Распутица

Наваждение

"- Я такую тебя не первую ..."
Не поверил поэту тогда,
И, упорствуя, сокровенное
Для нее бальзамировал я.

Весь подъезд исписал Есениным.
Он умел говорить за меня
О паскудном моем отравлении
И, что маюсь, скорее, зазря.

Роковое нашло наваждение,
Несведущего за нос водя.
Первый раз, отхлебнув смертельного,
В омут бросился очертя.

Лихорадило в снах пылающих.
Подстрекало: - Да будь смелей!
Дело рук самих утопающих
Выбираться из лап чертей.

Только все оказалось глупостью.
Муть душевная просто так.
Прокаженный излишней чуткостью,
Славный был из меня простак.

Но окрепла душа в сомнениях.
Оказалось немало вас.
Я все больше болел Есениным,
Грубой похотью распалясь.

Даже в легких стихотворениях
Он учил пить любовь до дна.
Вот и я, пригубив с ним первую,
Не трезвел уже никогда.

За глаза цвета серого дня

За глаза цвета серого дня,
Ловко выхватив нож засапожный,
Пьяный урка заколет меня,
За должок откупаясь картёжный.

Ритуал отыграет вдова.
Отпоют херувимы хвалебны,
И надёжно укроет трава
Плотным саваном холм неприметный.

Разлетятся по весям стихи.
Запылают рябинами строки
За которые с легкой руки
Смерть шаталась на узкой дороге.

Колыхнётся на зонах братва.
Нахватается слух всякой мути.
А худая молва во дворах
Справедливо убийцу осудит.

Отговорок ему не простят.
В подворотне, мол, не было свету.
Мол, не ведал, запивши, простак,
Потому и зарезал поэта.

Он получит заслуженно срок
И пойдет отбывать наказанье.
Но петлей уркаган, как итог,
С казематом закончит свиданье.

За глаза цвета серого дня
И, что слыл шантропою безбожной
Злая участь настигла меня
В подворотне ножом засапожным.

Старый фотоснимок

Будто из горнила выжатая брага
Потекла по жилам горькая отрада
Мне в холодный вечер долгими часами
Старый фотоснимок целовать глазами.

Шевельнула душу прошлого поклажа.
Вспомнились ракиты на кипреной пряже,
Как вплетало солнце нити золотые
На заре курганам в гривы вороные.

Отгуляла удаль в утренних туманах.
Отощали чувства в девичьих обманах.
Сбросить захотелось все, что напримерил
Зыбкою надеждой присоседясь к вере.

Нахлобучив облик непорочной жертвы,
Тайно пробираюсь к аналою церкви,
Где душа усердно сыплет письменами,
Соскребая грязь и копоть образами.

Там чего задену, там чего ужалю,
А иное с пылу стегану вожжами.
И немым укором получивши сдачу,
То ли улыбаюсь, то ли слезы прячу.

Хоть меня осудят, хоть меня прославят
Я и не такие пробовал отравы.
А чего не выпил, участи в угоду,
Пригублю с устатку по дороге к Богу.

Порохом горело, что когда-то было.
Только в бойком сердце многое остыло.
И теперь осталось, отхлебнув наливки,
Миловать утерю в старом фотоснимке.

Самоволка

Каземат - курсантская казарма.
Кандалы - учеба и муштра.
Облепили тополя-жандармы
Каждую лазейку со двора.

Я увидел ее и всё время о ней.
Для нее каждый сон без остатка.
Я не вижу теперь на прудах лебедей
И ракит золотистые шапки.

Словно узник в крепости Бобруйска
Полощу слезами маяту,
А во снах несу на пляж буржуйский
На руках единственную ту.

Я ни разу там не был, но как-то читал.
Раз отметили, значит довольны.
Я до судорог снами себя измотал,
Бороздя итальянские волны.

У нее глаза январский холод.
У нее на чувствах ледостав.
А на меня насел душевный голод
И терзает, крылья распластав.

Я увидел ее и забыл обо всем.
Окружающее опреснело.
В стельку пьян я мечтами, как с нею вдвоем
Загораем на пляжах Сан-Ремо.

От нее библейская горячка.
От нее брожение крови.
Сердце будто выжатая кляча
У подъема в гору на пути.

Вот увижу ее, расскажу ей все сны;
Как сгорал, как в бессилии бился.
И под свист озорной и чумазой шпаны
Между делом вверну, что влюбился.

Только я ее не беспокою.
Кто я ей? Пустое место. Ноль.
От того душа моя и воет.
От того и донимает боль.

Непосильный прижим, неподвластная клеть.
Взбунтовалась застойная воля.
Извернулся заслон все же преодолеть,
За спиной прорычала неволя.

И направился к ней. Мнилось милая ждёт.
Оказалось все это напрасным.
И теперь караульный меня стережет,
Словно в клетке преступник опасный.

Пустые дали

Покрылись серебром поля.
Пылают на рябинах грозди.
Да вот душа невесела,
Как холм заросший на погосте.

Роняют листья тополя.
Темней вода, упруже воздух.
На непутёвого меня
Холодный вечер сыплет звёзды.

Вином ослабленный бреду.
Дорогой голубые брызги
Сшибаю с матом на ходу,
Чтобы глаза огнем не выжгли.

Свалюсь в бурьян, усну без сил.
За что, безжалостно чихвостя,
Мол, жизнь беспутный просадил,
Соседи перемоют кости.

Туман прикроет срам рванья.
Висок роса, жалея, смочит.
А сердцу близкие друзья
И в хвост и в гриву пропесочат.

И непутёвого меня
Стыд уведет в пустые дали,
Где реки крепкого вина
Крутыми свяжут берегами.

Бесследно там и пропаду.
Никто утери не заметит.
Над прахом белую плиту
Зима бесчувственная слепит.

Задуют колкие ветра.
Набросятся голодной стаей
На искры снежного бугра,
Творя псалмы из завываний.

В поре позолотит весна
На ивах розовые плети,
И рощ кудрявая волна
Помянет шелестом поэта.

На последней меже

Заквохтали в душевной пагоде
Из ушедшего образа.
Над Амуром в трехцветной радуге
Проявились твои глаза.

Вспомнил, друг, как вставали засветло
И на ощупь по стежке шли
Через морок дубравной пазухи
На морской поудить залив.

Ежевика цепляла за ноги,
Ветер волосы тормошил.
На зеркальной азовской заводи
Узнавали нас камыши.

Мы упорно тащились загодя
И, не жрав с самого утра,
До потемок кормились магией,
Как гоняет малька сула.

Вспомнил я, как по свалкам лазили,
Как разбойничали в садах.
Как слюной заживляли ссадины
На коленках и на локтях.

Друг далекий, давно заброшенный
Мной, пропащим в большой стране,
Таганрогской дубовой рощею
Продырявил ты сердце мне.

Что ж, суди. Ледяной порошею
Иссеки, заморозь до сна.
Хоть и было чего хорошего
Все размыла моя вина.

Гонит рана дурным стремлением
Чтоб загладить свою вину
В ненасытном донском течении
На глазах твоих утонуть.

Чтоб поверил хоть на мгновение,
Что погрязшей во тьме душе
Уготовано просветление
На последней ее меже.

Прости, Алеша

Увивался за ней недолго,
Я по-детски ее любил.
Врать мастак был, мол, реку Волгу
У Саратова переплыл.

Говорил ей, что есть Есенин,
Стать таким же наобещал.
А дружкам излагал на "фене",
Как в подъезде ее зажал.

Приходил к ней неравномерно,
С клумб надрав по пути цветов.
И старался вовсю, наверное,
Быть олдовее пацанов.

Между встреч были и другие;
В парке ли, или где в кино.
Как и с ней под луной ходили,
Жались робкие под окно.

Только с теми пустое дело.
А при ней по-другому все.
В жар бросало, как в топку, тело
И пылало костром лицо.

А однажды нашло иное,
Навалилась дурная блажь.
Сердце вздернулось звонким боем,
Засвербило жениться аж.

То ли холодность, недоступность,
То ли синь непорочных глаз,
Но решился сыграть по-крупной,
В омут ринувшись первый раз.

Речь придумал весомей чтобы.
Мол, ребенка бы, то да се.
Чтобы вместе идти до гроба,
Ну, и разная дрянь еще.

Сходу к ней, ни минутой позже,
В наркотическом кураже.
А в ответ:- Ты прости, Алеша,
Я беременная уже.

Что же? - спросите.
Я: - Остыло,..
Стал заметный вполне поэт.
После много у сердца было,
А похожей и близко нет .

Не понимал

Мне горько, что не понимал,
Как все земное скоротечно,
Что без остатка промотал
Задор и ухарство беспечно.

Прости, что ты давно с другим.
Прости, что у себя воруя,
Под этим небом голубым
И я сыскал себе другую.

Хоть и не помнишь обо мне,
Раз не упорный был, не смелый,
Твой милый облик в каждом сне
Тревожит сердце платьем белым.

Прости, не смог тебя забыть.
Сковало тяжкое похмелье,
Оставив зыбкие мечты
И синий дым на черных елях.

Не вняв ни просьбам, ни мольбам
Тебя в наряде подвенечном
Во мрак бездонный заковал
Алмазной дымкою Путь Млечный.

Подернет золотом листву.
На сопках загорятся клёны.
Дожди, заквасив сон-траву,
Наливкой крепкою напоят.

И, в ночь плетясь из погребка,
Свалюсь под чьим-нибудь забором,
Чтоб утром, горечь расплескав,
Побитым псом брести до дому.

Знать, по всему, подгадил черт,
Знать, выпала такая мука
За то, что в чувствах был не тверд,
За то, что был безбрежно глупым.

Осталось лишь, мстя небесам,
Раз не открыть в былое двери,
Таскать печаль по кабакам
И пьяным плакать по утере.

Облака

Облака, облака, облака.
Перьевые и кучевые.
А под ними струится река,
Завивая вихры золотые.

Берега, берега, берега.
Где пологие, где крутые.
Между ними кружится вода
С отражениями седыми.

Эти брови, губы, глаза.
Неожиданные, чужие.
Я увидел в зрачках образа
И писания их святые.

А потом эшелон на восток.
День - затишье, три - штормы злые.
Где-то к югу Владивосток,
Над затоками голубыми.

Ах, Заветы, мать, Ильича!
Все она. Мучает, изводит.
Лето дали купает в лучах,
И гундосят вдали пароходы.

А меня пригвоздил сатана.
Сердцу блажится приключений.
Вечер, тропка, и вдруг она.
Или нет, но не до сомнений.

Я увидел в зрачках бесенят
И сосватал им откупные.
Магазин. Водка и колбаса.
Час, и мы обо всем забыли.

Муж в походе. Она одна.
Скучно ей, очутилась близко.
Кто теперь разберёт, чья вина,
Что в ту ночь отозвалась свисту.

Что не вытворишь сгоряча,
Хоть потом ничему не радый.
Ох, Заветы, мать, Ильича!
Ах, замужней тоски отрава!

Простите глупого меня

Оставил я порог родной.
Сманила дальняя дорога,
Упорно веря, что домой
Вернусь когда-нибудь набобом.

Презрев советы и друзей,
Понамечтав, как всех "умою",
Забыл, как тень от тополей
Спасает от степного зноя.

Но в безымянных далеках,
Бродя по берегам разбоя,
К соблазну радужных зараз
Не смог притронуться рукою.

Текли недели и года.
Жил впроголодь, черствел душою.
Хоть и не грабил никогда,
Но искушения не скрою.

Суму надежд едва влача,
Тем укреплялся понемногу,
Что, кровь мозолями соча,
Всегда несли куда-то ноги.

Была сердечная и та,
Туманом над рекой нестойким,
Растаяв, навсегда ушла
Незабываемой, и только.

И вот янтарным сентябрем,
Измотан острою тревогой,
Приплелся скрытно в отчий дом
Побитым псом, а не набобом.

И, хоть богатством не оброс,
Живя на дне, не видя света,
На тусклом серебре волос
Для попрошаек был поэтом.

На кромке золотого дня
Поля задумчивым покоем
Сведут под те же тополя,
Где юным прятался от зноя.

И там раскаянья слеза
Невольно обратится к Богу:
- Простите глупого меня,
Что не по той пошел дороге.

Бескровная вендетта

Это было давно. Время многое стерло.
Помню поезд на Ванино и вертолет.
А еще, чистым спиртом посаженным горлом,
Разорялся комбат, что у них не курорт.

Запинаясь и кашляя, путался в мыслях,
Мол, любому проныре не даст сачковать.
И Татарский пролив голубым коромыслом
Колыхался на крепких майорских плечах.

Да-а-а, лиха, знать, беда. Где конец? Где начало?
Что ж, смиренно в ярмо да и крест волочить.
Попритерся к "хозяину" мало-помалу,
Научился напяливать занятый вид.

Там полоска Хоккайдо сиреневым светом
К выменам припадает седых облаков
И прощальные слезы раздетого лета
На брусничной росе ждут приход холодов.

Где маяк и реки золотистая лента
На туманах пасут орхидеевый луг,
Там бескровная наша с комбатом вендетта
Проводила с размахом невольный досуг.

Только зря наши участи ангелы свили.
Тропки было сошлись, да и прыснули врозь.
Я бежал, а майора того посадили...
На "червонец" за ним всяких дел набралось.

Бьётся скучная дорога

Бьется скучная дорога
В желтой парусине фар,
А у сердца понемногу
Занимается пожар.

- Ждет ли милая?- гадаю.
Тьма проквасила глаза.
А из тени выплывают
Шатким строем образа.

Качка в бликах рыжеватых,
Будто вихрь колышет рожь.
Руль стреножу мертвой хваткой,
Унимая злую дрожь.

Взору углядеть неймется,
Где прореха в черном дне.
Но нет-нет и поскользнется
На танцующем пятне.

То привидятся игоши,
То почудится колдун.
В пьяном небе, как нарочно,
Скачут семь заветных лун.

Вслед за ними скачут мысли
То надеждясь, то страшась.
Впереди звезда повисла,
В рыбий глаз оборотясь.

Шиш, кикимора, болотник,
Упыри да мертвяки,
Не боясь, к стеклу подходят,
Метят лапой ухватить.

Жутко. Нечисть отовсюду.
Мучась, налагаю крест.
Не было бы мне так худо,
Кабы выехал нетрезв.

Но, треклятые, держитесь.
Как до девки доберусь,
Я из вашей гадской свиты
Выбью пушкинскую Русь.

И довольно присмиревших
В ноги крале брошу всех,
Чтобы кровью закипевшей
Напоить девичий смех.

Стою спиною к ветру

Когда на сопках полыхнут рябины,
Огонь, стекая патокой с ветвей,
Снега тенями алыми обнимет,
Напоминая стаю снегирей.

И там и тут в сиреневых разводах
Лежит непроходимая тайга.
Не годы здесь считают, а невзгоды,
И скольких прибрала к рукам пурга.

- Уйди, чужак, - насвистывает ветер.
- Беги, иначе сгинешь, - шепчет топь.
А в это время на Кубани клевер
Поземкой бело-розовой метет.

Засунув руки глубоко в карманы,
Стою спиною к ветру у столба
И поминаю яблони Кубани,
Глотая взором мертвые снега.

И горький тост закусываю горсткой
Примерзших намертво к безмолвию берёз.
И множу на морошковые версты
Застывшие в распадках лужи слез.

Бродяжью доля

Ты думала, пойдет дорожкой скользкой,
В дыму кабацком сгинет ни про что.
А я привычен был к житью в полоску
И пьяным оказаться под кустом.

Ты восклицала: - Да кому он нужен!
Со смаком проклинала: - Чтоб он сдох!
А мне, как ни крути, прилежным мужем
И не хотелось быть, да и не мог.

Я мог с пропойцами сойтись на равных.
Спустить зарплату шлюхам на цветы.
Но ты не принимала букв заглавных,
А прописными хаяла стихи.

На все про все облезлые штиблеты.
Одни штаны и подранный пиджак.
Я одинаковый зимой и летом,
Как рать бездомная, как племя бедолаг.

Но я скажу:- Озлясь, ты зря старалась
Проклятием навеки заклеймить.
Задолго сами Боги постарались
Меня к бродяжьей доле пригвоздить.

Заохотится вновь

Стоит одиноко цветочный киоск,
По урнам герберы и лилии.
На синий асфальт проливается воск
С такого же синего инея.

Зима на сдается. Морозы трещат.
Ей по херу "красные линии".
А в белых ловушках запутался март
И стонет бедняга в бессилии.

А я по бульвару продрогший и злой
Бреду, разгоняя уныние
Тем, что доберусь же когда-то домой
И выпью настойки рябиновой.

Что жар зазвенит, пеня стылую кровь,
В душе перезвоном малиновым.
И сердцу стучать заохотится вновь
Без умолку зимами длинными.

Уркаган

Глупо убеждать, мол, невиновен
И доказывать, что никогда не крал.
Будто бы я миру посторонний,
Будто он меня обворовал.

Не дано вам понимать простое,
Что порой и на руку клеймо,
Ведь легко прослыть заправским вором,
Если за душой нет ничего.

Завсегда обобранный до нитки
Самый первый в городе прохвост.
Вот бреду по тротуарной плитке,
А за мною глаз косящих хвост.

Так и ждут, с прилавка свистнет булку.
Так и смотрят, стянет кошелек
Или сунет лапу в чью-то сумку.
А что честен, им и невдомёк.

Им привычен вывод по одежке.
Им, раз в дырах, значит уркаган.
А за то, что я поэт немножко,
Думают бандит и хулиган.

Так чего болеть мне этой сварой?
Потому подальше, у реки
Опрокину в тишине сто граммов
И плету неловкие стихи.

Какая долгая весна!

Какая долгая весна!
Не то, что на Азове.
Гнет летаргического сна
До хруста сжал оковы.

Надежно белые скуфью
Напялила и ризу
Звонкоголосому ручью
Пурга загробным свистом.

Увалы сонные не льют
Берёзовые слезы.
Апрелю зимнюю кутью
Съесть не дают морозы.

И в сердце колющая боль,
Как будто от занозы.
И подстрекает исподволь
Увидеть снова грозы.

Какая долгая весна!
Но на снегу у дома
Земле сорочья болтовня
Накликает обновы.

Кубань, ты далеко

Ты далека. Не этим ли дороже?
Будь рядом, что? Навряд ли бы горел.
В разлуке друг на дружку мы похожи,
Как на иконе семь заветных стрел.

Ты смотришь, будто в бдении причетник
При звёздах и серебряной луне,
Как на меже раскидистый дуб-сотник
Врачует ногу в золотом вине.

В твоих нарядах светлые картины;
Околица, дорога, стог, река.
Крестьянки гнут в дугу на поле спины.
Церквушки, звонницы, колокола.

А предо мной встают совсем иные;
То златотканные шатры берез,
То раскаленные морозами рябины,
То копны сопок, словно в сенокос.

Как я, ты запросто меняешь облик.
Присуща нам и роковая страсть.
Наверное, один нас ангел поит,
Один хранитель не даёт пропасть.

Кубань, ты далеко, я под опалой.
Но не истлеет чувственная связь.
О нас бы можно накатать, пожалуй,
Один из лучших на земле рассказ.

Такого нет пера, никто не сможет,
Мне самому резона как-то нет.
Я вечной мерзлоте писать продолжу,
Храня полей твоих пшеничных свет.

Блажь душевная

Полстакана "Тбилисури",
На закуску горсть изюма.
Чей-та я сегодня смурый,
Чей-та обуяли думы.

То ли подстрекнул нечистый
От земного отрешиться,
То ли тайный в спину свистнул
И мелькнуло удавиться.

Блажь душевная, а жутко.
Немо воешь, как белуга,
И под сердцем боль, как-будто
В драке вышибли два зуба.

Вечер по углам сочится.
Затемь синими очами
Занавесила в божнице
Вязку вербы с образами.

Чудодействовать вечерю
Тень уселась подле вазы,
И коньяк в стакане мерить
Потянула лапу сразу.

Эта лапа, что веревка
Так бы и увила шею.
Коли хватит ей сноровки,
Враз удавкой срок отмерит.

Пусть впустую тешит душу.
Пусть за то меня презреет,
Что не ею был задушен,
Что не ею был пристрелен.

Боль, увязши в "Тбилисури",
Горстью сбражится изюмной.
Зря кудесили авгуры,
Что повешусь ночью лунной.

След на иконах

Пустолесье. Хазары покрыли холмы.
Витязь: - Выстоим, братья, мужайся!
Кто за матушку- Русь постоит, как не мы?
Отживай мизгирей и не кайся!

За сожженные земли заклятых карать,
Стыд и гордость впитав из утробы,
Впереди шла со стягами русская знать,
А за ней, стиснув зубы, холопы.

В ту далекую пору все было прямей.
Лихолетье делили ровнее.
И любили за смелость отважных князей,
И на смерть с ними шли веселее.

Тем на драке за спины чужие нельзя.
Тем впрягаться не совестно в сани.
Потому погибать впереди шли князья,
А за ними в кольчугах миряне.

Но немного прошло, честь ушла на покой.
Все не так, все теперь по-другому.
Беспокойно колышется жиденький строй,
Ожидая состав на перроне.

Кто в достатке от лиха бесстыдно бегут.
- Упаси, Бог, чтоб не перепало!
А в окопы колоннами тихо идут
Босяки из рабочих кварталов.

- Как же это, родимые, так же нельзя!
Грех делить на "одни" и "другие"!
- причитают безмолвно в слезах матеря.
Но не слышат их крики немые.

Тем, кому на страну глубоко наплевать,
Откуп дал и остался в покое.
Им не совестно трусость другим прикрывать,
Ни продаться, ни сдаться без боя.

Что-то с нами не так, что-то с нами не то.
Что-то ценное мы растеряли,
Раз над нами без страха глумиться ворье
И считает своими рабами.

Русь моя, ты ль жива или нет?
Иль уходишь из сердца без боли?
Или зря на иконах оставили след
Устелившие бранное поле?

Не пиши, Алёха, не пиши

У свинцовой заводи с плетей
Осыпают золото ракиты,
Будто поп в лампады льет елей
Усовещиваясь, что подпитый.

- Не пиши, Алеха, не пиши.
Всякому напраслина излишня.
Бечевой пеньковой привяжи
Душу крепко-накрепко к затишью.

Пусть она на привязи сидит.
Понатрет мозоли, огрубеет.
А ее простецкие стихи
Ветер пусть безжалостно развеет.

И за неудачи не взыщи.
Редкому дается Божья милость.
Жёлтых лилий вдоль дорог прыщи
Сердца чуткого неизлечимость.

Только, раз случилось быть в глуши
Так и мнится, что оно не лишне
Рассказать, как с ветром согрешив,
Алых деток нарожала вишня.

Как июлем обагрит кипрей
Черные залысины пожарищ,
Или от подснежника в апрель
Взор согревшийся не отрываешь.

- Не пиши, Алеха, не пиши...

Мираж

Увидел золото и потерялся.
В недолгих поисках соратника обрёл.
Старик, сощурившись, ехидно ухмылялся,
Но на ручьи таёжные повел.

Там, вдалеке от суетного мира,
Я бил киркой глубокие шурфы.
Из-за какой-то проклятущей жилы
В кровь разбивал ладони и ступни.

Я застудился на ветрах угрюмых,
Угробил легкие в дыму костров.
Я спал на лапнике в оленьих чумах,
Пережидая время холодов.

Отчаявшись, терзал зубами губы.
Скуля от злобы, грыз стальной клинок.
По пояс промокал в струе упругой,
Ища заветный золотой песок.

Я чертов шлик вылизывал глазами.
Кряхтя, ворочал в глине
валуны.
Без сил валился замертво на камни,
И часто ел лишь заячьи следы.

Терял надежды, обретал характер.
Огню предал орду еловых пик,
Мечтая Божью ссуду заграбастать.
Но удивлял спокойствием старик.

- Что золото? - он вымолвил однажды,
- Не каждому даётся всласть пожить.
Куда прекраснее, наживы жаждя,
Бродяжью долю на хребте влачить.

Переболею

Серая осень; слякоть да ветер.
Улиц все те же картины;
Ясень тоскует полураздетый,
Слепят прохожих машины.

Сизые голуби у остановки,
Хмурые лица навстречу.
Я говорю себе: - Топай, Алёха, -
Шею вжимаючи в плечи.

Скуке постылой осталось недолго.
Там за углом магазины,
А на прилавках, как будто на Волге
Паводок в самом разливе.

И наплевать на усилия ветра.
Разве унылость во блажи
Сможет поллитре с душистым "Ай-Петри"
Выломать крепкие ряжи?

- Мне из Нормандских спиртов кальвадосу, -
Деньги швыряю на кассу.
Выпадет толика радости носу.
С выбором я не промажу.

Не до "Боржоми". Грусти не смою
Ни Пепси-Колой, ни квасом.
Сердце ужатое дикой тоскою
Яблочного жаждет Спасу.

Серость и слякоть. Ветер в аллеях.
Холод пронзает до дрожи.
- Друг, этот вечер я переболею.
Ты забегай, если хочешь.

Кубань, я ширь твою любил

Кубань, я ширь твою любил.
Но, разменяв на край далекий,
Взамен немного поостыл,
Свалившись пьяным в снег глубокий.

Но время шло. Привык терпеть.
И, на такого же равняясь,
Стал северами вдрызг болеть,
Холодной далью упиваясь.

Не от тоски пишу весну,
Ее наряд и мимолетность,
Которая, подобно сну,
Прольет излишнюю тревожность.

Где отощавших сопок рать,
Томя багульник в майской чаше,
Начнет бочищи наедать,
Лиловой вымазавшись кашей.

Или проснувшийся ручей,
Играя серебристой лентой,
На клочьях белых простыней
Танцует бешеный фламенко...

А напишу, займусь иным,
Что только сделать и осталось.
Но может самым дорогим,
Что снимет зимнюю усталость;

Когда кипрей в июньский зной,
Стекая брагой под увалы,
Душистой розовой мезгой
Наполнит лежбища пожаров.

Брести таежною тропой.
И, давнюю бередя рану,
Размытый образ вспомнить той,
С которой пил тепло Кубани.

Ты ругай меня, кляни

Ты ругай меня, кляни
За обиды и за пьянство.
Рви нескромные стихи,
Осуждай непостоянство.

Думай, мол, густой настой
Из потусторонней силы
Так дорожкою кривой
И сведет его в могилу.

Нет у колдовства очей.
Хоть прозреть полно желанья.
Для поэта палачей
Не наметило Писание.

Все стерплю. Один ответ:
- За врождённые пороки
Мне отплатит лунный свет
Одиночеством в дороге.

Сердцу жизненная мга
И судья и наказанье.
Постоянство - батога,
А покорность - увяданье.

Может, в чувственном огне
Опустевшая дорожка
Песней отрезвит на дне
Непутевого Алешку.

И тогда в далёкий час,
Вдруг, оттают понемногу
И, от гнева отрешась,
Дрогнут убежденья строгой.

Любила степь меня

Когда-то это было;
Лечила степь меня.
Она меня любила,
Любил ее и я.

Но, будучи нестойким,
Под действием вина
Изрёк: - Полынь и только...
Обиделась она.

Прошло совсем немного.
Я не узнал себя.
Как-будто на дороге
Ограбили меня.

Ее обиде вторя,
Вдруг стали холодней
И маковки собора,
И образа церквей.

Стал неприветлив нищий,
Которого не раз
Ссужал копейкой лишней
У привокзальных касс.

Об участи бы ведать,
Прознать бы где она.
Тогда бы не отведать
Проклятия вина.

А так осталось только,
Салфетку теребя,
Признать с ухмылкой горькой:
- Пропил ее, любя.

И вслед, уже без воли,
На смятых три рубля
У камышей Тузлова
Пропить и тополя.

Роковая топь

Кроткая, опущены ресницы.
А под ними роковая топь.
Хлябь, а сердце бешено стучится,
Словно заколачивают гроб.

Не тревожат звонче и бойчее.
Не волнует медь, не режет синь.
Упущу, ничуть не пожалею.
Тихий омут белый свет застил.

Рассыпную цветь помял с избытком.
Утиц бил, порою бил сорок.
Ни одним я не хмелел напитком,
А с простой росы стоять не смог.

Пригублю и становлюсь глупее.
Отхлебну и не могу дышать.
Сам приметил, вроде как острее
Стал любовь и похоть различать.

Тем пропал. Пропал ни за полушку.
Напиваясь браги до слезы,
Уже мертвым опрокину кружку
И плетусь на колдовскую зыбь.

Кроткая... Опущены ресницы...
Боль моя. И пагубная хворь,
Я невольно с прошлым распростился,
Наповал сражен плакун-травой.

В прокаженную души обитель,
Под ухмылки грешниц и смешки,
Тропари послушать над убитым
На поминки ангелы сошли.

А отпев, укутанного тиной
Проводили в роковую топь
Под венец с безвылазной трясиной,
Раз бедняга все равно утоп.

Письмо жене из Заполярья

Не забрасывай меня SMSками.
Тут особо и читать-то их некогда;
Намантулишься за смену с железками,
Наплюешься на профессию слесаря.

Север встретил нас весьма неприветливо.
А морозище такой - жить не захочется.
Говорят, что пива нету тут светлого
И что люди на заборы не мочится.

Спирт везут сюда огромными бочками
Потому, как делать в общем-то нечего
Бесконечными полярными ночками
Или в пятницу забористым вечером.

Комнатенка у меня с занавесками.
Правда койка вся скрипит и просевшая.
Щекатурка по углам порастрескана
И входная дверь внизу опотевшая.

Только это ничего, не на сейнере.
Раз от разу и филоню, не охаю.
На поселке лишь одно заведение.
Может, как-нибудь побалуюсь кофием.

За любовь не беспокойся. Тут нет ее.
Девки редкость и расписаны загодя.
Ко всему, отсутствует время летнее,
Потому не ставют брагу на ягоде.

Видел чукчу и оленя безрогого.
Не оставили они впечатления.
Нище здесь и все такое убогое,
Что впиваются капканом сомнения.

Ходит слух, что будто газу тут пруд-пруди,
Что и нефти на болотах до чёртиков.
Только радость не брыкает в груди,
Неженат из нас один Колька Бортников.

И от этой незначительной малости
Одному ему только весело.
Потакает бригадир его шалостям,
А на нас сверх плана горы навесили.

Вот, родная, все полярные новости.
Ворочусь домой не ранее осени.
А пока из самой лютой суровости
Передачку шлю с икрой и лососями.

Губы немеют, а я все иду

В дымке полощется колоб луны,
Холод собачий в проулках.
Окна подернули зимние сны
Неповторимым рисунком.

Жёлтые слюни немых фонарей.
Синие бельма наносов.
В стоне безвольно повисших плетей
Жалобы ивушек босых.

Гудь. То и дело трещат тополя.
В мареве даль голубая.
- Черт ли подначил на стуже гулять
Или безделье? - не знаю.

Губы немеют, а я все иду.
В небе луна золотая.
Навь по углам причитает в дуду,
Снежную пыль поднимая.

Сердцем ли что-то такое ищу
Или утерю какую?
Только настырно ночами брожу
В холод и темень глухую.

Прежний во мне был наивен и глуп.
Срок, взор стал тверд и прозрачен.
А над районом повис рыжий пуп
И по ушедшему плачет.

Слезы не удержал

Не шляться им гурьбой в проулках,
Не освисгать девчонок вслед.
Им зыки канонады гулкой
Сменили радость юных лет.

Иное выпало им свыше;
И сумерки, и тополя.
Им небо заменило крышу,
А дом изрытая земля.

Они привыкли расставаться.
Всему незримая слеза.
Война отвадила смеяться,
Злой силой юность унеся.

А я слезы не удержал,
Когда, в бою оставив руку,
Мальчишка тщетно ожидал
Давно предавшую подругу.

Я смутно помню первый бой

Я смутно помню первый бой,
Сковали разум узы страха.
Разрывы мин, их жуткий вой.
И вмиг промокшая рубаха.

Свист и щелчки отживших пуль.
Соседом юноша безусый.
- Как звать тебя?
В ответ: - Жумбрул.
- ...?
- Я из бурятского улуса.

Прижаты бешеным огнем.
Снарядами разрушен бруствер.
Мальчишке: - Может отойдем?
А он в ответ: - Нельзя, я русский.

И очередью по врагу.
За ним и я, влекомый дракой,
- Раз так и я не побегу.
И вон с души позора слякоть.

А тут накат. И началось.
Забылся мир в чудном запале.
В тот раз мне выжить довелось,
А многие там и остались.

Сгустились сумерки. Вдруг звук!
И тут я вспомнил о мальчишке.
Мечусь, кричу: - Откликнись друг!
Но только слабый стон и слышу.

Ползу, отчаянно молясь:
- Уберегите нас, пропащих!
Но нет... На ком облокотясь,
Лежит солдат в крови дымящей.

Он ничего мне не сказал.
Он не скулил, как пес от боли.
Тачали узкие глаза
Слезу терпения и воли...

Сном вечным, будто в смерть устал,
С мучительным, протяжным стоном
Мальчишка русский засыпал
С иконкой медной на ладони.

Мимолетное

У нее престижная машина,
У нее шикарное манто.
А у меня не держит сзади шина
И до дыр истертое пальто.

У нее с орнаментами ногти,
На запястье золотой браслет.
А у меня сцепление намокло
И копейки за душою нет.

Женщина из многих не такая.
За такую пуля карамель.
Что ей сбоку "классика" гнилая
И какой-то оборванец в ней.

У меня вторая вылетает,
У меня ни к черту тормоза.
И надежно с нею разделяет
Белая сплошная полоса.

В "белой ночи" женщина чужая.
Без игры застыл надменный взор.
Глупым и напрасным ожиданьем
В голове роится всякий вздор.

Мнится, вот она сейчас заметит.
Резанет улыбкой, пусть и вскользь.
И молю: - Пусть вечно "красный" светит.
Чтоб не разошлись дороги врозь.

Женщина сословия иного,
Стужа зимняя ресниц из-под.
Знать бы, эта холодность на много ль
Жалована Богом наперёд?

"Жёлтый". Мимолетное свиданье,
Опаливши сердце невзначай,
Споро облачилось расставаньем,
Вдаль чужую женщину умча.

В пол педаль и влево с места пулей.
Перспектив с такою "штучкой" нет...
Дал бы Бог, без продыху таксуя,
Наскребсти хотя бы на обед.

Плачу по утерям

Он говорил ему:- Мишель, не стоит.
Дуэль не стоит этих пустяков.
А тот в ответ:- Моn cher, тащи пистоли,
Я к жарким спорам сызмальства готов.

Разверзлась пасть из золотого тиса.
Осклабилась рулетка от Le Page.
И ветер взвыл, и потемнели выси.
И скучен стал кавказский антураж.

Вмиг расползлись худые кривотолки.
Гулянье на фонтанах смыла мга.
Сыграли жребий. Порох лег на "полки"
У южного подножья Машука.

Две сабли, будто паперть Аваддона,
Коварным блеском обрамили ад.
Там упадет, не выронив и стона,
От глупой пули редкостный талант...

Ах, Русь моя! Невежество и хамы,
Невосполнимые утери, вонь и грязь!
И я ведь, также прозябая в сраме,
Горжусь тобой за родственную связь.

Как многий, верю в силу Провиденья.
И, мучаясь, с натугою живя,
На шумных пьянках плачу по утерям,
Чтобы потом оплакали меня.

Мой друг ушел в запой

Все ничего. Но друг ушел в запой.
Уже неделю беспробудно квасит.
На крепкий стол опавши головой,
Он чтой-то там мычит слюнявой пастью.

Я разбираю "не умеешь жить",
Я разбираю " так и сдохнешь нищим".
Но продолжаю жалко лебезить,
Пытаясь скрыть на пиджаке дырищу.

Он упрекнуть меня не преминет,
Обидным словом, не смутясь, ошпарит.
Но завсегда немного в долг даёт.
И, как взбредёт, обносками одарит.

А у меня с характером беда.
А у меня с характером промашка.
С таким не выйти в люди никогда,
И остаётся жить с большой натяжкой.

Я не могу приобрести жилье.
Я выбираю только что попроще.
Зато в стране бессовестно жулье
Себя в деньгах и роскоши полощет.

Я, может, из-за этого не пью.
Мне, может, тоже коньяки по нраву.
Но, прозябая, словно скот в хлеву,
Я ни о чем таком и не мечтаю.

А у Сереги все наоборот.
Он хват, и даже свадьба по расчету.
Но, вот беда, он беспробудно пьет
И хер забил на должность и работу.

Ему плевать - его отмажет тесть.
Ему плевать - его откупит теща.
А мне порою не на что поесть
И выпирают из одежды мощи.

Я десять лет ишачу, как могу.
Меня в цеху, как работягу, хвалят.
Но даже раз позволить не могу
Снять в кабаке прокуренную шмару.

И от того в башке звенит струна:
- Кто и зачем навыдумал зарплаты,
Когда на них не купишь ни хрена,
И не свинтишь ни в жисть со съемной хаты?

Ну, ничего, я все перетерплю.
И, как-нибудь, топчась на входе рая,
Враз обедневшему ему скажу,
Что этот миг не зря так поджидал я.