Расцвет Полабов

Он с трудом заставил себя открыть глаза.

Густой туман заполнил его разум, въелся в каждый уголок, настойчиво подтирая улики и следы былого. Он лежал на спине, но место казалось странно незнакомым, дрожащим перед глазами миражом.

Свет был тусклым, обманчиво тёплым, проходившим сквозь узкую прорезь в стене высоко над полом. Комната была низкой и темной, с грубыми бревенчатыми стенами. Полупустое пространство едва ли могли заполнить громоздкие массивы из дерева. С трудом, но парень признал в них подобие мебели: изношенная годами, с тяжёлыми, квадратными формами: лавка, сундук и кровать.

Воздух был сухим, почти пыльным, а в комнате витал странный запах дерева и кожи.

Он попытался сосредоточиться, смутно вспоминая вчерашний вечер.

Туман в его разуме милосердно подвинулся, обнажая музыку и смех с друзьями в баре, один за другим опрокидывающиеся бокалы - а затем пустоту. Снова напряжение разума, похожее на попытку вынырнуть на поверхность и глотнуть воздуха: его руки на руле, машина, спускающаяся по извилистой дороге. Удар и орбыв, вдруг оказавшийся прямо перед лицом, заменивший дорогу. Затем - чёрная завеса, накрывшая сознание.

«Это была плохая - идея садиться за руль в таком состоянии, - подумал он, - надеюсь, моя машина в порядке»

Он поднял руку к лицу, и тишину вдруг нарушил мягкий голос. Он говорил на языке, который парень понимал, но который звучал немного искажённо - почти знакомо, но не совсем.

- Мой сын Вислав, ты очнулся. Световит велик, я так боялась…

У его постели стояла женщина с глазами, блестящими от слёз, протягивая к нему руки. Она нежно поцеловала его в лоб, как это делает мать, и он почувствова её сладковато-пряный запах. Он моргнул, полностью дезориентированный.

«Мой сын Вислав? Световит?» - подумал он в полном замешательстве.

Эта женщина… он никогда не видел её раньше. Она была не старой, но и слишком молодой, чтобы быть его матерью.

Ей было около тридцати, максимум — немного за сорок. Каштановые волосы были собраны в аккуратный пучок, ледяные голубые глаза внимательно смотрели на него. На ней было длинное платье из простой, но элегантной ткани, подпоясанное простым шнуром. Она выглядела… словно принадлежала другой эпохе.

— Где я? Кто вы? — спросил он хриплым голосом, всё ещё тяжёлым от сна.

Он говорил на том же языке без всяких усилий, и всё же странное ощущение прокатилось по нему.

Как это возможно?

Язык был близок к польскому и ощущался немного непривычно. С ироничной улыбкой он подумал, что после той ночи каким-то образом мог случайно оказаться в Польше.

Женщина, чья нежность постепенно сменялась тревогой, села рядом с ним.

— Я твоя мать, Доброслава. Ты дома, сын мой. Ты несколько дней пролежал в постели из-за лихорадки. Видимо, она повлияла на твою память.

Парень провёл рукой по лбу, мысли метались. Он был одновременно ошеломлён и раздражён. Это должно быть шуткой, розыгрышем. И всё же он не мог избавиться от ощущения, что что-то ужасно не так.

Его взгляд упал на руки. Меньше, чем его собственные. Он смотрел на них несколько секунд, педренно пошевелил пальцами. Они были легче, менее мускулистые. Его взгляд скользнул по телу. Грудь, живот и тело отличались. Деже небольшой шрам, с самого детства пересекающий его предплечье исчез.

«Это не моё тело… — подумал он с дрожью, — не мое, но чье?!».

Он слегка приподнялся, широко раскрыв глаза от растерянности. Реальность ускользала сквозь пальцы, как вода, столь же неуловимая, как воздух в этой комнате.

— Нет… это невозможно… — пробормотал он, полностью подавленный.

Женщина, внимательно наблюдавшая за ним, словно поняла его смятение. Она придвинулась ближе, её выражение было спокойным, но всё ещё взволнованным.

— Не бойся, Вислав. Всё будет хорошо. Лихорадка сбила тебя с толку, но память вернётся. — Она мягко погладила его по голове. — Всё вернётся, сын мой.

Мысли сталкивались хаотично, без всякой логики.

«Чёрт возьми, - подумал он, — кажется, я погиб на дороге и воскрес в теле этого парня… сына этой женщины. И теперь я здесь. Здесь — это где?».

Мысль была слишком абсурдной, чтобы быть правдой, и всё же ощущение не отпускало. Он посмотрел на своё тело. Всё то же подростковое тело. Тело юноши лет шестнадцати или семнадцати. И всё же теперь оно было его.

И язык… Женщина говорила не совсем на том польском, который он знал, но настолько близко, почти идентично. Знакомо — и в то же время… древно.

«Мне нужно понять, где я, — подумал он, — и как я сюда попал».

Он пытался упорядочить мысли, но вопросов было слишком много.

Его разум утонул в водовороте информации, воспоминаний, которые ещё не принадлежали ему полностью, но уже начинали просачиваться, как обрывки снов, не желающих исчезать. В конце концов, измотанный, он снова уснул почти мгновенно, словно провалился в небытие.

***

На следующее утро пробуждение было ещё более странным. Он открыл глаза при ярком дневном свете и снова обнаружил себя в той же постели, с тревожным ощущением, будто он надел чужую кожу.

Он посмотрел на руки, на ноги, словно ожидая, что всё исчезнет и он проснётся в своём прежнем, взрослом теле. Но нет. Это всё ещё было тело мальчика, и чувство отчуждённости стало только сильнее.

Он медленно сел, разум всё ещё был притуплён остатками лихорадки и шока. Постепенно фрагменты воспоминаний Вислава переплелись с его собственными, словно две нити, связывающиеся в одну. Это была не его жизнь, но теперь она ощущалась такой же реальной.

Виславу было семнадцать лет. Старший сын Мешко и Доброславы — той самой женщины. У него был младший брат Яровит и маленькая сестра Милена. Эти подробности приходили к нему так, будто он знал их всегда. Это было странно.

Отец Вислава был военным предводителем, князем Арконы, города древних славян на острове Руян.

Остров в Балтийском море. Остров Руян. Звучало почти как легенда. Но внезапно всё стало ясно.

«Я среди полабских славян, — подумал он, — тех самых, о которых столько читал, рыл информацию, переводил исследования. Или так, или это сон, порожденный моим взволнованным размумом».

Западные славяне… те, кто исчез, кто был истреблён или насильно ассимилирован саксами и данами. Те, кого история забыла или раздавила под своим безжалостным сапогом.

«Выглядит, как шутка. Если бы меня спросили, в какую эпоху я бы хотел попасть, я бы выбрал этот самый день».

Он медленно поднялся, оглядываясь, словно ожидая, что стены превратятся во что-то знакомое. Но ничего не изменилось. Он действительно был здесь, на этом острове, потерянном во времени.

«Я, должно быть, прямо в разгаре Drang nach Osten… или чуть раньше», — подумал он.

В эпоху, когда славянские народы оттеснялись всё дальше на восток христианскими королевствами, саксонскими вторжениями и датскими набегами.

Вопрос снова ударил по нему сильнее, настойчивее: «почему я здесь?»

Сомнение грызло его. И мысль о том, что у него может быть своя роль в истории, роль, которую он не выбирал, но которая будто была высечена в самой его сущности, одновременно пугала и воодушевляла.

Ответов не было, но одно он знал точно: он оказался здесь не случайно. У этого была причина. Причина, которую он пока не понимал. Но казалось, что само время — эта странная линия истории — толкало его в направлении, которого он никогда не ожидал.

«Так или иначе, я остаюсь здесь…и я принимаю свое новое имя».

Вислав вошёл в главную комнату, привлечённый манящим запахом еды. Это была длинная комната с широким столом, лавками, сундуками, цветными тряпичными коврами на полу и стенах.

Пол был покрыт грубыми деревянными досками, неровными и истёртыми годами. Стены бревенчатые, обмазанные глиной в стыках, с такими же узкими окнами, сквозь которые проникал слабый свет. Тяжёлая балка поддерживала низкий потолок, до сих пор отмеченный следами копоти, особенно над открытым очагом. Воздух был насыщен запахом свежеиспечённого хлеба, жареного мяса и тушёных овощей.

Вся его семья уже сидела за столом. Младшая сестра Милена подняла голову, как только он вошёл. Её глаза загорелись, и она вскочила со стула, радостно крича:

— Старший брат! Смотри, какой праздничный обед мама приготовила в честь твоего выздоровления!

Она бросилась ему в объятия с чистой радостью, её соломенно-светлые волосы разлетелись вокруг лица. От неё всё ещё исходил мягкий, детский запах.

— Вислав, ты наконец-то проснулся! — воскликнул Яровит, его младший брат, четырнадцатилетний юноша с круглым лицом и озорными голубыми глазами. Он кинулся ему в объятия, с таким же энтузиазмом.

Томислав, хотя и был ошеломлён этим потоком любви, чувствовал что-то странное. Он был здесь, в теле, которое больше не было по-настоящему его, среди людей, считающих его родным. Это был не сон. Это было реально.

И тут он увидел его. Отца.

Он никогда не видел такого человека. Мешко был горой мышц и волос, внушительной фигурой, способной сокрушить любого противника. Его кожа, отмеченная годами труда и войн, была покрыта шрамами, рассказывавшими о пережитых битвах. Бледные, пронзительные глаза словно анализировали каждое движение, каждый жест. Он был устрашающим, но в его взгляде читалась и жёсткость — взгляд человека, хорошо знавшего насилие.

— С возвращением среди живых, — сказал он глубоким голосом, эхом разнёсшимся по комнате. — Световит вернул тебя нам. Как ты себя чувствуешь?

Вислав слегка выпрямился. Световит. Он хорошо помнил это имя: верховный бог западных славян, почитавшийся на этом острове. Бог войны и света. Он вспомнил то, что читал в своём мире. История славян всегда его завораживала, особенно история полабов — одного из последних оплотов сопротивления христианизации и саксонско-датским захватчикам.

Храм Световита в Арконе…

«Я всегда мечтал увидеть его в прошлой жизни», — мелькнула мысль, и он ответил лёгкой улыбкой.

Но сейчас нужно было сосредоточиться на настоящем.

— Я всё ещё немного устал, но чувствую себя хорошо. Благодаря Световиту, — ответил он, стараясь говорить так, как говорил бы юный Вислав — и как подобало Средневековью. Он не хотел выглядеть странно. Нужно было слиться с окружением, притвориться тем, кем он теперь был.

Стол был накрыт простой, но обильной пищей. Куски мяса в соусе — вероятно, свинина — пропитанные пряной, ароматной подливкой. Рядом овощи, приготовленные в густой массе с травами. Круглые, тёмные, хрустящие буханки хлеба лежали грудами. В центре стояло блюдо с кислым молоком и свежим сыром, поданным с сухофруктами. Запах и вид еды пробудили в нём зверский голод. Он не ел толком несколько дней. Он ел жадно, почти не жуя, и через несколько минут тарелки опустели.

Когда он закончил, он почувствовал тяжесть и относительное удовлетворение, но мысли всё ещё не утихли. Он встал и жестом попросил родителей позволить ему вернуться в комнату отдохнуть. Они согласились без вопросов, глядя на него с тревогой.

Вернувшись к себе, он лёг на кровать, позволяя далёким звукам повседневной жизни едва слышно доноситься. Почему я здесь? — вопрос бесконечно кружился в его голове. Он чувствовал себя героем исекая — жанра, где человек переносится в другой мир. Он читал такие истории. А теперь сам оказался в одной из них.

«Это божественная миссия?» — подумал он. Возможно. Но одно было ясно: он оказался здесь не случайно.

В прошлой жизни Томиславу было 28 лет. Он был менеджером туристического агентства во Франции, занимался боевыми искусствами, увлекался историей и стратегическими играми. Он знал, как строятся государства, как развиваются земли, как народ можно привести к величию — пусть даже виртуально.

Возможно, в этом и заключалась его миссия. Использовать современные знания, чтобы помочь этим людям защититься, противостоять саксонскому вторжению, сделать остров процветающим, объединить их под одним знаменем? Создать герцогство, затем королевство. Стать князем — а может, и королём.

Он закрыл глаза, позволяя сну унести себя, увлечённому мечтами о будущем, которое, возможно, ему предстояло изменить.