Раскадровка

Чтобы любезный читатель мог с легкостью разбираться с таким понятием, как «раскадровка», ниже приведен фрагмент классической раскадровки, используемой в рекламе.

Поясню самое необходимое.

В центре – рисунки тех кадров, которые предполагается снять.

В левой колонке: номер кадра, его крупность (общий, средний, крупный), описание движения камеры (панорама, отъезд, наезд), описание действий персонажей. Иными словами – описание видеоряда ролика.

В правой – звуковой ряд ролика. Реплики актёров, или закадровый голос диктора, а также описание необходимых шумов, звуков.

Думаю, что всё достаточно просто и понятно. Тем более, что в тексте в первый раз раскадровки представлены в облегчённом для восприятия варианте, для большей ясности.

Раскадровки сделаны художником Игорем Шаговым, за что я ему благодарен.

Теперь, полагаю, можно приступать непосредственно к истории.

***

Кадр сняли с пятого дубля.

Хотя, Конев был уверен, что уже второй дубль был то, что нужно. В общем, все остальные также это понимали. И для чего потребовалось снять еще три дубля? Ну, во-первых, потому что всех на площадке, практически всегда смущает, что кадр может быть снят так быстро. Во-вторых, всем кажется, что, может быть, следующий дубль будет еще лучше. В-третьих, существовал негласный закон, который требовал «закрепить» достигнутый успех. В-четвертых, и это сегодня было основной причиной, главного клиента на площадке не было, а все его заместители, понятное дело, боялись брать на себя ответственность за столь скорую «расправу» с «таким важным» (определение одного из бренд-менеджеров, впрочем, касавшееся и всех остальных) кадром. Мало ли что потом взбредет в голову начальника?! Вдруг не понравится. Потребует на просмотр другие дубли. И что ему предъявят? Всего лишь один?! Практически – оскорбление! Поэтому сняли еще три дубля, которые оказались хуже второго. Но, так как все условности были соблюдены, все тылы прикрыты, все амбиции удовлетворены, то на этом решили остановиться.

Света Мурашко – любимый второй режиссер Конева на площадке, лишний раз заглянув в раскадровку, просмотрев уже отснятые планы, убедилась, что «в этом направлении все кадры сняты»! Значит, нужно было переставляться на другое направление. Спросила у оператора, сколько ему нужно времени, чтобы переставить свет. Оператор ответил, что не меньше получаса. Света донесла информацию до всей площадки. В ту же секунду павильон ожил. Все, кого перестановка не касалась, повскакали со своих мест. Большая часть бросилась к столам с едой, под заботливое крыло буфетчицы Ирины. Другая часть потянулась в курилки, которые располагались в двух разных коридорах. Работали только оператор со своими осветителями, художник-постановщик со своим ассистентом и два постановщика.

Конев попросил у Ирины кофе, намереваясь выйти и покурить. Ждал, пока Ирина нальет кофе.

–– Юра, Юра! – к Коневу направлялась Мурашко. – У меня один вопрос!

Обращение Мурашко было закономерным. Конев сегодня на площадке выступал не только, как креативный директор, но и как режиссёр. Снимать начал случайно. В общем, никогда особых амбиций в этом направлении у него не было. Хотя, умом понимал, что тот опыт, который накопился за столько лет работы в рекламе, вполне позволял ему справляться и с режиссерской работой, если речь шла о несложных роликах. И, может, так бы и не решился, если не случай. Когда полгода назад обсуждал с клиентом очередной ролик, в шутку сказал, что он такой простой, что и ему самому под силу его снять.

–– Ну, вот и сними сам! – тут же подхватил клиент. – Мы еще немного на режиссёре сэкономим.

Юра кивнул. Большей частью его согласие было вызвано личными обстоятельствами, чем планами, или, уж тем более, мечтами. Ему нужна была встряска любого рода, лишь бы… Лишь бы…

Вот поэтому теперь его отношения с Мурашко, стали закономерно близкими. И если раньше на площадке второй режиссер общался с креативным директором только по самой острой необходимости и не так часто, то теперь Конев и Мурашко были в одной упряжке.

–– Мурашко! – взмолился Конев. – Давай после! Сейчас покурю, вернусь и спросишь!

–– Хорошо! – тут же согласилась Мурашко. – Я к тебе тогда чуть позже подойду.

–– Для меня это большая честь! – усмехнулся Конев.

–– Да ладно тебе! – зарделась Мурашко, подходя к буфету.

–– Ты опять?! – Конев изобразил драматическое удивление.

Света Мурашко ростом в 1м 60см всегда поражала Юру своим аппетитом, и шутки по этому поводу были постоянными в их общении, и никогда не надоедали. Юра обожал Мурашко, Мурашко обожала Юру. Юра еще и восхищался этой маленькой женщиной. Родила первенца. Выяснилось, что у неё проблемы с сердцем. Была сделана сложнейшая операция, после которой её предупредили и предрекли тихий, практически, стариковский образ жизни. Мурашко весело отмахнулась. Родила второго. И сейчас была беременна третьим, совершенно посрамив всех эскулапов. Была она из семьи киношника, что чаще всего и определяет последующий путь всех детей из таких семей.

Кино и все, что с ним связано – своеобразный наркотик. Практически, каждый, кто хоть раз попадал на площадку, участвовал в съемках, навсегда заболевал этим делом. Потом мог все время ругать все несуразности этого процесса, клясть иногда бесконечные смены, ужасных клиентов, зарвавшееся агентство, но уже ни за что не мог бросить. Так и Мурашко. Да и многие, многие другие.

Вообще-то, Мурашко была её фамилия по первому мужу, и сейчас она носила фамилию второго. Но Конев при первом знакомстве сразу восхитился таким соответствием фамилии и образа, что иначе, как Мурашко её никогда и не называл. И даже до поры не знал её имени. Пока не дошло до смешного. Как-то на очередных съемках, когда прошёл почти год с момента их первой совместной работы, Юра подозвал Мурашко и тихо спросил:

–– Слушай, тут клиент всё время спрашивает какую-то Свету! Ты не знаешь, о ком это они?

У Мурашки округлились глаза.

–– Юра! – вдобавок к глазам чуть отвисла челюсть. – Света – это я!

И все равно: Юра даже после этого никогда не называл её по имени. Только – Мурашко!

Конев вспомнил этот случай, направляясь к дальней курилке. Был уверен, что там народу меньше. Совсем не хотелось общаться с кем-либо. Хотя бы на время одной-двух сигарет. Мурашко была исключением.

Прошло полгода с того дня, когда Юра разобрался с делом несчастной Оли. Многое изменилось за это время, за исключением двух вещей: Эта Женщина так и не объявлялась, следствием чего была продолжавшаяся Юрина хандра и депрессия.

Хотя, все вокруг было вполне радостно.

Юра за это время стал дважды крестным отцом. И Юнна, и Вера родили практически одновременно, с разницей в две недели. Юнна родила второго мальчика, которого, мало кто в этом сомневался, назвала Юрой. Вера, к сумасшедшей радости Свиридова, родила девочку, которую назвала… Юнной. Свиридов был поражен. Совсем не ожидал такого. Но Вера сказала, что ей очень нравится имя. И в первую очередь дело именно в этом, а не в совместном приключении Свиридова и Юнны на Родосе. Свиридов, конечно, перечить не стал. Тем более, что и ему это имя нравилось.

И Юнна, и Свиридов тут же обратились к Юре с просьбой стать крестным отцом для новорожденных. Юра был тронут, еле сдержал слезы.

Он вообще заметил, что все его страдания по поводу потерянной любви, совсем ослабили его нервную систему в части удержания слез. Хорошо, что жил один, а то многие бы удивились, увидев Юру, проливавшим слезы по поводу какой-либо душераздирающей сцены из фильма. Хотя, наверное, нервная система, как раз-таки оберегала Конева, давая ему возможность таким образом сбрасывать напряжение, и хоть как-то отвлечься от постоянных мыслей об Этой Женщине. Да, да! Столько времени прошло, а Юра даже не мог сказать с уверенностью, была ли за это время хотя бы минута, когда бы он не думал о ней!

Уже и не было таких бессонных ночей, как в первые месяцы, хотя, все равно, раньше трех ночи Конев не мог заснуть. Боль из очень сильной перешла в стадию тупой и постоянной. Градация была похожа на зубную боль. Бывает же, что болит так, что хоть на стенку лезь. А бывает – просто болит, не переставая. Досадно, но можно терпеть. Вот Юра и терпел, поражая всех своих близких. Свиридов один раз не удержался.

–– Ты точно мог бы стать чемпионом мира по части ждать и терпеть!

Сказал он это в тот день, когда Вера, никого не предупредив, сделала попытку свести Конева со своей давней подругой. Повод был железный: первые смотрины новорожденной Юнны.

Конев явился, как и полагается, с букетом, с подарком. Подержал еще мало что понимавшую девочку на руках, погугукал. Выразил свое мнение в извечном споре: на кого похож ребенок? Юра встал на сторону Свиридова. Вера была не согласна. Держалась за свою версию, мол, девочка копия её бабушки. В этот момент раздался звонок в дверь.

–– Кто это может быть? – удивился Свиридов.

–– Так это Аня! Я разве не предупреждала, что она тоже придет посмотреть на Юнночку?! – Вера очень плохо изобразила удивление, чем сразу себя и выдала.

Конев вдруг рассмеялся. Свиридов, в общем, редко перечивший супруге, тут не удержался.

–– Вера! – более ничего не сказал, так как в этом восклицании было всё, что требовалось.

–– Ничего страшного! – успокоил друга Конев. – Ничего страшного. Переживем.

…Потом часа два сидели за столом. Конев, понимая, какое напряжение возможно в такой идиотской ситуации, вёл себя спокойно, даже дурачился, чем дал всем возможность расслабиться, и уже не думать о такой нелепице, как – смотрины в ХХI веке. Но и повода ни одного не дал, чтобы Вера могла подумать, что её план удался. Да и Аня, женщина миловидная и умная, все поняла, и, в общем, была благодарна Коневу за то, что очевидный отказ в возможности каких-либо отношений был подан так незаметно. Не было в этом ни намёка на оскорбление. И если уж заговорили про стародавние смотрины, то по итогу можно было сказать, что прошли они «чинно и благородно». Аня, поняв всю бесполезность затеянного подругой мероприятия, в скором времени откланялась.

Хотя, конечно, как бы всё и не прошло с минимальными потерями, осадок у всех присутствующих все равно остался. Пусть почти незаметный, на самом донышке, но остался.

Свиридов всё равно в душе пенял на Веру.

Вере и было стыдно за то, что так топорно организовала приём, и за то, что подставила подругу, и, всё равно, за то, что Конев устоял.

Анне, как и любой женщине, отказ был неприятен. И тут уж не важно, что, как бы выразились некие «присяжные заседатели», мол, сама виновата! Дескать, взрослая женщина! На что рассчитывала?

Конев, как ни старался, все равно, по итогу, действительно, сделал невозможный по его понятиям поступок: оскорбил женщину своим отказом, что бы ни говорили те же самые «присяжные заседатели»!

Когда Аня ушла, Свиридов не удержался, и всё-таки выразил Вере своё «фи». Вера, было, начала оправдываться, но Конев пресёк возможную ссору любящих супругов.

–– Тёма, перестань! – осадил он Свиридова. – Она же ничего не знает.

Конев говорил спокойно, тихим голосом, всё время улыбаясь кончиками губ.

–– Вера, милая, ты пойми, проблема совсем не в твоей подруге. Она замечательная женщина. Умная, красивая. В любое другое время, в любой другой ситуации только бы вы меня сейчас здесь и видели! Я бы, конечно, пошёл с ней. Проводил бы, напросился на чай. В общем, сделал бы всё, чтобы утром проснуться с ней в одной постели. Никак по-другому! И ты обязательно передай эти слова Ане, чтобы она чего не подумала. Потому что проблема не в ней. Проблема во мне. Вера, я не воспринимаю других женщин. Я понимаю, как это странно звучит, особенно, если учесть, что столько времени прошло, и, вроде бы… Только вот никакие «вроде бы» не помогают. Ничего не помогает. Мне нужна только одна женщина. И на других я не обращаю внимания. Наверное, следует говорить: «пока не обращаю». Но так! Но я тебе обещаю, как только я пойму, что способен оценить других, я обращусь к тебе! Годится?

Все вздохнули и рассмеялись. Проблема была закрыта, мир восстановлен. Провожая Юру, Свиридов как раз и удивился его терпению.

…Совершенно устроилась Юрина бытовая жизнь, благодаря Тамаре Ивановне. Сначала она просто пришла как-то вечером и, не обращая внимания на мольбы и протесты Конева, убрала ему квартиру, приготовила поесть. Потом просто потребовала ключи от квартиры. Юра отбивался долго, но Тамара Ивановна была неумолима.

–– Даже, даже не спорь! – пошутила она. – Я и Оля, благодаря тебе живём теперь так, что и не мечтали. Я уже не убираю подъезды в четырёх домах. У меня теперь роскошная квартира. У меня теперь сиделка с утра и до вечера. У меня столько денег, что я могу ни о чем не беспокоиться. Я должна чем-то тебя отблагодарить! Не отдашь ключи, все равно буду так приходить! Ты что, двери мне не откроешь?! Согласись, одно дело, когда я буду прибираться, пока тебя дома нет, а другое – когда ты здесь. Ну, так что? Сам отдашь, или…?

И что оставалось Коневу? Довод был убедительнейший. Конев вздохнул, и отдал дубликаты ключей.

Вот таким образом теперь, три раза в неделю, пока Конев был на работе, Тамара Ивановна убирала его квартиру, и готовила еду. И Конев не мог не признать, как это все было кстати, потому что до Тамары Ивановны его бытовая жизнь постепенно приходила в упадок.

Он совсем не заботился о том, есть ли у него в доме какая-нибудь еда, потому что по-прежнему был готов обходиться только лишь сигаретами и кофе. И уж, тем более, совсем не замечал скопившейся в углах пыли. А, кроме того, Тамара Ивановна оказалась еще и душевной собеседницей, с которой Юра позволял себе откровения на самую больную тему. Он даже не понял, как это так получилось, что он рассказал Тамаре Ивановне всю историю своих отношений. Наверное, в этом была необходимость. Тамара Ивановна все молча выслушала. И сразу всё поняла. Что Юре не нужны ни сочувствие, ни жалость. Ему нужно просто иногда выговариваться. И весь смысл его откровений был только лишь в одном: в непрестанном восхищении по поводу такой удивительной женщины, которую он, идиот, потерял. И в ответ ему нужно было слышать только одно: что всё еще возможно! Возможно, что настанет тот день, когда Эта Женщина опять объявится в его жизни. И Тамара Ивановна всё время убеждала Конева, что так оно и случится. Обязательно. Просто нужно терпеть и ждать. Конев всегда после бесед с Тамарой Ивановной успокаивался и на время приходил в себя.

…Кузя, ближайший друг Юры не давал ему «расслабиться». Понимая, как сейчас Коневу тяжело, Кузя, несмотря на свою занятость, раз в неделю обязательно вытаскивал Конева на посиделки за рюмкой, другой. А во время этих посиделок, не давал Юре возможности хандрить, уходить в воспоминания. Заставлял болтать на любые темы, лишь бы Конев отвлёкся. Если понимал, что хорошего ужина в ресторане недостаточно, тащил Юру в их любимый бар, где еще пропускали несколько коктейлей. И, хотя, оба были на редкость крепкие ребята в плане выпить, но пару-тройку раз Кузя доводил посиделки до того состояния, которое в народе определяется смачным глаголом «нажрались»! Что, кстати, также было для Конева во спасение. На вроде тех слёз, которые иногда лились сами по себе от просмотренного эпизода в любимом фильме.

…И родители, конечно, не оставляли его ни на день.

Отец, всё понимавший, никогда не затрагивал больную тему. Просто интересовался состоянием дел, а при встречах вели беседы на общие темы. Мама, сдерживая себя в упоминаниях о больном, все-таки не отказывала себе каждый раз напоминать Юре его возраст, и то, что ему требуется спутница жизни. Чтобы он приходил домой, а она его ждала. Чтобы они могли вместе посидеть, поболтать. В общем, жить семейной жизнью. Мама уже боялась даже не того, что останется без внуков, а того, что Юра со своим упрямством вообще останется один. Маму можно было понять, поэтому Юра особо не спорил, отбивался вяло, успокаивал маму, убеждая её, что всегда думает над этим, и что у него нет цели всю жизнь оставаться холостяком. Наедине с собой, думая об этом, он, впрочем, признавался себе, что пока только стезя холостяка ему и светит. Во всяком случае, он не мог себе представить кого-либо, сидящую рядом с ним тихими вечерами на кухне за беседой. И уж тем более не мог представить кого-либо, лежащую на соседней подушке.

…Так что, как не крути, а со стороны жизнь Конева в эти месяцы была так плотно и мягко обложена его друзьями, что в другом состоянии ничего, кроме восторга такое времяпровождение и не вызывало бы. Но восторга не было.

Нет, Юра был безумно благодарен своим друзьям. И Юра понимал, что друзья совсем не ждут от него ежедневных благодарностей по поводу своих непрестанных забот о взрослом мальчике. Не в этом была их цель. Всем нужно было, чтобы Конев просто был способен проживать один день за другим, оставаясь на ногах. Чтобы удержался на этом тонком и раскачивающемся мостике, перекинутом через бездну обжигавшей его потери. Потому что было совсем не понятно, сколько ему еще идти по этому мостику? И, хотя, рядом была твердая земля, сделай только шаг в сторону, все понимали: Юра этого шага не сделает. Пока не сделает. А когда сделает, и сделает ли вообще – то никому неведомо. Потому что только по этому мостику он мог прийти к той единственной цели, которая только и могла его устроить.

…Конев оказался прав, дальняя курилка была свободна. Можно было спокойно попить кофе, пытаясь ни о чём не думать. Хотя знал: ни о чём не думать не получается. Вот и сейчас уже в который раз начал корить себя, что все больше и больше замыкается в себе, в своём одиночестве, становясь настоящим мизантропом. Никого не хотел ни видеть, ни общаться с кем-либо. Все реже и реже выходил из дома. Выходные так вообще – мог провести, сидя весь день у компьютера, либо у телевизора. Оба занятия практически никакой пользы не приносили. Попросту убивал время. Бывало, что даже из пижамы не вылезал.

Правда, Тамара Ивановна, подметив такой образ жизни, в последний месяц «вдруг» поменяла график своих посещений, и один из трёх обязательных дней теперь как раз выпадал на выходные. Но она совсем не докучала Коневу, не убиралась особо, да и не готовила. Цель была другая: она вытаскивала Конева на прогулки. Просто просила проводить её до дома, хотя идти-то надо было метров двести, не больше. Но как только выходили на улицу, она шли до её дома, как они это называли, «по большому кругу». А этот большой круг в неспешной ходьбе занимал часа полтора. И это, конечно, было спасением для Конева. Мог чуть отдышаться, глотнув свежего воздуха. Потом обязательно поднимался к Тамаре Ивановне на чашку чая. Общался с Олей. Лечение пошло ей на пользу. Нет, конечно, нормальной она уже никогда не станет, но то, что была теперь гораздо спокойнее, и, в особенности, больше не мучилась давним убийством, было несомненным достижением. Тем более, что Андрей Кирюшин по секрету вчера сообщил Коневу, что теперь договорился уже со швейцарской клиникой, и что Тамара Ивановна и Оля отправятся туда через месяц. Можно будет сравнить, где лучше…

…Выбежала Мурашко, со стаканом кофе и бутербродом. Конев рассмеялся.

–– Мурашко! Ты там хоть что-нибудь людям оставила?

–– Да, я с утра ничего не ела! – Мурашко, как всегда бросилась оправдываться. – Потом я же не одна. Ему тоже нужно! – ткнула она в свой уже достаточно заметный живот.

–– Нужно, нужно! – успокоил её Конев. – Что спросить хотела?

–– Ах, да! Я знаешь, чего хотела спросить? – стиль общения Мурашки покорял. – Вот там 15 план и 17. Это же одна крупность? Ну, почти. Мы же сможем снять одним планом, не меняя объектив. А ты потом в монтаже разрежешь. Я правильно понимаю?

–– Да, сможем. Только рельсы надо поставить. Будем наезжать медленно.

–– Вот! – Мурашко была довольна собой. – И быстрее снимем, и по домам!

–– Ну да! – Конев кивнул, усмехнувшись про себя. Ему-то домой совсем не хотелось.

–– Чего там? – Мурашко прислушалась, склонив голову к раскрытой двери павильона.

Конев вышел из своих раздумий. Действительно, в павильоне слышался пока еще неясный, но явно нараставший гул. Это был шум того рода, который у человека сразу не оставляет сомнений в том, что произошло что-то неприятное, а, может, и страшное. Так уж устроен человек, что с легкостью распознает страх, панику даже по неясному гулу.

Мурашко бросила короткий взгляд на Конева, потом сорвалась с места, забежала в павильон. Конев последовал за ней.

Войдя в павильон, сразу понял, что предчувствия были верными, и случилось что-то крайне неприятное. Он увидел, как все, кто был в павильоне бегут в сторону декорации, но не входят в неё, а забегают за фотофон, который висел за окнами декорации. Неясный гул уже перестал быть таковым, определившись в градусе различимых вскриков. Более всего был различим крик продюсера, требовавшего срочно звонить в скорую и милицию. Под этим криком уже различался плач.

«Если плачут, значит, все совсем плохо!» – подумал Конев.

Почти побежал.

Пространство между фотофоном и хромакеем (1), который тянулся на всю длину этой стены павильона – было от силы метра два, поэтому такое количество людей, пытающееся уместиться и впихнуться в это пространство, конечно создало давку. Конев успел заметить, как от толпы в слезах отделилась одна из помощниц директора, совсем юная девочка. Еще успел заметить, как директор орал в трубку «скорая, скорая».

Конев протиснулся через толпу.

На полу лежала актриса, игравшая маму в его ролике. И, если положение тела еще ни о чем не говорило, то лужа крови вокруг головы сомнений не оставляла. Актриса была мертва.

.......................................................................................................................................................................

1. Хромакей (англ.chromakey, буквально «цветовой ключ») — технология совмещения двух и более изображений или кадров в одной композиции, цветовая рирпроекция (или рир-проецирование), использующаяся на телевидении и в современной цифровой технологии кинопроизводства. Во время съёмок объект помещается на однотонный цветной фон. При совмещении в кадре объекта с фоном во время записи сцены или при монтаже вместо фона можно поместить другое изображение. Также в повседневной жизни хромакеем называют сам рир-экран, на фоне которого снимают.

Самыми распространёнными цветами, использующимися при рир-проецировании, являются зелёный и синий (голубой), потому что такие цвета не встречаются в тонах человеческой кожи. Однако практически может использоваться любой цвет, в том числе белый и чёрный. Самый популярный цвет фона для комбинированных съёмок в кинопроизводстве — зелёный (что дало название технологии «Greenscreen»), для телевизионных программ чаще применяется синий фон («Bluescreen»).

ЗТМ (Затемнение)