Раса Сирес-Хаш

За последние несколько недель в жизни Воргольского произошли серьезные перемены. Настолько серьёзные, что бедный Гаврила знать не знал, останется ли жив, и каждое утро встречал в страхе смертном. В эти дни он успел забыть о самом существовании Янина, о своем многолетнем кураторстве в Роскосмнадзоре, да и вообще обо всем.

Партия преследовала его. Вернее — не Партия: отдельные личности, имевшие партбилеты и должности, но главное — могущественных покровителей. Военным силам удалось в свое время уберечь государство от расчленения и не допустить катастрофы, но некоторые виды природных ресурсов оказались в неблагонадежных руках. Были ли эти люди капиталистами? Нет, они мало вникали в свои дела, часто ничего в них не понимали. Почти никто из них никогда не видел вживую своих банков, строек, массивов лесов и вод, недр с газом и нефтью, своих фабрик и заводов. В лучшем случае, они видели ценные бумаги, подтверждавшие их право собственности на ресурсы, — право, учрежденное ими же.

Но так не могло продолжаться вечно. Годы прошли, держава окрепла. Жирная, но тонкая прослойка бумагодержателей таяла на глазах. Конечно, остатки «сливок общества» были убеждены, что их здорово нагрели. Но кого они винили? Нет, конечно, не Воргольского лично, — но целый «заговор военщины», особенно партийной, который однозначно был и однозначно действовал. И Гаврила Степанович, и. о. главы Департамента внутренних дел, оказался одним из активистов.

Был снежный поздненоябрьский вечер. В Москве — девятибалльные пробки. Высоко в воздухе мигали и сигналили каскады авиамобилей. Кругом — ни души. На Малой Никитской уже тысячу лет стоит дом с призраками. Две тени выскользнули оттуда и бесшумно скрылись в направлении ночи. Это были Воргольский и неформальный лидер всего движения — товарищ Доро́гов, полковник в отставке. Хрупкие хлопья снега рассыпались при первом касании, их мягкие обрывки залепляли фуражку и серую шинель Гаврилы и черное пальто Дорогова. Александр Васильевич шел чуть впереди, и Воргольский, на котором лица не было, тянулся за ним по тротуару почти инстинктивно, как за магнитом. Полковник был взвинчен, но никто об этом не знал. По лицу его никогда нельзя было понять, что́ он переживает и чувствует.

— Воргол, — строго спросил Дорогов, — ты с чего стреляться вздумал?

«Воргол» повел бровью, взгляд его стих, стушевался. Уровень владения русским языком не позволял Гавриле описать всю сложность ситуации.

— Александр Васильич! — с мольбой выдохнул Гаврила. — Они же меня… убьют. Ладно, меня! Бог со мной! А… у меня — семья! Жена, дочки, собака… овчарка… Отец еще, и брат. А что с ними-то? Что будет? Я ж знаю, как оно делается. Если меня не сгноят, то жену ведь! А какое у нее отношение?! Или девочек — в детдом. А известно, каково… Я уж знаю, что они себе порешили. А так я, как бы… сам… И всё. И их, это, не угу…

— Твоей семье ничего не будет, — убежденно заключил Александр Васильевич.

— Да кто их защитит! — отчаянно посетовал Воргольский.

Его еще не оставило резкое предсмертное ощущение. Гаврила не смотрел на старшего товарища. Он жадно ловил глазами каждую снежинку и провожал до самой земли, наслаждаясь мгновением, когда слипшиеся хлопья вдруг растворялись в льдистой массе асфальта, ловил каждый свой шаг и порушенные им комья пушистого снега — с таким ненормальным упоением, будто все еще считал про себя спазмированные секунды. Не оглядываясь, Дорогов понял, что Воргола пора выводить из этого паталогического аффекта. Александр вдруг остановился и обернулся к Гавриле. Глаза у Дорогова были серо-голубые, отзывчивые, но покоряющие и решительные, чуть хитрые, холодные, но при этом живые и не жестокие.

— Товарищ Воргольский, — сказал терпеливо, будто его не сразу услышали, — Гаврила Степанович! Если я сказал, что с вашей семьей ничего не случится — значит так и будет. Это — гарантия, а не предположения и надежды.

Лишь его голос мог произвести должное впечатление. Пока Дорогов говорил, Воргольский «протрезвел» и вытянулся по струнке. Из глубин душевных подкралось иррациональное желание встать с места, и неосознанно Гаврила пожалел, что уже стоит. Все малодушные и паникерские настроения как рукой сняло.

— А упадничество — отбрось, — продолжал Дорогов. — Не твое это. Свое дело сделал?

— Так точно.

— Ну, значит, гуляй смело, — тон Александра Васильевича неожиданно смягчился, стал почти дружеским. — На Земле тебя оставлять нельзя… Гаврила Степаныч, ты же был наставником от Роскосмнадзора для наших пилотов?

— Да, я. Был.

— Ну и отправляйся куда подальше. В отпуск. Здесь и без тебя справятся. За пределы Солнечной системы — однозначно, не обговаривается. Но можно и за пару галактик, так надежнее.

Время было дорого, и Гаврила это знал. Его неприкосновенность таяла с каждой минутой. Воргольский, казалось, непринужденно, как ни в чем не бывало, восстанавливал профиль куратора. Но на кону было всё. Отчалить в дальний космос означало спасти себя, семью, даже карьеру, о которой он теперь всего меньше заботился. Промедление было бы смертельно. Никогда еще Гаврила не злился так сильно на коды, уведомления, бесконечную смену паролей — и не был так внимателен к ним. Через час после разговора с Дороговым, Воргольский уже заполнил необходимые документы и был в Центре управления полетами по г. Москве. Оставалось только заполнить заявление и сесть на корабль. Барышня в стеклянном окошке с интересом наблюдала, как куратор заполняет анкету.

— Товарищ Воргольский, — не утерпела она, — а почему на этот раз вы менторствуете офлайн?

Воргольский поморщился и, на всякий случай, уточнил:

— А вы… дроид?

— Да, «Алгоритм»! — радостно ответила барышня.

— Вот белорусы! — с гордостью улыбнулся Гаврила. — И здесь преуспели! Видите ли, девушка… я же… это, на корабль попаду к… — Воргольский сверился с заявлением, — О, к Янину! Да-да!.. Ю.И.! У меня с ним сложились потрясающие отношения. Ну, вам не понять! Привет «алгоритмам»!

— Дроиды республики благодарят за оказанное внимание! Счастливого пути, товарищ! — барышня поставила печать, и Воргольский сбежал на космодром.

Московский космодром не был космопортом: отсюда стартовали лишь аппараты, корабли научных экспедиций и, в особое время, военный флот. Вероятность встретить кого-то, кроме сотрудников, была крайне мала. Но у выхода Гаврилу окликнул Штрефель, партиец, не служивший, близкий приятель Сапожкова. В последнее время Воргольский своему заму не доверял, но и обнаружить себя перед Штрефелем не захотел. Завязался разговор.

Антон Антонович Штрефель стоял у буфета и ковырялся в стандартизированном прямоугольном пирожном.

— Отчего же вы, Гаврила Степаныч, уезжаете?

— Да всё кураторствую…

— Привираете.

— Ну да. По семейным обстоятельствам. С женой поссорился.

— Вы же, Гаврила Степанович, не Елизавета I, вы не венчаны с государством. Какие же у вас «семейные обстоятельства»? — усмехнулся Антон.

Штрефель всё знал. На космодроме появились незарегистрированные люди и дроиды.

— Ну, Антон, Сапожкову привет! — сухо сказал Воргольский, но направился не к выходу, а вверх по лестнице, в сторону отеля. Были нужны свидетели. Штрефель побежал следом.

— Постойте, товарищ Воргольский! Я должен кое-что передать.

Антон догнал его в коридоре. Было темно, постояльцы, если обретались, всё равно спали. Штрефель с видом заговорщика оттащил Гаврилу на боковую лестницу, в угол между окном и стеной. Отсюда открывался живописный вид на челноки и корабли, а также на заявившуюся группу в чёрном.

— Видите… в центре, между ними… в темно-бордовом пальто.

Воргольский увидел, и его передернуло, как у охотника, взыграл адреналин.

— Кто там, в малиновом берете?.. — неожиданно выдал Гаврила и осклабился. — Ну, вижу. Это Осыгда.

— Зачем вы так о нем отзывались? Что он вам сделал? — заискивающе улыбнулся Штрефель.

— А что такого я говорил?

— Паразит, вредитель… даже «магнат». Ведь вы это про него.

— Да, знаю. А вы не согласны? По чьей вине пострадали экспериментальные леса, «лёгкие Марса»? Ведь это угрожает… А народ как же? Ну, общество. А кто хотел эксплуатации Энцелада до полного истощения ресурсов? Антон, ему это выгодно.

— Я не могу с вами согласиться, — с улыбкой уклонился Штрефель. Воргольский завелся.

— Вы торгуете. Вы бесценное размениваете. Мы этого не потерпим, пойми. В войну миров, миром не торгуют. А Осыгда пытается. Но мы не допустим.

— Ваше «мы»! — Штрефель неловко рассмеялся, как если б Гаврила сказал позорную глупость. Но Воргола это не засмущало.

— Он — «магнат», — продолжил Гаврила. — И хочет реформ в свою пользу. Их не будет. Да ведь своим же поведением Осыгда показывает, что он не с нами!

— Кто эти «вы»? — озлился вдруг Штрефель. — Государство?

— Страна. И то, что нам ценно. Вы зазываете, во всяких смыслах, сулите миллиарды, а потом разбазариваете их по копейке. Как-то, знаешь: государство — форма, а Родина — содержание. Без содержания — пусто, без формы — развалится. Осыгда «не с нами» не потому, что нам чего-то не нравится. А потому, что он плевал на содержание. И форму готов кроить так и эдак, лишь бы в себя, себе, сожрать! А люди его не волнуют. Он и своих, — Воргол кивнул на улицу, — распродаст поштучно.

Штрефель перестал смеяться. Гаврила отошел к лестнице. Антон шагнул за ним.

— Чего ещё? — обернулся Воргольский.

— Ничего. А ведь потому я здесь… — Штрефель положил руку на его плечо и неожиданно потерял мысль: — Что это? Доспех?

— МБВ, — Антон не понял. — Металлическая броня Васильева.

В этот миг Гаврила совершенно случайно, или чудом, заметил в опущенной руке Штрефеля «указку», рукоять с тонкой иглой, и в ужасе отшатнулся. Антон поднял ее к груди грациозно и плавно, с трепетом, невинно улыбнулся и активировал лазер. Тонкий луч вырвался из иглы, резкий, острый, красный. Не толще двух миллиметров, не длиннее десяти сантиметров было оружие, убивавшее прикосновением. Трудно было бы различить у сердца миллиметровый ожог; сердце останавливалось совершенно естественно: раскаленный газ лазера содержал батрахотоксин. Смерть наступала мгновенно.

Воргольский отшатнулся и упал с лестницы. Антон опешил — и рассмеялся. Гаврила, отряхивая шинель, поднялся на ноги, раздраженно и брезгливо окинул его взглядом.

— Дурацкий из тебя исполнитель, — заметил сухо. — Проваливай, Штрефель. Я тоже не без сюрприза.

Антон покраснел. «Указка» несла один разряд, и заправить ее можно было только в лабораторных условиях. Избавиться от Гаврилы стало необходимо. Хотя бы для того, чтоб никто не узнал о промахе.

— Договоримся? — вдруг предложил Воргольский. Он успел перекинуть шинель через руку и подняться на пару ступеней. — Пропусти меня на космодром, Антон. Сделаем вид, что ничего не случилось.

— С тобой разберутся люди Осыгды.

— Ах так, — они поравнялись. — Ну, и иди к чёрту!

Гаврила бросил шинель на голову Антону и побежал вверх по лестнице. Штрефель дернулся было вдогонку, но Воргол остановился в первом пролете и направил на него бластер. «Пристрелю!» — крикнул Гаврила и выпустил пару зарядов в сторону Антона. Тот сжался на полу и поднял руки, и, как только Воргол исчез, побежал к выходу.

МБВ — вещь хорошая. В отличие от гражданских скафандров, заряд держится трое суток, броня поддерживает связь с чипом хозяина, сочетает функции защитной спецодежды и доспехов, в военное время могут быть деблокированы функции камуфляжа и умного экзоскелета. Были случаи, когда МБВ, копируя движения носителя, «выходила» из зоны боевых действий — и человек оставался жив, даже если в момент вывода экзоскелета был без сознания. Также функционал МБВ включает умный гермошлем — настраиваемый, полностью или частично облегающий лицо и голову, — гермоперчатки и встроенный реактивный ранец «Чиж». «Чиж» полностью скрыт в текстуре костюма, сопла расположены на уровне лопаток.

Визуально такая униформа напоминает обычный облегающий скафандр, только с металлическими пластинами в темно-зеленом и красном цветах. Главный недостаток МБВ, как и любого эласткостюма, — полное повторение контуров тела. Так или иначе, высшие чины броню забраковали и предпочли ей более традиционную форму. А на Воргольского поглядывали искоса. Может быть потому, что контуры его тела позволяли носить МБВ?

Убедившись, что погони нет, Гаврила активировал «Чиж» и шагнул в просвет. Стремительно замелькали изгибы площадок. Подняться на крышу, а оттуда попытаться долететь до корабля — казалось самым реальным и относительно безопасным. Конечно, здание в двадцать пять этажей нельзя было назвать высоким, но выстрел лазером не достиг бы цели. Стеклянный свод приближался, топливо сгорало в жилах брони. Наступал рассвет, погода портилась, ветер швырялся обрывками снега и дождя. На лестнице стоял полумрак, Гаврила старался лететь бесшумно.

Последняя площадка совсем близко. Интуиция подсказывала замедлиться и переждать, но Воргольский, своенравно закусив губу, решил проскочить и набрал скорость. Резкий свет ударил справа, что-то больно и с силой врезалось в грудь — и Гаврила врезался в стекло. Окно с хрустом и звоном обрушилось, он чудом не выпал наружу. Так и остался лежать на бетонном полу, засыпанный и исцарапанный осколками. Под левым глазом кровоточил порез. Первая мысль: «Добьют!», но прошло пять, десять секунд, а выстрела не последовало.

Гаврила поднялся, вытирая кровь с лица и стараясь не растерять как-нибудь гордого вида. Свет бил из лифта, в силуэте угадывался Штрефель. Он был бледен, цедил воздух и держал Воргола на прицеле. Ему не удалось пробить броню первой атакой, а на вторую он пока не решался: трусил.

— Ну? — Гаврила убедился, что Антон не сможет сразу.

— Руки! — Гаврила поднял руки, но от смеха не удержался, и подошел к Штрефелю. Тот бластера не убирал, но и курок не спускал.

— А чего не стреляешь? А я скажу. Не потому, чтоб тебе меня или семью мою жалко. Ты планы хорош выдумывать. А тут вышло, что тебе же и исполнять. Что, подставил Осыгда? Ты меня пристрелить можешь. Да только за себя страшно. Да? А знаешь, почему?

Штрефель усмехнулся.

— А потому, что ты злой, — назидательно и наивно закончил Гаврила и добавил: — А я — добрый.

И с размаху хватил Штрефеля лицом о перила. Затем вырвал из его рук бластер и решился. Антон заплакал и отчаянно замахал руками, утирая заливающую глаза кровь.

— Стой! Стой! — истерично вскрикнул он, точно боясь опоздать.

— Чего?

— Это… это… — Штрефель торопливо копался в сумке. — От Осыгды.

Дыхание Воргольского сбилось, он щелкнул курком, в стволе сверкнула плазма. Но оружия у Штрефеля не было. В его руках оказалась небольшая коробочка. Коробочка, похожая на шкатулку, какие продают на курортах. Вырезаны на ней были примитивные кривули, изображавшие существ. Гаврила повел бровью, да разобрать не успел. Запах от коробки исходил мерзкий, гнилостный.

— Что это? — спросил Воргольский. Взгляд Антона стал уже смешавшийся, не соображавший, оцепеневший. Точно безумный, зараженный. Раскачиваясь, Штрефель поднял голову и дико, по-животному выкрикнул:

— Т-кхл-ту!

Секунда, другая — шкатулка чем-то раздираемая изнутри разлетелась на щепки. Эхо на каждой лестнице повторило отвратительное, громкое шипение. Воргольский застыл. Он не знал, жив ли Штрефель: тот лежал скорчившись, прижав лицо к стене, и конвульсивно подергивался.

Над головой Гаврилы разворачивалась чудовищных размеров личинка. Каждое движение кольцеобразного жирного тела с суетливыми лапками повергало человека в звериный, первобытный ужас. Грязно-белое туловище оканчивалось зубастой пастью, тянувшейся и на брюхе. Высвободившиеся конечности пряли, ища опору. Чудовище разлепляло заплывшие слизью десятки глаз. Они располагались по бокам и до сумасшествия напоминали человечьи.

Воргольский вскричал и закрыл лицо рукой. Сбиваясь с ног, бросился вверх по лестнице. Личинка заверещала и довольно быстро повалилась следом. Она была слишком массивной, жирной и липкой, чтобы ползти, и переваливалась через ступени, лишь немного помогая себе лапками. На последней площадке Гаврила попал в тупик. Прежде, чем успел сообразить, тварь выворотилась из-за угла. Он открыл огонь. Расстояние стремительно сокращалось, выстрелы урона не наносили.

Воргольский брезгливо сплюнул, активировал гермошлем и разбил окно. Его сразу заметили внизу. Темная масса, окружавшая Осыгду, мешалась с измятой серой слякотью, кричала и колыхалась. Гаврила прыжком достиг шпиля, схватился руками. Инопланетное насекомое доломало оконный проем, вывалилось в дыру, вцепилось лапками в стену и, скользя, стало подползать к жертве.

Толпа на земле затихла. Чип установил соединение с кем-то из них. «Стреляйте! Стреляйте в нее!» — закричал Воргольский, прибавив пару нежных от себя. Внизу послышались призывы, и банда открыла огонь. Едва ли кто-то знал о насекомом, кроме владельца. Бойцы Осыгды были мастеровитые — несколько лазеров поразили личинку в глаза. Забавно выглядел и олигарх, метавшийся между своими. Однако из-за него стрельба прекратилась.

Личинка в ярости бросилась на Воргольского, но его вопль о помощи уже никто не услышал. Продолговатая пасть надежно сомкнулась зубками, как сумка. Пощёлкивая, личинка переползла за шпиль. С земли она казалась не больше мирной садовой гусеницы. Вдруг в ее брюхе что-то дернулось. Всполохнул лазер, брызнул сок, туша лопнула пополам. Края раны загорелись, на морозе от них валил пар и дым. Гаврила поднялся на ноги, его била дрожь. Личинка визжала и корчилась.

В воздух поднялся корабль «МЭЛС-7021». Он простоял свыше двадцати минут в ожидании куратора. А куратор стирал гусеничную слизь со шлема, смотрел на плавное движение звездолета и поверить не мог, что опоздал. Голова закружилась, горло сдавил спазм — Воргольский собрал волю, включил «Чиж» и прыгнул в небо. Ещё был шанс.

Разорванная личинка взвилась следом. В «Чиже» иссякло топливо. Всем своим существом Воргольский метнулся вверх, как пловец к воздуху. До корабля, казалось, рукой подать. Инопланетная тварь кровоточила, щелкала, барахталась. Гаврила почувствовал, что падает. Его потянуло вниз. Щемящий ужас замер. Захотелось заснуть. В пелене падающих комьев открылся портал, и куратор почувствовал резкую боль в руке. Стало темнее, снег перестал.

Личинка, дергаясь в воздухе, полетела вниз. Последним, что видел Осыгда, было множество ее лапок. Туша, как растопленное сало, разлетелась по космодрому метров на пятнадцать.

Кто-то отключил шлем, привел Воргольского в чувство. Это был Юра. Они сидели на полу шлюза.

— Гаврила Степанович, это вы? — шёпотом спросил космонавт.

— А кто… Ты что-нибудь видел? — очнулся тот.

— Нет. А что это было? — бодро отозвался Янин.

— Ничего, — буркнул Воргольский. Встал и, пошатываясь, шагнул к входу в корабль. Вдруг остановился и, раздумав, добавил: — Активная гражданская позиция — это… страшная сила!