фонтан крови. Кто-то закричал и кинулся к двери — но тварь одним прыжком взмыла вверх, приземлившись у выхода. Мощный взмах крыльев погасил почти все факелы, кроме моего. Зажатый в левой руке, он все ещё освещал эту бойню.

В ушах стояли крики солдат и хруст ломающихся костей. Через несколько секунд всё было кончено. Легионеры превратились в мертвецов. Я застыл от ужаса, не в силах пошевелиться. Тварь остановилась, медленно повернула голову и ухмыльнулась. Её взгляд пригвоздил меня, как хищник — жертву.

В одно мгновение она прыгнула, и вот уже существо передо мной — шипит, скалится. Мы оба забрызганы кровью погибших. Белое тело эмпусы застыло в полуметре. Каждая мышца натянута, как струна кифары. На мгновенье — эта мысль показалась мне безумной уже потом, как все закончилось — я подумал, как она прекрасна. Пусть за спиной расправлены отвратительные кожистые крылья, пусть из рук тянутся когти, а на голове торчат три рога — в её облике было что-то божественное.

Кровавый идол предстал передо мной.

Я застыл, зачарованный её взглядом, не в силах отвести глаза. Теперь я понял, как она заманивала сюда жертв: чудовищная, гипнотическая красота, рождённая Тартаром, притягивала мужчин, как Александрийский маяк корабли. Эмпуса притворялась женщиной, соблазняла мужчин, приводила их сюда, убивала, пила их кровь, а потом пожирала тела. Совершенное демоническое тело было совершенной смертельной ловушкой.

Я стоял, борющийся со страхом, скованный гипнозом. Зубы твари были в считанных сантиметрах от моей шеи. Свет факела в моей руке выхватывал из мрака искажённые лица убитых людей. Воздух был пропитан кисло-сладким смрадом крови, пота и внутренностей, вонь была невыносима. Внутри всё кричало: «Беги!», но я не мог двинуться. Крылья, когти, клыки смерти нависли надо мной, словно саван.

Казалось, это конец. Эмпуса подняла лапу — одного удара хватило бы, чтобы переломить мне хребет и отправить душу в царство смерти.

И вдруг я ощутил — нет, мы ощутили — что воздух изменился. Будто весы Юстиции качнулись в мою сторону, и удача в последний миг бросила на чашу моей жизни свой груз. Не сегодня.

Эмпуса издала хриплый визг и схватилась за голову. Уши заложило. В груди и на шее жгло — серебряная цепочка с яшмовым медальоном раскалилась, будто рабское клеймо. Оцепенение спало. Внутри вспыхнула сила, очертания вокруг стали резче. Казалось, что сам Логос повел меня.

Что есть силы я ткнул эмпусе факелом прямо в лицо. Ожог зашипел на щеке, и жёлтые глаза чудовища расширились от ужаса. Всякая гипнотическая связь исчезла. Вместо того, чтобы ударить меня, тварь попятилась назад, споткнулась о тело и рухнула на спину.

Медальон обжигал кожу. Засунув руку за воротник, я сорвал его с цепочки и, повинуясь инстинкту, метнул в эмпусу. Её визг был невыносимым; как побитая собака, она отползала к стене, расталкивая тела. Ее крик, казалось, разнёсся по всему Адрианову кварталу. Выронив факел, я зажал уши и зажмурился.

Взрыв. Невидимая сила отбросила меня к стене. Я ударился головой и провалился в блаженную тьму.

На месте твари осталась лишь горсть белого пепла, а в нем — кусочек яшмы, мерцающий кровавым светом.

***

Я очнулся с жуткой болью в голове. Взгляд расплывался, всё двоилось, будто сам Геркулес огрел меня палицей по затылку. Приподнявшись на лежанке, я посмотрел по сторонам. Моя лежанка находилась в небольшой комнатушке. Под потолком находилось небольшое окно. На полках лежали склянки и сосуды, вдоль стены на крючках висели хирургические инструменты Льняная повязка туго сжимала голову.

— Ясно, — подумал я, — значит я жив и лежу в Александрийской медицинской школе.

Наверное я сказал это вслух, поскольку я тут же услышал чей-то мягкий мужской голос.

— Да, мой друг Алексиос. Вы в Храме Асклепия. В Азии меня учили: Асклепию не нужен храм. Всякое убежище, где лечат больных и нуждающихся, является его святилищем.

В комнату вошел невысокий мужчина средних лет в длинной белой тоге. Короткие кудрявые седые волосы оттеняли глубокие серые глаза, взгляд которых был проницателен и мягок, при этом цепок, словно человек отмечал самое важное и необходимое. В нём было нечто тревожное: такой взгляд бывает у воинов, врачей… и убийц. Но мягкая походка, а также уверенные движения с приборами на столе подсказали, что это все-таки врач, возможно, врач военный.

— Спасибо доктор, — сказал я, — долго ли Сомнус вел меня обратно на Землю?

— Два дня, — нахмурился врач, — честно говоря, я не был уверен, что вы очнётесь. Мы сделали всё возможное, но дальше решали боги. И они решили вернуть вас, чтобы вы поведали, что произошло в той комнате.

— Могу я попросить воды? — только сейчас я ощутил, как горит горло.

— Конечно.

Он протянул мне небольшой кувшин. Я мигом осушил его и перевел дыхание.

— Спасибо. Как вас зовут?

— Гален. Может быть, слышали обо мне, — он чуть смутился, но тут же продолжил — я прибыл в Александрию всего несколько дней назад по просьбе префекта Египта. Позавчера приступил к работе — и в тот же день сюда принесли троих раненых. Среди них были и вы.

Конечно, я слышал о Галене. В Александрии давно шептались о греческом враче, чьи методы поражали даже видавших виды медиков. Он был не просто лекарем, а учёным на службе у Рима: знатный род, образование, языки, долгие путешествия по восточным землям в поисках знаний. Позже я узнал, что для него эти две науки были неразделимы: хороший врач обязан быть философом, а великий — ещё и мыслителем.

Но в тот момент меня занимала не его биография. Сейчас важнее было другое: он поведал мне о выживших.

— Подождите… Кто-то ещё жив? — в сердце екнуло, пульс застучал в висках.

— Да. Тот юноша, которого вы искали. Он потерял много крови, но остался жив. Родители уже увезли сына домой, они опасаются, что его снова могут похитить. Завтра я навещу его.

Я почувствовал горькое облегчение, хотя голова ещё пульсировала болью, а тело ныло. Поиски и жертвы не были напрасны, все было не зря. Но павших уже не вернуть. А сколько жизней можно было бы спасти, если бы поиски начались раньше. Но в жизни заведено так: пока беда не дойдёт до верхов, никто не шелохнётся. А будь я чуть расторопней с расследованием… Но теперь уже ничего не изменишь.

— А кто еще спасся… доктор? — спросил я, опершись локтем о кровать. Резкая боль пронзила тело, и я невольно скривился.

— Один из солдат. Кажется, его зовут Секунд. Перелом ноги, но идёт на поправку. Его уже навестили товарищи из центурии, и он успел рассказать им всё, что видел. Второй день ходят слухи о ваших подвигах, — Гален слегка улыбнулся, взял с полки сосуд с густой тёмно-зелёной жидкостью, встряхнул и протянул мне, — Выпейте. Настойка из цизальпинских трав восстановит силы.

Усилием воли я приподнялся и осушил сосуд. На вкус зелье напоминало гарум, смешанный с дрянным иллирийским вином. Я поперхнулся, но выпил всё до конца. Доктор убрал сосуд на полку.

— А что стало с местом, где эмпуса терзала своих жертв? Чьи это были тела? — спросил я.

— Об этом вам расскажет сам префект. Он хотел поговорить с вами, как только вы очнётесь. А мне пора к другим больным. Завтра я зайду снова.

Гален вышел из палаты, не попрощавшись. Точнее, не вышел, а словно скользнул дальше коридору — его почти не было слышно. Словно он один из аркани — легендарных агентов-убийц на службе императора. Люди давно шептались о них, но никто не мог доказать их существование. Но и правдивость подтвердить никто не мог. Одни говорили, что еще Веспасиан расформировал орден после года четырех императоров. Другие — что это было лишь прикрытие, и аркани по-прежнему несут службу принцепсу день и ночь. Истину не знал никто.

Я уронил голову на мягкую подушку из гусиного пуха и закрыл глаза. Как бы ни был искусен греческий врач Гален, сейчас лучшим лекарством оставался сон.

***

Хотя эхо минувшей бойни отравляло мой разум, снадобье Галена позволило мне выспаться. А на следующий день ко мне явился сам префект Египта — наместник августейшего Марка Аврелия, правивший провинцией от имени императора. Вес этой должности был настолько велик, что обычно наместника меняли каждые четыре года, а порой и раньше, чтобы не допустить роста амбиций и влияния у человека, в чьих руках сосредоточивалась столь огромная власть.

Впрочем, Гай Кальвизий Стациан стал исключением из этого правила. Как и его предшественники, он происходил из всаднического сословия — традиции, введённой Августом, дабы держать Египет под прямым контролем и ограничить власть Сената. Однако, в отличие от своих предшественников, он не был военным. Будучи по профессии юристом, он начал с низших должностей в Риме, проявил себя и вскоре был замечен императором, после чего его карьера резко пошла вверх.

Гай Стациан не искал единоличной власти и не стремился к лаврам победителя, что выгодно выделяло его на фоне честолюбивых конкурентов. Марк Аврелий ценил в нём и иное — умение удерживать хрупкий баланс в многоязычном и многолюдном Египте, регионом со сложной и глубокой историей. Стациан был умен, понимал особенности Александрийского плавильного котла, прекрасно знал иврит, греческий и египетские языки.

Когда я поступил к нему на службу, мне трудно было поверить, что во главе столь важной провинции стоит человек, достойный своей должности — словно из времён самого Цезаря Августа. Если бы наместником оказался кто-то другой, возможно, я никогда не связал бы свою судьбу со службой Риму. Я всегда подчинялся только тем, кого считал выше себя — характером, умом, опытом. Работать под началом злого или, что ещё хуже, глупого начальника, врагу не пожелаешь. В общем найти подобного человека было большой удачей для Рима.

А значит она благоволила и мне.

— Vos saluto (приветствую вас), — сказал префект, входя в мою палату. Он пришел один: два его рослых телохранителя-германца остались караулить у дверей, остальные солдаты дежурили по периметру медицинской школы.

Стациану было около пятидесяти. Кудрявые седые волосы аккуратно подстрижены, на темени блестела залысина. Близко посаженные карие глаза придавали лицу слегка удивленное выражение. Прямой нос и выправка выдавали в нем римлянина до мозга костей, словно ожившую статую полководца прошлых времен. На нем была анатомическая кираса — признак высокого ранга носившего — и синий плащ. В руке он держал командирский шлем с синими перьями.

— Fac valeas (доброе утро)! — ответил я и попытался приподняться, чтобы приветствовать командира, но скривился от боли.

— Не нужно, лежите — остановил меня Гай, — как вы себя чувствуете? Гален уверяет, что вы отделались легко и скоро встанете на ноги. Хотя, быть может, это его чудесные руки вас подняли, если слухи о его талантах правдивы, — улыбнулся он.

— Спасибо, мне уже лучше. Пару дней, и я смогу вернуться к службе.

— Не спешите. Работы у вас всё равно скоро прибавится, -с этими словами он сунул руку за пояс и достал небольшой красный камень, протянув его мне.

— Кажется это ваше.

Я сжал его в ладони. Яшма, обломок от моего медальона… Наверное, именно она спасла меня. Греки писали, что всякая нечисть боится её, как огня. И как я сразу не догадался! Если бы я снабдил такими талисманами весь контуберний, никто бы не погиб…

Мои мучительные мысли прервал голос Стациана:

— Расскажите мне, что произошло с вами и вашим отрядом в той инсуле, — в его тоне слышался приказ, а не просьба, — от начала и до конца. Это не терпит отлагательств: возможно, именно вы поможете пролить свет Гелиоса на то, что началось в моём городе.

Префект подвинул стоящий рядом стул, положил шлем на стол и сел рядом. В его взгляде читалась тревога, — не безысходность, но напряжённое ожидание.

***

Я начал с самого начала, как того требовал префект, хотя многое ему и так было известно.

Два месяца назад на префектуру обрушился поток жалоб о пропавших людях. Исчезновения случались чаще всего в темное время суток, но порой происходили и среди бела дня. По приказу префекта ночное патрулирование города усилили вдвое, однако это не дало результата. Проверки невольничьих рынков по всему Египту тоже оказались пустыми — пропавшие на продаже отсутствовали.

Стоит понимать, что в империи похищения бедняков ради продажи в рабство были делом обычным, но теперь ситуация напоминала эпидемию. Только за последний месяц исчезли более ста человек — в основном рабы и вольноотпущенники. Хозяева и родственники негодовали, город начал роптать.

Префект понимал: нужно действовать. Он склонялся уже к необходимости ввести в городе военное положение, было даже подготовлено прошение императору Марку Аврелию, несмотря на то, что Антонин вел на границе изнурительную войну с германцами и сарматами. Но вмешался случай.

Так, в один из дней пропал юный Марк, младший отпрыск знатного рода Петрониев, известных как в Риме, так и в Александрии. Его отец, Марк Петроний Мамертин, когда-то командовал преторианцами при Антонине Пие и управлял Египтом, а теперь жил в почетной отставке на своей вилле. У него было два сына, младший из которых пропал средь бела дня при возвращении из Александрийской библиотеки, при этом его телохранитель и раб также пропали без следа.

Расследование исчезновения юного нобиля поручили мне, и действовать нужно было немедленно. Если в течение суток я не выйду на след, в городе введут военное положение. Дальнейшее промедление грозило не только народными волнениями, но и куда более опасным фактором — недовольством элиты. Петронии обладали огромным влиянием и в Риме, и в Александрии. Сместить префекта Египта за неспособность поддерживать порядок в столице провинции для них было делом вполне посильным. А уж устроить беспорядки — тем более.

В свою очередь потерять патрона было не в моих интересах. Не для того я так долго добивался должности и положения, чтобы лишиться всего в одночасье из-за обиды могущественного семейства.

«Сколько царей, базилевсов, шахиншахов и фараонов считали, что они правят миром, но теперь они не более чем пыль на страницах учебников истории? Не говоря уже о богачах» — думал я, поднимаясь по ступенькам лестницы, ведущей к шикарной вилле Петрониев. Я шел один, на мне была простая кремовая туника с капюшоном, на плече висела кожаная сумка с приказами префекта и всем необходимым, на поясе висел кинжал (pugio) на всякий случай.

«Много ли останется от этого богатства через 100 лет?» — видимо, я сказал это вслух, потому что старый седой грек в сером хитоне, управляющий поместьем, ответил задумчиво на своём языке:

— Πάντα ῥεῖ (все течет).

— Да уж, — кивнул я, — Memento mori (помни о смерти). Закон, которого не отменит ни один властитель Рима.

Мы вошли в перистиль. Центральный двор виллы поражал великолепием. В его середине бил фонтан: изо рта бронзового дельфина вырывалась струя воды, а вокруг, словно в танце, кружили полуобнажённые морские нимфы — океаниды. Четыре клумбы с цветами, расположенные по всем сторонам света, завершали композицию. Даже дикое сердце варвара дрогнуло бы перед такой красотой.

Мы миновали сад и подошли к двухэтажному корпусу. На первом этаже находились кабинеты, кухня и хозяйственные помещения, на втором — покои хозяев.

— Отведите меня в комнату пропавшего, — потребовал я.

— Это невозможно без разрешения господина, — испуганно произнес грек.

— Я здесь по поручению префекта и веду расследование похищения, — раздраженно сказал я, — если ваши хозяева узнают, что единственный шанс спасти их сына был упущен из-за вас… Какова будет ваша судьба?

Выражение лица сервуса приобрело испуганное, даже паническое выражение, и без того сальный лоб покрылся испариной. Паника овладела несчастным, мне стало жаль беднягу. Но что я мог? Каждая секунда отнимала у нас шанс найти юношу живым. Единственным способом выйти хоть на какой-то след был осмотр его покоев. Стража лишь заглянула туда, но не досматривала и тем более не обыскивала — а ведь именно там могли скрываться зацепки, те самые indicia, как говорили римляне.

Вскоре я вошёл в домус наследника. Комнаты оказались именно такими, какими можно было ожидать у отпрыска богатого рода. Белый мрамор сиял, отражая свет, позолота покрывала ореховую мебель. По углам стояли бронзовые и терракотовые статуи — Олимпийцы соседствовали с египетскими богами, словно два мира заключили перемирие в этих стенах. На постаментах глядели мраморные бюсты Антонина Пия и Октавиана Августа.

Я тщательно осмотрел помещение, но ничего интересного не нашел, даже следов. А если они и были, услужливые слуги, к несчастью, уже все прибрали до последней пылинки.

Наконец я добрался до спальни и кое-что нашел. Стены были расписаны яркими фресками с двенадцатью подвигами Геракла, но это словно отвлекало внимание. Любопытное открылось чуть выше: на полке над широкой двуспальной кроватью лежало небольшое деревянное зеркало. На обороте была вырезана роза — знак, не оставлявший сомнений в его происхождении. Рядом блестели несколько серебряных спинтриев разных номиналов — монет, которыми расплачивались в лупанариях — римских борделях, которых, конечно, было полно и в Александрии.

Вот она, правда: утопающий в деньгах юноша, надежда рода, предпочитал проводить время отнюдь не в библиотеке. «Кто бы мог подумать?» — усмехнулся я.

«Александрия — город философов и проституток» — говорил мне мой дед, когда я отправился учиться в Александрию из родного дома в далекой Македонии, — «подражай первым и держись подальше от вторых. Не перепутай», — шутил он. Его слова были особенно к месту.

Незамедлительно я покинул виллу и направился на северо-восток этого города — второго по значимости во всей империи, и, пожалуй, самого контрастного в своем великолепии.

***

Быть может, Александр Великий не смог покорить всю Ойкумену, но его замысел объединить Восток и Запад, казалось, был осуществлен здесь, в городе, названном его именем. По мощёным улицам спешили по делам люди всех оттенков кожи и в одеждах всех известных стран: греки, римляне, египтяне, иудеи, а рядом с ними — быстрые сирийцы, ловкие нумидийцы, рослые эфиопы, юркие арабы, богатые персы, молчаливые иберийцы, шумные галлы и суровые германцы. Пожалуй, лишь Рим мог обойти Александрию в объединении всех и вся.

Сначала греческие, потом и римские властители всячески поощряли этот синкретизм — объединению всех этих непохожих друг на друга культур в один общий кипящий котел. В результате на набережной можно было встретить вместе смуглого нумидийца и белую гречанку, высокую эфиопку и низенького латинянина, огромного германца и хрупкую египтянку, и, что удивительнее, наблюдать воочию потомков этих смешанных браков повсюду, говорящих на всех известных языках.

Я шел по широкой мощеной улице по центру вечерней Александрии. Слева блестело озеро Мареотида, справа — александрийская бухта. Вдалеке виднелся величественный Φάρος (Фарос) — так жители города называли свой знаменитый маяк, одно из чудес света. Ночью его пламя, усиленное хитрой системой зеркал, было видно за многие мили в море.

Тем временем вечерело, гул толпы стихал, женщины спешили увести детей домой. Лавки торговцев и ремесленников, выкрашенные в яркие цвета, закрывались одни за другой. Двери жилых домов также запирались. В тёмных переулках начали скользить подозрительные тени. По улицам зашагали стражи (вигилы) с копьями и овальными щитами наперевес, занимая свои ночные посты.

Нельзя сказать, что после заката в городе было смертельно опасно, но назвать ночные улицы Александрии защищенными от пьяных хулиганов и уличных преступников было сложно. В другое время я бы и сам не задержался на улице и отправился домой, но у меня было важное задание и отступать было никак нельзя.

Найденные индиции привели меня в «квартал любви» — место, где смешивалась вся империя. Здесь работали женщины со всех концов света: не только рабыни, которых на скользкую дорожку столкнула нужда, но и свободные вдовы или даже разорившиеся аристократки, обслуживающие представителей элиты. Лупанарии не знали сословных различий: их посещали бедняки и богачи, рабы и вольноотпущенники, всадники и сенаторы, коренные горожане и перегрины из дальних провинций. Разница была лишь в цене — а значит, и в качестве услуг.

Я сразу направился в «7+13» — самое известное и дорогое заведение подобного рода в городе.

Его название было многозначным. Для греков и римлян число семь символизировало удачу, а для египтян её приносило число тринадцать: так подчеркивалось единство двух культур. Кроме того, в лупанарии было ровно двадцать комнат — по числу покорённых Римом стран и племён, каждая из которых была оформлена в соответствующем стиле, дабы клиент мог ощутить себя покорителем Карфагена, Галлии, Греции или иной покоренной нации.

Работали здесь и девушки, и юноши, обученные всем премудростям плотской любви, и запись к ним велась за две недели вперёд, если только у клиента не было связей. Символ заведения — алая роза — был известен даже за пределами Александрии. Впрочем, это неудивительно: «7+13» давно стало sui generis (свого рода) достопримечательностью города.

У входа в лупанарий стоял охранник — иссиня-чёрный эфиоп ростом под стадий, с огромной дубиной на плече. Гигант смотрел исподлобья, внушая страх одним своим видом. Я поздоровался с ним по-египетски. Он осмотрел меня, не проявив интереса к сумке с папирусами и документами, но отобрал мой pugio и пропустил внутрь.

За красной деревянной дверью меня сразу окутал тёплый полумрак. Воздух был густ от ароматов ладана, розового масла и мускуса. На стенах были изображены фрески, изображающие любовные сцены всех вариаций, от привычных до запретных. Каменные фаллосы и вагины, украшавшие ниши, были отполированы, словно их коснулись тысячи рук. Где-то из-за стен доносились приглушённые стоны — музыка любви, темп которой задавала сама Венера.

Приёмная была оформлена в багровых тонах. Свет масляных ламп колыхался, бросая живые отблески на стены. За столом сидела молодая женщина-скриба — стройная египтянка с серьёзным лицом. Её взгляд был холоден и профессионален, как у писца в нашей префектуре, хотя вокруг царила плотская нега. Я достал из сумки литтеру — печать префекта на моё имя — и показал ее администратору.

— Мне нужно срочно поговорить с той или тем, кого в вашем заведении посещал в последние дни Марк Моммертин.-младший. Это чрезвычайно важно. Приказ префекта.

Скриба внимательно осмотрела печать. Убедившись в её подлинности, она едва заметно улыбнулась и кивнула, приглашая меня следовать за ней на второй этаж. Воздух был густ и тёпл, пропитан сладковатым ароматом благовоний. Я невольно отметил стройность фигуры женщины впереди: даже плотная туника не могла скрыть её плавных линий. В какой-то миг захотелось остановиться, забыть о поручении, раствориться здесь. Но я молча заставил себя идти дальше.

Per aspera ad astra (через тернии к звездам). Задание, которое мне поручили, могло стать переломным. Шанс подняться выше на Rota Fortunae (колесе Фортуны) выпадает один — два раза за жизнь, и я чувствовал, что упускать его нельзя.

Наконец скриба открыла дверь и мы оказались в просторной комнате у одной из самых знаменитых женщин Александрии — жрицы любви, известной под именем Сирена.

Сирена считалась одной из лучших «советниц Хатхор», способной удовлетворить даже самых взыскательных клиентов. Лучшие гетеры Греции могли позавидовать ее красоте и уму. О её прошлом ходили лишь смутные слухи, и свою репутацию она построила на знании языков, философии и литературы. И, разумеется, виртуозному владению искусством плотской любви.

Её покои были исполнены в морском стиле. Цвета стен плавно менялись от тёмно-синего у пола до лазури под потолком, словно ты сам погружался в толщу воды. Большая круглая кровать в форме раковины с зеленым пуховым матрасом стояла прямо в центре комнаты, прикрытая полупрозрачными занавесками из нежной шелковой ткани голубого цвета, что создавало атмосферу тайны и соблазна. Однако в этих декорациях я все же ощутил лёгкую прохладу, как в глубине морской бездны. Но разве кипящей юной крови есть до этого дело?

Впрочем, поразило меня другое. Стены вдоль полок и шкафов были буквально заставлены свитками и папирусами с трудами философов и историков: Сенека, Геродот, Платон, Тит Ливий… Конечно, у каждого уважающего себя римлянина найдётся подобная коллекция — но не каждый способен её прочитать. Проститутка, которая тратит заработанные телом деньги не на золото и ткани, а на книги? Это было вдвойне необычно.

В остальном покои Серены отличались картинной аккуратностью: всё убрано и прибрано, всё готово к приёму очередного клиента. На столе мерцала ароматическая лампа, наполняя воздух мягким запахом восточных трав, создававшим нужную атмосферу уюта и расслабления.

— Вам что-то нужно? — услышал я за спиной женский голос.

Я обернулся. В дверях стояла молодая женщина в струящемся голубом платье из тончайшей ткани. Полупрозрачные складки мягко обтекали её фигуру, то скрывая, то обнажая силуэт, словно играли с воображением. Её лицо было освещено светом лампы, и на миг показалось, что в комнату вошла сама нереида, поднявшаяся из морских глубин. Сомнений не было, передо мной предстала Сирена, хозяйка этих покоев.

— Туллия, это что, особый клиент? — спросила она, взглянув на мою спутницу.

— Нет. Этот человек пришёл по поручению префекта. Он хочет задать тебе несколько вопросов. Я оставлю вас ненадолго. Если что-то случится — зови стражу.

Администратор бросила на меня недобрый взгляд и скрылась за дверью, оставив нас наедине.

— Добрый вечер, — Сирена мягким движением пригласила меня рукой, указывая на клинию — длинную скамью с мягкими подушками, стоявшую напротив кровати и украшенную изящными морскими орнаментами. Присмотревшись, я заметил, что даже мелкие детали интерьера — занавеси, вазы, резьба на мебели — повторяли тот же мотив. Теперь стало ясно, почему она носила это имя.

Сирена была высокой и стройной, двигалась по-кошачьи мягко, её шаг был лёгким, будто она ступала не по мозаичному полу, а по облаку. Фигура женщины не соответствовала классическим канонам — плечи были чуть шире бёдер, а грудь совсем небольшая и аккуратная, — но эта нестандартность придавала её облику особое очарование. Чёрные волосы мягкими волнами обрамляли лицо правильной овальной формы, с широкими скулами и прямым носом. Тонкие брови подчёркивали выразительность губ, слегка припухлых, расплывшихся в полуулыбке. Но больше всего притягивали глаза — карие, миндалевидные, внимательные, с чуть печальным взглядом. В нём читалась проницательность, но он словно скользил дальше, устремлённый не в душу собеседника, а куда-то в неведомые дали, где хранились её собственные тайны.

Там было что-то, что я пока не мог понять: ум, опыт, боль, или, быть может, тайна, которую еще только предстояло разгадать.

Сирена налила тёмное вино в кубок и мягким движением протянула его мне. Я вежливо отказался: аромат благовоний и трав, густо пропитавший комнату, и без того вызывал лёгкое головокружение. Вместо этого я опустился на клинию. Сирена устроилась напротив, легко сложив ногу на ногу, и её поза была одновременно естественной и рассчитанной — как у женщины, привыкшей быть в центре внимания.

Неосознанным движением она коснулась рукой медальона на груди в форме серебряного Уаджета (Глаза Гора), символа защиты. На миг он ярко блеснул в свете лампы. Я задержал взгляд и невольно задумался: почему она предпочла древних египетских богов, а не привычных горожанам олимпийцев? Почему-то я был уверен, что это была не просто дань моде. В её выборе угадывалась какая-то тайна, которой она явно не делилась с посторонними.

— Я не представился. Меня зовут Алексиос. Я здесь по особому поручению префекта Египта.

— Приятно познакомиться господин, — она чуть улыбнулась, — полагаю, мое имя вы знаете. Но что привело такого важного гостя ко мне?

— Мы ищем Маммертина-младшего. Как мне известно, он бывал у вас. Он пропал. Его ищет семья и власти. Когда он был здесь в последний раз?

— Позавчера, — её голос оставался спокойным, но мелькнувший в глазах блеск выдал тревогу, — с ним что-то случилось?

Она подняла бокал к губам, и в этот миг я заметил на её левой руке серебряное кольцо с тонкой чернёной надписью. Знаки походили на иврит, но расстояние не позволяло разобрать слова.

— Да, — подтвердил я, — вчера он исчез вместе со своим слугой и охранником. Его семья — одна из влиятельнейших в городе, — сказал я и чуть тише добавил — возможно, вы последняя, кто его видел.

— Я слышала о пропавших… Но Марк? — она тихо вздохнула и отпила ещё глоток вина, — в это трудно поверить.

— Быть может он делился с вами чем-то, что может пролить свет на его судьбу? — осторожно спросил я.

Сирена замолчала. На миг её взгляд стал отстраненным, будто она решала, стоит ли раскрывать тайну. Потом она тихо произнесла:

— Я могу рассказать… Но это должно остаться между нами. Говорю лишь потому, что это может помочь ему.

— Хорошо. Даю слово, — хотя внутри сомневался, что смогу сохранить обещанное; слишком многое зависело от этой информации, — более того, казна оплатит эти сведения, — я выложил на стол несколько ауреев.

Она слегка усмехнулась, покачала головой и мягко отодвинула золото:

— Спасибо, но я помогу бесплатно. А эти деньги лучше достанутся тем, кто в них нуждается. Хатхор велит заботиться о своих детях.

Она не лгала. В лупанариях нередко жили нежданные дети блудниц: здесь они росли, помогали по хозяйству, а затем девочки почти неизбежно «продолжали дело» матерей — чаще добровольно-принудительно, чем по собственному желанию. Мальчики же уходили в армию, становились гладиаторами или пополняли ряды уличных головорезов. Армия оставалась для них едва ли не единственным настоящим социальным лифтом.

О том, что подобные дети есть и в «7+13», я прежде не слышал. Но меня задело другое: Сирена вновь упомянула Хатхор — древнеегипетскую богиню любви и домашнего очага, — а не Венеру, куда более привычную и почитаемую в Александрии эллинами и прочими жителями города. Это было странно… И вместе с тем говорило о ней больше, чем она сама, пожалуй, хотела мне показать.

Сирена призналась, что Марк бывал у неё часто — не реже раза в неделю. Щедро платил, больше других клиентов, но дело было не в этом. Юноша приходил не столько за утехами, сколько за возможностью выговориться. Он бесконечно жаловался на отца, который мечтал видеть сына чиновником, продолжателем семейного дела на государственной службе, в то время как Марк хотел стать скульптором.

По его словам, он мог часами бродить по залам Александрийской библиотеки, любуясь греческими статуями, собранными ещё при первом Птолемее. Но воля pater familias была непреклонной, и юноша всё глубже погружался в тоску и подавленность. Единственным утешением для него становились беседы с Сиреной — о поэзии и философии, об искусстве и истории. Здесь он находил понимание, которого не мог найти в собственном доме.

— Здесь он находил утешение, — тихо сказала Сирена, — и поддержку. Для него я была скорее нежным другом, чем любовницей.

Я кивнул. По крайней мере это звучало логично и вписывалось в картину происходящего.

— Как вы думаете, он мог сбежать от отца в ту же Грецию? — спросил я Сирену.

Сирена нахмурилась, словно обдумывая сказанное.

— Сбежать? — она покачала головой, — вряд ли. Если бы он решился на такой шаг, то непременно доверился бы мне. Или хотя бы попрощался.

Она задумчиво перевела взгляд на пламя свечи, танцевавшее в бокале лампы.

— Нет… Думаю, он мог направиться только в одно место…

Она поставила бокал на столик и едва заметно придвинулась ко мне ближе. От нее веяло тёплым ароматом жасмина и лотоса — манящим, почти удушающим. Мы всё ещё сидели на расстоянии, но этого движения хватило, чтобы я ощутил, как её присутствие как бы заполняет всё вокруг. Возможно, это было случайностью…, но я ясно почувствовал, как начинаю поддаваться её чарам. Каждый мужчина знает это ощущение: будто теряешь почву под ногами, и разум, ослеплённый, падает в пропасть — прямо в пленительные объятия Венеры.

Что это? Искусные чары жрицы любви? Или коварная игра самого Эроса?

Тёплый свет ламп бросал на её тело мягкие тени, тонкая ткань прозрачным намёком обрисовывала изгибы груди, а запах её духов и благовоний, сладкий и терпкий, всё больше туманил голову. В её карих, почти оранжевых глазах отражались огоньки свечей — и они манили меня также неотвратимо, как ночной свет манит беззащитного мотылька.

Но я вдруг подумал: сколько таких как я, были здесь, в этом полумраке? Толстый лавочник и алчный купец, самодовольный возничий и грубый легионер, усталый старик и неверный муж, наивный юноша… Все они жаждали одного и того же — сорвать спелый плод её тела. И только ли Марк Маммертин был тем, кто пытался увидеть в ней нечто большее? Не Венеру во плоти, а живого человека — с мыслями, чувствами, тайнами?

Я сделал глубокий вдох, чтобы напомнить себе, что я здесь ради спасения юноши, но мысли о расследовании таяли быстрее, чем снег на солнце.

Она положила свою тонкую ладонь на мою руку. У меня на запястье было несколько шрамов. Сирена медленно провела пальцем от одного к другому, словно читала невидимую надпись на моей коже, которую тут же покрыли мурашки. Сирена внимательно посмотрела мне в глаза.

— Сад Геспирид для каждого свой, не так ли? — загадочно улыбнулась она, — для Марка им стала старая скульптурная мастерская. Там он черпал вдохновение, там же творил.

Она слегка склонила голову и указала на статую в углу

— Посмотри сюда — мне кажется, мы незаметно перешли на «ты» — кивком головы она указала на статую в углу комнаты. Небольшая мраморная океанида сидела на камне, поджав ноги, и смотрела вдаль. Присмотревшись, я замер: черты лица были удивительно знакомы.

— Это его работа? Он увековечил тебя в мраморе? — спросил я.

— Он предлагал сбежать к Понтийскому морю, в Таврику, — рассмеялась она, но в смехе её прозвучала грусть, — туда, где нас не достанет ни отец, ни римская власть. Конечно, я отказалась. Но согласилась позировать для него.

Она рассказала, что мастерская находилась в старой двухэтажной инсуле, почти на окраине города, к северу от входа на Александрийский стадион. Именно там, по её словам, Марк мог скрываться. Я понимал, что должен идти немедленно. И всё же какая-то часть меня, предательская и слабая, жаждала остаться здесь хотя бы на мгновенье.

На прощание я указал на кольцо на её руке — серебряный ободок с чернёной надписью.

— Amor Fati (Люби свою судьбу)? Или, быть может, Carpe Diem (Лови момент)? — спросил я.

— Раньше никто не спрашивал меня об этом, даже Марк, — лёгкий румянец коснулся её щёк.

— Так что же там?

— «Это пройдет» — она улыбнулась, но уголки ее губ еле заметно дрогнули, сказав этим гораздо больше, чем мог выразить словами даже самый искусный греческий поэт.

***

Я направился к мастерской уже в сгущающихся сумерках. Когда я подошел к инсуле, старому жилому дому, улица была пуста, в воздухе витала тревога. Я постучался — дверь оказалась заперта изнутри на тяжёлый засов. И тут из окна второго этажа донёсся приглушённый звук, похожий на сдавленный человеческий крик.

— И что было дальше? — спросил префект Гай Стациан, слегка откинувшись на спинке стула. Заинтригованный, он скрестил руки на груди мускульного доспеха.

— К счастью, неподалёку оказался контуберний легионеров на ночном карауле, — ответил я, — бросился к их командиру — декану по имени Секунд — и запросил помощь, показав печать префекта.

Двое рослых солдат вышибли дверь с первого удара. В нос сразу ударил тошнотворный трупный запах. Мы действовали по всем правилам: бойцы рассредоточились, окружили дом, перекрыли все выходы. Казалось, враг, кто бы он ни был, не имел ни единого шанса против закалённых в боях легионеров. Но судьба распорядилась иначе.

Я подробно описал Гаю всё, что случилось внутри: бой, вернее, бойню, которую устроила нам эмпуса — порождение тьмы, древний кошмар из иных миров. Рассказал и о том, как чудом удалось выжить… И, быть может, навсегда изгнать тварь из нашего мира.

Гай Стациан слушал молча, его лицо мрачнело с каждой моей фразой. Наконец он произнёс, задумчиво качнув головой:

— Вот уж не думал, что когда-нибудь услышу об этих созданиях. Их не встречали на протяжении веков… Еще с царских времён.

— Но это правда, — сказал я, — я бы и сам не поверил, если бы не видел это собственными глазами.

Гай Стациан молчал, его пальцы ритмично постукивали по краю стола, на котором покоился его шлем.

— Ты говоришь, — произнёс он наконец, — что эмпуса. Дочь Гекаты. Ты понимаешь, как это звучит?

В его голосе не было ни капли насмешки. Он просто проверял меня.

— Понимаю, — ответил я, — но иначе объяснить случившееся невозможно.

— А доказательства? — префект подался вперёд, вглядываясь в меня своими выпуклыми глазами.

Я опустил взгляд на камень, который всё ещё держал в ладони. Яшма отливала тёмно-красным огнём.

— Это единственное, что осталось, — сказал я тихо, — после взрыва эмпусы не стало. Только горстка пепла и этот осколок медальона.

Гай взял камень двумя пальцами и поднёс его поближе к глазам.

— Интересно, — пробормотал он. — В легендах действительно упоминается о яшме как об оружии против нечисти… Но это мифы. Бабушкины сказки.

Он снова посмотрел на меня, и теперь в его взгляде было меньше сомнения, но больше любопытства.

— Ваши слова подтверждает выживший легионер и горы трупов со следами клыков и когтей в мастерской, — Гай вновь откинулся на спинку стула, крутя камень в своей ладони, — я вам верю. Но учти, Алексиос. Если ты ошибаешься, ты поставишь под удар не только свою жизнь, но и власть Рима в Египте.

Тут я заметил: глаза у Стациана воспалены, красные прожилки пересекали белки, а под ними отяжелели мешки. Видно было — груз власти давался ему нелегко. И всё же он держался прямо, как и подобает римлянину, несущему свою ношу до конца. Но надолго ли его хватит в таком режиме?

— Но прежде всего, — начал он, поднимаясь со стула, — я хочу вас поблагодарить. Юноша выжил, и его семья благодарна Риму, который ценой жизней своих солдат спас их наследника. Уверен, как только вы покинете эти стены, весь город уже будет говорить о вашей победе над чудовищем.

Я было открыл рот, собираясь объяснить, что всё дело в медальоне с яшмой, но Стациан лишь отмахнулся.

— Неважно. Для народа важен сам факт победы. Символ. А символы значат для людей больше, чем истина.

Префект надел свой металлический шлем с синими перьями и добавил:

— Вы продолжите заниматься исчезновениями. Задача номер один — выяснить истинную причину. Всё, что понадобится, вам предоставят. Пока же я поручил жрецам вознести жертвы богам.

— Каким? Римским, греческим или египетским? — спросил я, переваривая это неожиданное повышение, больше похожее на наказание.

— Всем, — отрезал Стациан, — чтобы никто не остался без дара. А сегодня утром я отдал приказ изъять все запасы яшмы в городе. Из неё сделают обереги для солдат и магистратов. Возможно, это убережёт нас от новых потерь.

Я лишь молча кивнул. Решение было мудрое.

— И последнее, — голос префекта стал еще резче, — я выбрал именно вас, поскольку подозреваю, что дело тут не только в тварях из древних легенд. Кто-то из наших… из местных… чиновников или жрецов… играет против нас. Поэтому вторая ваша задача — проверить своих. Найти слабое звено.

— Понял, — сказал я, приподнимаясь на постели и склонив голову. — Будет исполнено, dominus.

Не прощаясь, Гай Кальвизий Стациан, префект Египта и самый могущественный человек южного Средиземноморья, направился к выходу. Это было в его манере — уходить, не прощаясь. Его охрана тут же сомкнулась вокруг него. Но уже у двери он резко остановился, словно что-то вспомнил, и снова повернулся ко мне.

— Чуть не забыл. Эту вещицу нашли на месте бойни. Возможно, она поможет пролить свет на произошедшее.

Он подал знак и его телохранитель, рослый светловолосый германец, взял что-то из его руки, шагнул ко мне и протянул мне на что-то ладони.

В этот момент солнечный луч пробился в окно, упав прямо на его руку. День обещал быть ясным и безоблачным.

На ладони лежало серебряное кольцо. Слегка потускневшее, но с надписью, которую я узнал мгновенно. «Это пройдет». Кольцо Сирены. Но что это значит? Неужели она — чудовище? Но это же невозможно…

Спустя полчаса, опираясь на костыли, я вышел в сад медицинской школы. Солнце стояло высоко, фонтан бил из пасти немейского льва, которого душил Геркулес. Вода сверкала, зелень благоухала, ученые мужи в белых тогаx чинно беседовали о медицине. Мир казался простым и безмятежным.

Я кивнул Секунду, выжившему легионеру, сидевшему неподалеку на скамье в тени. Опираясь на костыль, я закрыл глаза. Приветливые солнечные лучи грели мое лицо. Перед глазами вспыхнула изящная надпись на греческом, которую я нашел на оборотной стороне кольца. Она гласила: «И это тоже пройдет».

Но пока я не знал — утешение это или приговор.