Рассеянность в фокусе

Профессору Аристарху Аристарховичу Колесникову было шестьдесят восемь. Его память была Вселенской Библиотекой по Борхесу, но каталог вёл пьяный библиотекарь. Он помнил трактаты, но не имена. Студенты были для него нейтрино — пронизывали сознание, не оставляя следа.

Коллеги посоветовали мнемонику: связывать имена с яркими чертами. Для профессора, чья память отказывалась фиксировать ярлыки, но жадно впитывала сущности, это стало вызовом.

На следующей лекции он объявил систему.
— Вы с усами жука-оленя. Вы — Дмитрий.
Студента звали Артём.
— Ваши волосы — персиковый щербет. Вы — Софья.
Девушку звали Алиса.

Система сработала. Мир профессора наконец обрёл ясность. Люди в его аудитории переставали быть людьми. Они становились явлениями. За неделю он населил бестиарий: Носорогом (массивный Николай), Молнией (стремительная Мария), Вьюгой (неистовая Варя).

Проблема началась, когда объекты наблюдения изменились.

Николай-Носорог, вдохновлённый статусом, пошёл в качалку и похудел. Профессор, встретив подтянутого юношу, в растерянности спрашивал коллег: «Вы не видели моего Носорога? Пропал».

Но настоящий крах ждал на госэкзамене. Перед ним сидела Варвара-Вьюга, вышедшая замуж и обретшая буддийское спокойствие. Профессор смотрел на неё в ужасе системного сбоя. В его вселенной Вьюга равнялась буре. Перед ним была Тишина.
— Татьяна-Тишина! — выдал он вердикт. — Приступайте.
Девушка молча взяла билет.

Система пошла вразнос. Студенты, изначально обижавшиеся, теперь меняли аксессуары, провоцируя новые интерпретации. Кафедра погрузилась в хаос интерпретаций. Профессор был счастлив: он не запоминал скучные имена, он творил мифологию.

Всё решил разбор полётов с деканом.
— Аристарх Аристархович, ваша система затмевает реальность, — сказала она, едва сдерживая смех.
— Но они же такие яркие! — искренне огорчился профессор. — Как я могу называть «Сергеем» того, кто явно «Серебряный-Сфинкс»?

Было принято соломоново решение. Профессору разрешили систему, но только мысленно. На экзаменах он получал список с настоящими именами.

С тех пор на лекциях происходило одно и то же.
Профессор Колесников смотрел на студента, в его глазах вспыхивал огонёк узнавания, рот уже приоткрывался, готовый произнести поэтическое имя — и тогда он брал со стола карточку и сухо читал:
— Вопрос от… Петра Сидорова.
А после лекции, проходя мимо, тихо добавлял:
— Прекрасно, Пётр-Парнас.

Студенты больше не возмущались. Они привыкли.
У них было два имени.
Одно — для ведомостей.
Другое — для внутреннего мира профессора.
И постепенно становилось не совсем понятно, какое из них важнее.

Потому что в его памяти они жили не как люди, а как персонажи.
А персонажи, как известно, стареют медленнее своих прототипов — и умирают куда реже.