Раскрытый (Мир до конца света)

Курскель — город, застывший между прошлым и забвением. Когда-то его знали как промышленное сердце страны: гудели заводы, на улицах гремели рынки, а по субботам центральная площадь превращалась в сплетение звуков, запахов и голосов. Тогда люди смеялись, спорили, пели. Теперь там тишина. Заводы мертвы, площади перекрыты бетонными блоками и колючей проволокой, а редкие прохожие идут быстро, не поднимая глаз.

Над городом давно развевается чёрное знамя с алым разломом — символ «Агеммы». Частная военная компания, которая появилась три года назад, будто из ниоткуда. Не было войны, не было даже сопротивления — однажды их люди просто оказались повсюду. На границах, у школ, в правительстве. Страна проснулась под чужим управлением.

Сначала многие надеялись, что это временно, что «Агемма» — лишь посредник в чьей-то большой игре. Но вскоре стало ясно: они служат только себе. Их власть — не просто в оружии. У них была сила, которой мир прежде не видел. Кто-то звал её магией, кто-то — технологией, но как бы её ни называли, она ломала привычные законы. Люди видели, как солдаты останавливают пули рукой, поджигают воздух одним жестом, как из ничего рождаются вспышки, способные разнести бронетранспортёр. После этого ни у кого не оставалось сомнений: противостоять им невозможно.

В одном из северных районов, среди серых домов с выбитыми окнами, жил восемнадцатилетний парень — Алексей Ветров. Высокий, худощавый, с чёрными волосами, падающими на глаза. Соседи звали его «ворон» — из-за тёмных глаз, в которых будто всегда пряталась усталость. Его жизнь, как и жизнь тысяч других, свелась к выживанию: достать хлеб, найти воду, успеть домой до комендантского часа.

Когда-то Алексей ходил в школу без страха и мечтал стать инженером, как отец. Теперь школа — лишь тень того, что было. Старые учебники, выцветшие карты, учителя, которых больше держит привычка, чем зарплата. Математику у них вёл седой Боров — человек, забывающий даты, но помнящий каждую формулу. Историю преподавала Марина Викторовна — строгая, но не сломленная. Она всё ещё осмеливалась шептать:
— Когда-то мы были людьми. А теперь — лишь тенью того, чем могли быть.

В их классе двадцать один ученик. Половина уже смирилась с судьбой — «всё равно пойдём таскать ящики для Агеммы». Остальные держались за надежду, как за единственную ниточку, связывающую их с будущим. Алексей был среди вторых.

Рядом с ним всегда были двое.
Илья Кравцов — шумный, с вечно сбитой причёской и шутками, которые иногда звучали как отчаянные крики. Его отец работал на складе «Агеммы», откуда иногда удавалось вынести редкие сладости. Илья вываливал их на парту и говорил с улыбкой:
— Жрите, пока живы.
Алексей смеялся, но в груди что-то сжималось — от осознания, что за шутками друга прячется страх.

Олег Мельник, напротив, был тихим. Очки вечно сползали на нос, а тетради были исписаны схемами и чертежами — будто он пытался нарисовать мир заново. Родители его когда-то строили заводские машины, теперь сидели без работы.
— Когда они уйдут, — говорил Олег, — я построю новое. Настоящее.
Алексей с Ильёй смеялись, но где-то глубоко внутри он уважал его за упрямство.

Жизнь в Курскеле тянулась, как холодный туман. После девяти вечера выходить из дома было опасно — патрули «Агеммы» стреляли без предупреждения. Говорили, что тех, кого ловили, потом никто не видел. Магазины пустели, вода ржавела, свет отключался без причины. Но центр города сиял: там, где стояли здания «Агеммы», горели прожекторы, гудели моторы, а по улицам проезжали чёрные машины. Контраст между нищетой окраин и холодным блеском центра был настолько разительным, что казался насмешкой.

В доме Ветровых всё держалось на матери. Она работала на складе, возвращалась поздно и всегда улыбалась детям, даже если не ела сама. Младшая сестра Лиза спала спокойно, будто не чувствовала тяжести мира. Отец исчез два года назад — «призван для программы восстановления». С тех пор о нём не было вестей.

Иногда ночью Алексей просыпался от звука — тихого плача матери за стеной. Он знал, что не должен слушать, но сердце всё равно щемило. Он смотрел в потолок, шептал беззвучно:
«Почему именно с нами?»

В такие моменты казалось, что город дышит в унисон с ним — тяжело, рвано, будто сам устал жить. Над домами стояло серое небо, над небом — чёрное знамя. И где-то там, за блокпостами, за патрулями, возможно, ещё существовал мир без страха.
Но здесь, в Курскеле, под знаком «Агеммы», даже мечты звучали как преступление.

И всё же Алексей Ветров ещё не разучился мечтать.
Пока он помнил лица друзей и смех сестры, пока в его груди теплилось хоть что-то живое — город под чёрным знаменем ещё не победил.

Жизнь в городе — тяжёлая. Есть комендантский час: после девяти вечера на улицах показываться опасно. «Агемма» патрулирует кварталы, и если ты не успел добраться домой — готовься к неприятностям. Говорят, некоторых «нарушителей» потом не видели неделями.

Магазины пустые. Цены кусаются так, что мама часто отказывает себе в еде, лишь бы нам с сестрой хватило.
Вода иногда идёт ржавая. Электричество отключают без предупреждения. Зато в центре города всё сияет: офисы «Агеммы» залиты светом, вокруг — дорогие машины, солдаты с автоматами и редкие люди в дорогой одежде. Контраст такой, что хочется либо смеяться, либо плакать.

В доме, где жил Алексей Ветров, почти в каждой квартире кто-то исчез. Казалось, стены впитали крики тех, кого уводили ночью — тихо, без шума, будто вырывали страницу из книги. Соседа сверху лишили сына: сказали, что у мальчика проявились «способности» и его забирают в учебный лагерь. С тех пор никто его не видел. На первом этаже жила старуха, которая целыми днями шептала молитвы и твердила, что мир проклят. Алексей пытался не слушать, но иногда, глядя в потолок перед сном, ловил себя на мысли: «А если она права?»

Школа давно перестала быть просто местом учёбы. Для них, подростков, она была последним островком нормальности — единственным местом, где можно забыть, что живёшь под чужим сапогом. На задней парте они с Ильёй и Олегом болтали, спорили, обменивались старыми телефонами и играли в забытую классику, пока учитель отворачивался. Но даже здесь страх не отпускал.

Иногда в школу приходили люди в чёрной форме с эмблемой когтя на рукаве — символом «Агеммы». Они проходили по классам, сверяли списки, задавали вопросы с холодной вежливостью, от которой стыла кровь. Особенно пристально смотрели на руки учеников — будто могли увидеть там что-то скрытое. После таких визитов в классе надолго воцарялась тишина. Каждый понимал: если у тебя проявится сила, ты больше не человек — ты ресурс.

Алексей не знал, что страшнее: остаться обычным и прожить жизнь в нищете или проснуться однажды «одарённым» и исчезнуть за стенами лагерей, откуда никто не возвращался.

Тем утром он проснулся от скрипа оконной рамы. В Курскеле даже утро казалось усталым: ветер стонал в щелях, трубы гудели, как старики с кашлем. Алексей натянул серую рубашку, давно потерявшую цвет, аккуратно сложил тетради в потёртый рюкзак и, стараясь не разбудить сестру, вышел в коридор.

На кухне уже сидела мать. Сгорбленная, с усталыми глазами, она резала хлеб тонкими ломтиками, словно боялась, что тот закончится слишком быстро. В комнате пахло холодным чаем и сыростью.
— Не задерживайся после школы, — сказала она, не поднимая взгляда.
Алексей хотел ответить что-то тёплое, но слова будто застряли в горле. Всё, что он смог — кивнуть.

Он вышел во двор. Воздух был густой, будто пропитан дымом и тревогой. Люди шли молча — слишком молча, даже для Курскеля. И вскоре стало ясно почему: на улице стояли патрульные.

Чёрные шлемы, бронежилеты, на плечах — эмблема когтя, разрывающего круг. Обычно они дежурили лениво, болтая друг с другом, но сегодня всё иначе. Они двигались быстро, останавливали прохожих, проверяли документы.
— Документы.
— Куда идёшь?
— Что в сумке?

Каждая фраза звучала, как команда, как выстрел. Алексей прижал рюкзак к груди и сделал вид, что спешит. Перед ним женщина с мальчиком остановилась — трое солдат проверили бумаги, потом один из них наклонился, что-то сказал ребёнку. Мальчик заплакал. Женщина обняла его, развернулась и убежала, оставив сумку. Солдат пнул её сапогом, не удостоив взглядом.

Алексей почувствовал, как по спине пробежал холод. Обычно патрули действовали спокойно — для демонстрации силы хватало одного их присутствия. Но сегодня в воздухе чувствовалось что-то иное. Напряжение, как перед бурей.

Он ускорил шаг, стараясь не встречаться глазами с солдатами. Взгляд — это почти вызов.

Дорога к школе показалась длиннее обычного. На перекрёстке он увидел ещё один патруль. Солдаты держали группу подростков, вытащив у них какие-то бумажки — рисунки, черновики стихов, возможно, обычные школьные записи. Но держали так, будто нашли оружие.
— Дальше нельзя, — бросил один, преграждая путь.

Алексей лишь кивнул и свернул на соседнюю улицу. В груди нарастала тревога. Что-то происходило. Что-то, чего никто не понимал.

Слухи о «поисках одарённых» ходили давно, но никогда это не выглядело так открыто. Средь бела дня, на глазах у всех, с такой холодной яростью — значит, случилось нечто большее.

Когда он дошёл до школы, на крыльце уже толпились ребята. Увидев его, Илья громко крикнул:
— Ветров! Ты где шлялся? Полгорода уже обыскали, а ты как из ниоткуда!

— Тише, — Алексей быстро подошёл ближе. — Они сегодня злые. Видел, что творится?

— Видел, — вмешался Олег, поправляя очки. — На площади пацана скрутили. Сказали — «подозрение». Подозрение у десятилетнего!

Алексей пожал плечами. Ответа не было.

Вместе они вошли в школу.
Снаружи — город под сапогом.
Внутри — облупленные стены, старые парты и ощущение, будто здесь, хотя бы на час, можно снова стать подростком.

Но даже под потолком старого класса, где пахло мелом и пылью, страх не уходил. Он сидел в каждом вдохе, в каждом взгляде, как тень, что прячется под кожей.

Уроки шли, как всегда, но будто впустую. Учитель что-то писал на доске, объясняя формулы, а класс гудел — тихо, приглушённо, словно в церкви, где никто не решается говорить громко. Никто не слушал математику. Все перешёптывались о патрулях.

По рядам ползли слухи: кто-то сказал, что «Агемма» ищет диверсантов, кто-то — что в городе появился человек с силой, слишком мощной, чтобы скрывать её дальше. Каждый слух рождал новый страх.
Алексей чувствовал на себе взгляды — настороженные, холодные. Люди теперь боялись не только солдат, но и друг друга. Ведь никто не знал, кто окажется «одарённым». Один день — ты сосед, а на следующий тебя уводят в чёрной машине.

На лицах одноклассников застыл один и тот же вопрос, который никто не произносил вслух: «А если это я?»

Учитель продолжал говорить, будто ничего не происходит. Но даже его голос дрожал, и мел ломался в пальцах.
Когда прозвенел звонок, все будто вздохнули с облегчением.

Илья, собрав вещи, наклонился к Алексею и тихо сказал:
— Слушай, Лёх… у меня чувство, что скоро всё рванёт.

Он попытался сказать это с привычной усмешкой, но в его голосе не было шутки.
Алексей хотел отмахнуться, рассмеяться, сказать, что тот просто нагнетает. Но не смог. В груди у него жила та же тревога — глухая, липкая, будто город сам затаил дыхание в ожидании чего-то.

После последнего урока ученики спешили к выходу, словно стены школы были единственной защитой от того, что творилось снаружи. Шаги звучали торопливо, глаза избегали встреч.

Но трое друзей — Алексей, Илья и Олег — не торопились. Они стояли у выхода, под тусклой лампой, которая мигала от перепадов электричества.

— Домой сразу? — лениво спросил Илья, закидывая рюкзак на плечо. — Да ну, скукотища. Давайте хотя бы до старой набережной пройдёмся.

Олег нахмурился, поправил очки.
— Ты вообще видел, что в городе происходит? Сегодня патрулей больше, чем людей.

— И что? — Илья пожал плечами. — Мы же не террористы. Максимум — посмотрят на нас пару раз. Пусть привыкают к нашим красивым лицам.

Алексей улыбнулся, но не искренне. Где-то глубоко внутри таилась тревога, такая же, как утром. Дом ждал его молчанием, запахом сырости и мамиными вздохами. А на улице — холод, страх и неизвестность. Но всё же… там было проще дышать.

Он кивнул.
— Пошли.

Так троица вышла из школьных ворот и двинулась по улице.

День клонился к вечеру. Небо над Курскелем темнело быстрее обычного, будто солнце спешило спрятаться за горизонт. Ветер тянул за собой пыль и запах гари, где-то вдали хлопала вывеска магазина, а на перекрёстках уже стояли новые патрули — молчаливые, настороженные.

Ребята шли молча. Город вокруг казался другим — не просто серым, а живым, настороженно наблюдающим за каждым их шагом. Из окон редких квартир за ними следили глаза.

На старой улице, ведущей к набережной, асфальт был весь в трещинах, а фонари давно не горели. Где-то далеко слышался металлический гул — будто открывались ворота.

Илья засунул руки в карманы, насвистывая что-то, чтобы хоть немного разрядить тишину.
Олег шёл с каменным лицом, сжимая лямку рюкзака. Алексей шёл между ними, не отрывая взгляда от тёмного горизонта, где за домами уже мерцал силуэт чёрного знамени.

Город жил странной жизнью. Вроде всё как всегда: люди спешили по своим делам, редкие дети играли в мяч на дворе, старики сидели на лавках у подъездов. Но поверх всего этого висело ощущение тревоги. Люди говорили тише, двигались быстрее, старались обходить патрули стороной.

На перекрёстке они увидели колонну бронетехники. Машины «Агеммы» медленно проезжали мимо, в кабинах — солдаты в чёрных масках. У каждого на плече эмблема-коготь.
Толпа притихла, будто кто-то выключил звук. Лишь когда колонна скрылась за поворотом, люди снова начали двигаться.

— Красиво живём, — тихо пробормотал Илья. — Смотри, скоро и дышать разрешат только с их бумажкой.

Олег только покачал головой.

До набережной они добрались под вечер. Это место когда-то было любимым у горожан — здесь проходили ярмарки, гуляли семьи, играли музыканты. Теперь — пустота. Ржавые фонари, потрескавшийся асфальт, редкие прохожие, спешащие домой. Лишь река всё так же текла мимо города, отражая в воде тусклый закат.

Ребята сели на бетонное ограждение. Илья достал из рюкзака спрятанную банку газировки — одну из тех, что удавалось иногда «утащить» со склада отца.

— За свободу, — торжественно сказал он и сделал глоток. — Которой у нас нет.

Алексей усмехнулся, взял банку и тоже отпил. Газировка была тёплой, но всё равно сладкой — как редкая роскошь. Олег, хоть и морщился, тоже сделал глоток.

Несколько минут они просто сидели молча, слушая, как вода плескается о камни.

— Как думаете, — вдруг заговорил Алексей, — сколько ещё так продлится?

— Пока мы все не вымрем, — отозвался Илья. — Или пока кто-то не взорвёт их к чёртовой матери.

Олег посмотрел на реку и сказал глухо:
— Или пока у нас самих не появится такая же сила.

После этих слов повисла тишина. Никто не стал спорить, но каждый думал об одном и том же: сила — это то, что делало «Агемму» непобедимой. А если бы она оказалась у простых людей?..

Вечер постепенно темнел. Фонари не зажигались — электричество в этом районе отключали почти каждую ночь. Вдалеке послышался шум: где-то в переулке выкрикивали команды, потом — короткие очереди автоматов. Люди в панике бросились прочь.

— Пора домой, — резко сказал Алексей, вставая.

Ребята двинулись назад. Но когда они свернули с набережной, дорогу им преградили двое солдат «Агеммы». Маски скрывали лица, автоматы направлены в землю, но руки их держали напряжённо.

— Документы, — холодно произнёс один из них.

Илья первым вытянул потрёпанный ученический. Олег дрожащими руками достал свой. Алексей почувствовал, как его сердце забилось сильнее: будто от этого бумажного клочка зависела вся его жизнь.

Солдат взял документы, пролистал и задержал взгляд на Алексее.
— Ветров Алексей. Восемнадцать лет. Ученик.

Он произнёс это так, словно пытался что-то сопоставить в голове. Второй солдат подошёл ближе, уставился прямо в глаза Алексею. И вдруг, неожиданно, поднял руку и дотронулся перчаткой до его плеча.

В тот миг Алексей почувствовал странное тепло, пробежавшее по телу. Оно длилось всего секунду, но было настолько ярким, что парень невольно вздрогнул.

Солдат убрал руку, посмотрел на напарника и едва заметно покачал головой.

— Идите.

Они отдали документы обратно и отошли в сторону.

Ребята не стали спрашивать. Просто быстро ушли, пока солдаты не передумали.