Расколотая память стекла. 1912

Москва. Наше время.

Лаборатория ведомственной криминалистики давно опустела. За окном маячили огни мегаполиса — далёкие, как звёзды в бездне, неспособные прогнать мрак этого склепа нераскрытых дел. А здесь, под мертвенным светом люминесцентных ламп, царили тишина и холод. Холод, исходивший не только от кондиционера, но и от предметов на столе — немых свидетелей чьих-то последних мгновений.

Вера Селиванова откинулась на спинку стула, устало потирая виски. Ещё одна ночь, ещё одно нераскрытое дело из «Антикварной серии». Три жизни, оборванные с бессмысленной жестокостью, три коллекции старины, ставшие фоном для убийства. И только один предмет, навязчиво повторяющийся — старинное треснутое зеркало в позолоченной оправе, лежащее сейчас перед ней.

Вера провела пальцем по холодной раме, и в памяти всплыл голос бабушки, такой же ледяной:

— Дар — не подарок, внученька, а крест. Наши женщины всегда видели слишком много… и платили слишком дорого.

Она резко отдернула руку, отгоняя воспоминание детства: больничную палату, запах лекарств, истеричные крики матери о «глазах в стенах». Рационализм был её щитом. Но щит трещал.

На краю стола, рядом с полуостывшей кружкой, замигал экран служебного планшета. Максим. Вера вздохнула, но уголки губ дрогнули в почти улыбке. Он как будильник — его внутренние часы всегда знали, когда она засиживалась допоздна. И всегда беспокоился.

— Опять в своём крипте? — раздался его голос, тёплый, чуть хрипловатый от усталости, но живой. Настолько живой и настоящий после часов, проведённых в обществе мёртвых эхо. — Шестой час, Селиванова. Даже призракам пора на боковую.

Вера включила видео. На экране возникло знакомое лицо: широкие скулы, умные, чуть насмешливые глаза за очками в тонкой оправе, беспорядочные тёмные волосы. Максим Иволгин. Её напарник, технарь, гений криминалистической аппаратуры и… единственный человек в отделе, кто не смотрел на её «особый дар» как на психиатрический диагноз или цирковой трюк. Он называл это «аномально развитой сенсорикой» и упорно пытался измерить, записать, проанализировать. Иногда это бесило. Чаще — было спасением.

— Призракам как раз самое время, — парировала Вера, стараясь, чтобы голос не выдавал накопившейся измотанности. — Тишина. Никто не дышит в спину и не тыкает в монитор.

— Ага, зато холодом дышат в затылок, — Максим фыркнул. Его взгляд скользнул по столу, выхватывая очертания треснутого зеркала. — Опять оно? Третий случай подряд. Уже не совпадение, а закономерность. Какие там вибрации сегодня?

— Сильные, — призналась Вера, невольно касаясь виска. — Навязчивые. Как… зов. И холод. Ледяной, из самой трещины.

Максим нахмурился, его игривость исчезла.

— Зов? Вера, ты уверена, что надо лезть так глубоко? Особенно сейчас, после трёх провалов подряд. Начальство недовольно. Береги себя.

В его голосе прозвучала та самая нота, которую Вера старалась не замечать — смесь профессиональной тревоги и чего-то более личного. Они много лет танцевали вокруг этого «чего-то», укрываясь работой, шутками, его рационализмом и её осторожностью.

— Без риска не бывает результата, Макс, — отмахнулась она, но его забота, пусть и замаскированная под замечание, согрела сильнее воображаемого кофе. — Кто-то должен услышать, что они пытаются сказать. Иначе убийца снова уйдёт.

— Ты не машина, чтобы ловить эти «послания», — настаивал он. — Ты выжата как лимон. Иди домой. Хотя бы на пару часов. Я тут покопаюсь в архивах по похожим символам на рамах… Может, найдём географическую привязку коллекционера.

— Уже почти закончила, — солгала Вера.

Мысль о возвращении в пустую квартиру, где её ждали только тени собственного одиночества, была не привлекательнее ледяного дыхания зеркала. Здесь, в лаборатории, с голосом Максима в наушниках и тихим гулом серверов, она чувствовала себя… не так потерянно.

— Через полчаса выключаюсь. Обещаю.

Максим вздохнул, поняв, что спорить бесполезно.

— Ладно, упрямая. Но полчаса — это свято. И… Вера? — Он помолчал, выбирая слова. — Будь осторожна с этим… зовом. Некоторые трещины лучше не раскапывать.

Его слова, произнесённые с нехарактерной серьёзностью, отозвались лёгким холодком по спине. Но зеркало на столе пульсировало слабым, настойчивым призывом, заглушая предостережение.

— Угу, — пробормотала она, уже отключая видео. — Спокойной ночи, Макс.

— Спокойной, — его голос прозвучал уже отстранённо, сигнал прервался.

Тишина лаборатории снова сомкнулась вокруг, но теперь она казалась громче, тяжелее. Предостережение Максима повисло в воздухе, смешавшись с эхом его заботы и невысказанного чувства. На мгновение Вера почувствовала острое желание позвонить ему обратно, сказать что-то… Но что? Что она боится не только дела, но и этого странного притяжения трещины? Что его рациональная теплота сейчас нужна ей больше, чем когда-либо?

Она сжала кулаки. Нет. Она — профессионал. Её дар — инструмент. Она должна его использовать. Ради тех, кто пал жертвами необъяснимого. Ради справедливости. Ради того, чтобы доказать себе и таким, как их скептичный начальник, что её метод имеет право на существование.

Она взяла зеркало в руки. Тяжёлое, холодное. Позолота потускнела от времени, но узор из виноградных лоз и замерших в полёте птиц всё ещё хранил следы былого великолепия. А вот стекло… Глубокая, зловещая трещина пересекала его по диагонали. Она казалась не просто повреждением, а раной, порталом в какую-то иную, мрачную реальность. Вера чувствовала её пульсацию — слабый, но настойчивый холодок, пробегающий по коже. Эхо смерти. Сильное, навязчивое.

Она закрыла глаза, позволив дару медиума раскрыться.

Картины нахлынули с необычной силой, заставив сердце сжаться:

Роскошный кабинет, залитый тёплым светом огромной хрустальной люстры… Запах старого дерева, дорогого табака и воска… Чувство спокойствия, почти счастья, резко сменяющееся леденящим ужасом… Глухой удар… Тёплая, липкая струйка на щеке… Кровь.

И мужской голос, хриплый от боли и непонимания:

— Почему… Зачем… Ключ…

Вера резко открыла глаза, отдернув руку от зеркала, как от огня. Грудь вздымалась. Это было не просто эхо жертвы из её времени. Это было… живое окно. Окно в тот самый кабинет из её последних снов, навязчивых и тревожных. В этих снах она видела не только смерть, но и человека… Мужчину с пронзительным, аналитическим взглядом, в строгом костюме прошлого века. Его образ вызывал странное смятение — смесь любопытства и необъяснимого трепета.

«Бред, — строго сказала себе Вера. — Усталость. Стресс».

Но трепет был глубже усталости. Он отзывался эхом в её собственной крови, как будто этот незнакомец из прошлого был частью забытой головоломки её дара. Зеркало в руках казалось тяжелее, его холод проникал глубже костей, обещая не только ответы, но и цену, которую её бабка оплатила безумием, а мать — ранней смертью.

Она привыкла полагаться на логику, даже будучи медиумом. Её дар был инструментом, а не мистическим проводником. Но зеркало… Оно как будто звало. Чернота трещины манила, обещая ответы на вопросы, которых она ещё не задала. И на вопрос об этом человеке из снов.

Скепсис боролся с профессиональным азартом и… чем-то ещё. Словно невидимая нить тянула её к этому осколку прошлого.

Вера снова протянула руку.

Кончиком пальца она осторожно провела вдоль холодной грани трещины.

— Что ты скрываешь? Кто он?

Вдруг стекло под пальцем дрогнуло.

Трещина расширилась на мгновение, превратившись в бездонный чёрный провал. Из него потянул ледяной ветерок, пахнущий пылью веков и… запахом свежескошенной травы?

Сердце Веры бешено заколотилось.

Это реально.

Она попыталась отдернуть руку, но невидимая сила, холодная и неумолимая, схватила её запястье. Паника сжала горло. Лаборатория, столы, приборы — всё поплыло, потеряло очертания, растворилось в вихре обесцвеченных пятен. Она почувствовала невероятное ускорение, падение в чёрную пустоту.

Последней мыслью перед тем, как сознание поглотила тьма, был образ тех пронзительных, строгих глаз.

Генрих…

1912 год.

Боль. Острая, пульсирующая в бедре и плече. Воздух… Густой, насыщенный, непривычный. Пахло пылью, воском, дорогими духами с ноткой фиалки… и резким, металлическим запахом свежей крови.

Вера застонала, пытаясь открыть глаза. Яркий, почти ослепляющий свет бил сверху. Она лежала на холодном, полированном паркете. Голова гудела.

Медленно, с трудом фокусируя взгляд, она огляделась.

Высокие потолки с затейливой лепниной. Стены, обшитые тёмным дубом. Огромные книжные шкафы до самого потолка. Массивный письменный стол красного дерева. И над всем этим — гигантская, сверкающая сотнями подвесок хрустальная люстра.

Роскошь. Но роскошь другого времени.

Она обратилась внутрь себя, туда, откуда к ней приходили откровения:

— Где я?

1912 год…

Мысль пронзила мозг ледяной иглой.

И тут её взгляд упал на тело.

У письменного стола, в тёмной, почти чёрной луже, лежал мужчина в дорогом, но смятом сюртуке. Лицо, искажённое предсмертной гримасой ужаса. Глаза, остекленевшие, смотрели в пустоту.

Граф Воронцов.

Убийство.

Запертая комната.

Детали, виденные в зеркале, обрушились на неё с ужасающей реальностью. Профессионал в ней мгновенно отметил отсутствие оружия, неестественную позу, запертую на ключ изнутри дверь.

— Не двигаться! Руки на виду!

Голос. Резкий, властный, переполненный холодной яростью и… невероятной силой. Он прозвучал как удар хлыста.

Вера инстинктивно подняла голову.

В дверях кабинета, только что открытой ключом извне, стояли люди.

Горничная в безупречно белом чепце и переднике зажала рукой рот, её глаза были полны ужаса. Пожилой дворецкий с благородной сединой у висков бледнел на глазах, сжимая связку ключей.

И между ними…

Он.

Мужчина в безукоризненно сшитом костюме цвета мокрого асфальта. Белоснежная сорочка, строгий галстук. В руке — небольшой, но грозный револьвер, направленный прямо на неё.

Его фигура была подтянутой, спортивной, даже в пиджаке угадывались сильные плечи. Но лицо… Оно приковало её взгляд.

Молодое, с резкими, почти скульптурными чертами: высокие скулы, решительный подбородок, тонкий, сжатый в жёсткую линию рот.

И глаза…

Тёмные, как ночь под Петербургским небом, с густыми ресницами. Сейчас они пылали холодным огнём недоверия, анализа и… чего-то ещё. Шока? Отвращения?

Он смотрел на неё так, словно она была инопланетным существом, упавшим с неба в лужу крови.

Вера вдруг осознала, как она выглядит: современные облегающие чёрные джинсы, кожаная куртка поверх серого свитера, спортивные кроссовки, распущенные волосы. В этом мире изящных дам в корсетах и кринолинах она была воплощением кошмара приличий.

Служебный жетон МВД был бесполезным кусочком металла здесь.

Убийца или сумасшедшая.

Другого выбора не было.

— Кто вы? — его голос был низким, бархатистым, но стальным. — Как вы проникли сюда? Дверь была заперта изнутри! Объясните немедленно!

Вера попыталась встать, опираясь на локоть. Револьвер не дрогнул.

— Моё имя Вера Селиванова. Я… криминалист. Расследую это убийство, — её собственный голос показался ей чужим, хриплым.

— Кримина-что? — Его тёмные брови резко взметнулись вверх. На мгновение в глазах мелькнуло чистое недоумение. — Вы имеете наглость утверждать, что вы… полицейский? Женщина?

Он окинул её фигуру уничтожающим взглядом. В этом взгляде было всё: презрение к нарушению норм, отвращение к её виду и полное неверие.

— Ваша одежда… Ваше присутствие в запертой комнате с телом убитого графа не оставляют сомнений в вашей виновности! Константин! Городовых! Немедленно!

Отчаяние придало ей сил. Она не могла позволить себе тюрьму или психушку в 1912 году.

— Я не убивала его! — Вера подняла обе руки в жесте мира, глядя ему прямо в глаза. Она заметила, как при этом напряглись мышцы его челюсти. — Я пришла… через зеркало. Вот это!

Она резко указала в сторону консольного столика у стены.

Там стояло оно — треснутое зеркало в позолоченной оправе. Трещина казалась тонкой, но Вера чувствовала его, как живое существо. Холодок от него обжёг кожу.

— Через зеркало? — Он произнёс это с ледяным сарказмом, но Вера уловила мгновенное движение его глаз к артефакту.

Горничная громко вскрикнула:

— О господи! Ведьма!

Дворецкий перекрестился.

— Ваши бредни, сударыня, — следователь сделал шаг вперёд, его тень упала на Веру, — не только смехотворны, но и кощунственны в такой момент. Вы будете задержана. Ваши сказки расскажете следователю. Или врачу.

Паника сжала горло.

Логика не работала. Её слова звучали как безумие.

Единственный шанс — её дар.

И он.

Этот человек с холодными глазами и стальной волей.

Она должна была до него достучаться.

Вера закрыла глаза, отбросив страх.

Место преступления кричало ей. Энергия смерти, боли, предательства витала в воздухе густым туманом. Она протянула руку в сторону тела, игнорируя револьвер.

— Подождите! — её голос внезапно обрёл ту властную нотку, которую она использовала на допросах. — Он не был один! Он ждал кого-то. Кого-то, кому доверял!

Она открыла глаза и увидела, как его пальцы чуть сильнее сжали рукоять револьвера.

— Перед смертью он смотрел туда, — Вера уверенно указала на книжный шкаф слева от стола. — Он подумал: «Почему? Зачем?..» И… ключ. Маленький, бронзовый, с головой птицы. Он думал о ключе. Это то, зачем пришли убийцы.

Наступила мёртвая тишина.

Горничная замолчала, уставившись на Веру широко раскрытыми глазами. Дворецкий замер, как статуя.

А следователь…

Его лицо стало абсолютно непроницаемым.

Но Вера увидела.

Увидела, как зрачки его тёмных глаз резко расширились, как лёгкая дрожь пробежала по его сжатым губам.

Он знал.

Знает про ключ. Знает про встречу.

Логика его мира дала трещину.

Его взгляд метнулся к книжному шкафу, затем медленно, очень медленно вернулся к ней. В нём бушевала буря: неверие, гнев, профессиональный азарт и… щемящий, почти суеверный страх перед необъяснимым.

Револьвер опустился на пару сантиметров.

— Кто вы? — спросил он снова, но теперь в его бархатном голосе звучало нечто большее, чем гнев. Жгучее любопытство. Опасная, притягательная загадка. — И что вы действительно знаете об этом ключе?

Его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на глазах, словно пытаясь прочесть в них ответ.

Вера почувствовала странное тепло, смешанное с дрожью страха.

Этот человек из прошлого был её единственной надеждой.

И он был…

Невероятно притягателен в своей ярости и недоумении.