Расскажите о Вашем отце

– В известном смысле, отца у меня так и не было. Не было того, кто защищал бы, напутствовал, запрещал бегать к мальчишкам в тринадцать, целовал разбитые коленки в пять, а в семь учил бы ездить на велосипеде. Того, кто научил бы всему, отвечая на бесчисленные "а почему?" и сжимал в объятьях в ответ на упрямые "нет". Того, кто танцевал бы со мной в день моей свадьбы. Не было того, сильного, кто стоял бы стеной между мной и миром, осторожно потихоньку приоткрывая дверь, чтобы я могла на этот мир взглянуть и не ослепнуть от света. В известном смысле, слеп был он сам. Он был слеп ко мне, к моим бедам и нуждам, к моей сестре, когда с удивлением – всякий раз! – наталкивался на нас дома, был слеп к маме, которая и вела его через эту, реальную, жизнь, со всеми бытовыми неурядицами, мелочами и случайностями.

На удивление, она была счастлива. Я не хочу показать ее жертвой, отдавшей всю себя на служение гению мужа и пестованию его детей, хотя, несомненно, так оно и было. Иначе ни я, ни сестра, не стали бы теми, кто мы есть, и отец не добился бы того, чего добился. Но жертвой она не была. Она была счастлива, найдя себя в этой роли – нет, не собаки–поводыря, я чувствую, вы ждете от меня именно этой аналогии, но нет – роли многорукой богини, всезнающей, всеумеющей, суперкомпьютера "умный дом" и "налаженная жизнь" , какой она и являлась. Моя мама была всесильна. Мой отец был в другом мире. В такой обстановке я и росла.

Для меня всегда было удивительным, как они вообще могли найти друг друга. Отец был настолько близорук, что всегда ходил, глядя исключительно себе под ноги. Чтобы он заметил хоть кого-то, ему б под эти самые ноги и стоило упасть. Чего точно не стала бы делать мама. Она тоже была тот еще книжный червь, но это, в отличии от отца, лишь добавляло ей шарма. Если бы она и дальше продолжила бы свою карьеру, в нее точно были бы влюблены все студенты обоих полов. Но даже не знаю, что должно было и произойти, что заставило бы отца поднять голову, и встретиться с ней взглядом. Но что-то определенно должно было случиться.

Позже у меня появились некоторые догадки на этот счет. Никогда их, впрочем, никому не озвучивала. На отца-то я, совсем ведь не похожа. Но, как я уже говорила, он был близорук, а маме было, чем брать.

Отец всегда был не от мира сего, даже в университете. Мама иногда про него рассказывала, каким он был, в то время. Жаль, я совсем ничего не знаю о его детстве. Бабушку с дедушкой я не застала.

– А сам – сам он разве ничего не рассказывал? Вы его не просили?

– Рассказывал, и с охотой, но все больше про ученых, изобретателях, первооткрывателях – о его кумирах и их открытиях. Клянусь, он едва ли отличал меня, кроху, от своей студенческой аудитории. А о своей жизни он мог что-то сказать, только если какой-то случай как-то особенно хорошо иллюстрировал некий научный факт. Так что – только пара довольно выцветших детских фото. Это все, о чем я могу судить.

***

Наверное, чтобы Вы лучше понимали, стоит отдельно сказать, что в то время все, поголовно, были захвачены темой звезд, космоса, его покорения. Даже те, кто далек от науки, прилипали к экранам, когда в новостях заходила тема о новых космических разработках. То, что раньше было лишь в книгах фантастов, почти внезапно обрушилось на нас, четко сказав, что все это и вправду возможно, и вот, уже человек покинул свою планету, концентрат всея жизни, и вышел в безвоздушную бездну.

Как же этим был захвачен мой отец! Ни у одного подростка в комнате не было столько плакатов с космическими кораблями, как у него. Мама, мне кажется, уже и относилась к нему, как к подростку.

Не подумайте, он не был психом, свихнувшимся, как кто-то пытался его после того случая выставлять. Он просто был чрезмерно увлекавшимся человеком. Он так сосредотачивался на вопросе своего интереса, что мог не замечать ничего другого, однако, он отлично подмечал все тонкости и детали, которые к нему относились. Но все же... Ладно, я Вам скажу. Все же иногда мне казалось, чудилось, в нем что-то аутичное.
Но не думаю, что это на самом деле имеет под собой основание.

…Вы же помните?.. Вы должны помнить это, хотя это произошло задолго до Вашего рождения. Это его открытие, что в особых условиях, достижимых только за пределами земной атмосферы и гравитации, топливо можно сжимать прямо пропорционально его объему? Представляете себе этот парадокс? Чем больше топлива – тем меньше топлива. Это же, хотя напрямую этого, конечно, никто не признает, открыло прямую дорогу к самым далеким звездам. Да, конечно, это не исключило проблему доставки самого топлива на орбиту, а, скорее, даже обострило ее. Но что такое преодоление гравитации перед преодолением межзвездного пространства? Согласитесь?

Теперь это стало возможным.

– И так он впервые оказался в космосе?

– На самом деле для него это стало полнейшим сюрпризом.
Видите ли, совершив свое открытие, он не стал прыгать с криками "Эврика!", не отправил свои труды в научное сообщество, или даже тот журнал, который иногда печатал его статьи. Он просто оставил все на своем столе, практически забыв, как забывают о завершенном действии.

Бесчестье людей тоже имеет свои причины и следствия. А где-то оно даже, порой, необходимо. Если бы декан, с первого взгляда уловивший всю простоту и гениальность идеи, не попытался ее себе присвоить, попросту стянув листок прямо из-под носа моего отца, все бы так и кануло в Лету. Там, конечно, разразился скандал – и где-то с тех самых пор о нем и пошла такая неоднозначная слава – но открытие все же было завизировано за рукой моего отца. А с деканом, с которым и до того случая они здоровались через раз, и вовсе стали воротить нос друг от друга. Отчасти это и подтолкнуло отца уйти уже из университета.

– Вы думаете, это не самое хорошее место?

– Нет, нет, не удивляйтесь так. Конечно, я так не думаю. Но это давно должно было произойти. Университет долгие годы был его семьей. Он – не мы. Но рано или поздно нужно развиваться, нужно вырасти. Нужна сепарация даже от самой хорошей матери. И в его случае это произошло поздно, очень поздно. Как бы ни были прекрасны его специалисты, какую бы он не давал поддержку и базу, но для отца это было все равно, что в сорок с лишним лет носить короткие штанишки и жить на деньги родителей.

И он перешел в "НООТЭП".

– И все же, я не совсем понимаю. Вот, он ученый, не поднимающий глаз от своих трудов, и едва ли пересекающий ограждение университета. А вот он же – космонавт, и парит в открытом космосе. Как это вышло?

– Да, Вы это правильно заметили, переход был очень стремительным. Только что он не видел дальше страниц своих книг, и вдруг – перед ним распростерлась едва ли не вся Вселенная. Возможно, это так сильно повлияло на него.

– Но все же?

– Ладно, попробую объяснить, насколько сама всю эту историю знаю и понимаю. В "НООТЭП" он пришел все тем же человеком, напрочь погруженным в себя и ворох своих идей. Точнее, не он пришел – а его привели.

Тут, опять же, кто-то другой, не он, оценил масштаб его идеи, и резво принялся применять ее на практике. Нет, честь и хвала таким рисковым людям, которые при этом и свои финансы вкладывают. Но и хитрости-то у них тоже хоть отбавляй. Когда они поняли, что это не просто народное творчество, а творение вполне определенного человека, пыл их немного поубавился. Просто прикарманить за спиной отца его проект, как это почти что сделал декан, они уже не могли. И поэтому им ничего не оставалось, как пригласить отца работать в их компании.

И вот ведь дело – пригласить-то они пригасили. И условия даже неплохие сделали. Но работать над его же проектом отца не пускали.

Конечно же, никто не оттаскивал его за руки и за ноги. Никто не захлопывал перед его носом секретные двери. Но про сам проект вот как-то... забыли сказать. Отец долгое время занимался другими изысканиями, в то время как, буквально за стеной, росло его детище!

...Впрочем, сейчас рассказываю это Вам, и понимаю, что это было так типично для него. Дать жизнь – и оставить кому-то другому, для взращивания до применимого состояния. Что свой проект, что собственных детей. На меня он более или менее осмысленно посмотрел, когда мне было почти двенадцать лет.

Извините, я отвлеклась.

Как бы то ни было, тайна все же была раскрыта. Причем самым забавным образом. Отец услышал знакомые формулировки из-за полуоткрытых дверей зала, где проводили симпозиум, куда его самого-то и не пригласили.

Еще с утра в фойе было довольно многолюдно, и, не торопясь как можно скорее проскочить сквозь толпу, отец узнал бы о событии и раньше. "НООТЭП", должно быть, считал, что все давно в их руках, в результате чего, конечно, расслабилось. О симпозиуме, конечно, не стали вывешивать афиш, но и степени секретности никакой присвоено не было, а охрана и вовсе была чисто номинальной.

За отцом тоже давно никто не приглядывал, в глазах корпорации он был тихой мышью, целиком погруженным в свои расчеты новой оптики, позволяющей с большей степенью точности изучать далекие звездные объекты. Но мышь тоже хотела есть. И отец как раз торопился в столовую, чтобы успеть до массового обеденного наплыва коллег прихватить кусочек посвежее, когда двери зала приоткрылись, а услышанное напрочь отбило у него всякий аппетит.

– Снова был скандал?

– Ну вот опять. Многие факты преподносятся газетчиками в выгодном им свете. Кто же купит скучную газету научную? Горстка ученых? А им нужна аудитория. И вот так и появляются на полосах всякие броские слова вроде "ворвался", "завладел микрофоном" и "обвинил своего благодетеля в сокрытии данных"…

– Он Вам рассказал, как все было на самом деле?

– Мне было одиннадцать. И мне порой казалось, что он всерьез считает меня говорящей надоедливой куклой. Нет, обо всем нам рассказал его друг. Мама умела добывать информацию. Отец на расспросы лишь махнул рукой. Уже сильно позже, по просьбе матери я разыскала записи с этого симпозиума, и они полностью подтвердили те слова. Странно, что Вы их не нашли.

– Наверное, не более странно, что у такого человека, как Ваш отец, были друзья?

– Вы перегибаете палку! Любой человек заслуживает друзей! Даже если сам их он не замечает, и порой не осознает заботливо подставленную руку.

Знаете, наверное, жизнь моего отца можно сравнить с хождением резвого слепого по оживленной улице. Он шел, не оборачиваясь, не интересуясь тем, что вокруг, не глядя по сторонам, и только чудом не падая в открытые люки, и не попадая под колеса машин. Только это чудо каждый раз создавали для него люди, которые оказывались рядом. Тормозили, подталкивали, отводили в сторону, извинялись за него перед теми, кому он отдавил ноги... Но сам он этого ничего не замечал, ни люков, ни людей.

Так что, да, друзья у отца были, пусть и в большей степени благодаря усилиям мамы. Вот только из него друг был не очень. Хотя, как друг он все же был лучше, чем как отец.

Но я опять отвлеклась. Я рассказывала Вам про тот симпозиум.

Кто-то вышел подышать свежим воздухом из переполненного зала, и забыл закрыть дверь. Отец, наверное, еще с полминуты как вкопанный простоял на пороге, прежде чем на него упал взгляд управляющего технологической службой, который и вел в тот момент доклад. Знаете, надо отдать ему должное, он ловко вышел из положения. Он представил все как часть выступления – вроде как "А, вот и наша звезда!", и позвал отца на сцену.

Отца. На сцену. Перед аудиторией в более чем сотню людей. Без подготовки, без речи. На ленте не видно, но мне представляется, что управляющий службой скрестил в карманах пальцы на обеих руках разом, идя на такой риск.

Еще одним поводом поговорить о его психических расстройствах была вот такая вот смена настроения. Вот отец, замешкавшись стоит в дверях, на автомате идет по проходу, а вот он рассказывает о своем открытии, не упустив случая пошутить, что для него это выступление такой же сюрприз, как и для всех присутствующих.

Отцу не была нужна подготовка.

Точнее, она оказалась не нужна, когда дело коснулось выступления по его проекту. А вот для дальнейшей реализации этого проекта подготовка была нужна еще как! Потому что следующая ступень разработок должна была проводиться уже на орбите, а откреститься от участия отца "НООТЭП" уже не мог. Так мой отец оказался в команде.

Надо ли говорить, что он оказался и самым неподготовленным ее участником? Физические упражнения всегда давались ему с трудом, что уж говорить про ускоренный курс? Помню, еще до того, как переселиться в центр подготовки, он добирался до дома с кожей действительно зеленого цвета. Однако, сам он утверждал, что все проходит отлично, и подобные занятия лишь позволяют взглянуть ему на дело под другим углом.

Этот эфир смотрели все мои друзья. Команде отца была посвящена целая передача. Показывали, как они, рядком, проходят по полю космодрома, как трясутся, силясь преодолеть гравитацию, как передвигаются по станции, будто в аквариуме рыбки, и машут в камеру нам, оставшимся на Земле. Отца кто-то тыкает локтем в бок, и он тоже натужно улыбается и машет. И тут же, в эфире, на камеру проводят эксперимент с частью топлива, чем срывают овации у всего нашего квартала – что для меня тогда был более чем показатель успеха.

Отец пробыл на орбите сто дней. И вот, когда уже подходила к концу его смена, ему пришлось выйти в открытый космос.

– Тогда все и произошло?

– Да.

Как же это странно – годами работать над делом, и не видеть, не замечать всей его сути! Должно быть, все дело в том, что отец не замечал людей, я об этом уже говорила. И, не замечая людей, он, выходит, не замечал и себя. Не осознавал в должной мере, что он – человек, субъект, физическое тело, что он ходит по земле, оставляет следы, которые не видны уже с расстояния всего лишь в пару шагов.

Но все это обрушилось на него, когда открылась дверь люка.

Говорят, в космос он не шагнул, а просто упал. В первые две минуты он не отвечал на вызовы, и лишь потом в динамиках раздались хриплые стоны. Показатели орали об угрозе для жизни, и, практически, так оно и было. У отца случилась сильнейшая паническая атака.

Выйдя в открытый космос, отец в первый раз в жизни осознал, почувствовал, себя. И понял, насколько же он ничтожен в пространстве. Насколько несравнимы сто семьдесят восемь сантиметров его роста со световыми годами. Внезапно это перешло из разряда просто цифр в нечто осознаваемое, видимое и близкое. Он смотрел на крутящийся где-то рядом с ним шарик нашей планеты, и понимал, что ничтожна и она. Он крутился в невесомости, мысли крутились в его голове, верх был низом и ничем, и не было ни единой точки опоры, для него и всего мира. Все физические законы, которые он знал назубок, внезапно перестали существовать, стали эфемерной сказкой. И вот – планеты разбегаются, звезды падают, мир – такой хрупкий мир! – летит в Тартарары. Ничто не держало ничего вместе, не было ни единой системы координат, и ничего, на что можно было бы ступить, и оно бы не разлетелось, не треснуло, и дало прежний покой.

Не поверите, трос, который соединял отца с кораблем, едва не порвался, когда его втягивали на борт. Отец так барахтался, когда прошло оцепенение, что тот на что-то намотался и едва не перетерся вконец. Этого отец так и не узнал, команда решила не добавлять к его состоянию еще и эти детали. Остаток вахты отец провел под сильными успокоительными, введшими его в состояние глубокого забытья.

На этом любовь (читайте: надобность) "НООТЭП" к отцу закончилась. Забирать потерпевшего, и уже бесполезного, сотрудника раньше плана на целых три дня никто не стал. Надеюсь, Вы улавливаете сарказм.

***

Мы не видели его еще месяц после прибытия. Отец провел его в клинике. Один, запертый, словно сумасшедший. Мама, которой удалось его все же навестить, говорила, что это пошло ему на пользу, он немного успокоился, пришел в себя. Но, по-моему, клиника все сделала только хуже.

Фактически, он провел взаперти больше четырех месяцев – сначала на станции, потом – в больнице. Коллеги поначалу вообще не поняли, что с ним произошло. Для них, по все показателям, это выглядело как сердечный припадок. И только при обследовании стало ясно, что с сердцем-то у отца все в порядке.

Откуда вот это мнение, что, если убрать стрессообразующий фактор, то все сразу и резко будет хорошо? Подержим тебя взаперти – и ты не станешь бояться открытого пространства. Словно за этот период мозг отформатируется, очистится, и можно будет продолжить с того момента, где ты не так давно (или давно) споткнулся.

– Напоминает компьютерные игры.

– Тогда их не было. Сейчас-то я, конечно, во всем бы обвинила именно их. Почему Вы смеетесь? Мне, все-таки, уже достаточно лет, чтобы вот так, по-стариковски, брюзжать. Имею право!

– Вашему отцу не стало лучше?

– Стало. И вправду, стало. Когда нам разрешили его забрать, он вполне адекватно реагировал, и я бы сказала, что ничем не отличался от моего прежнего отца.

– Но отличия все же были?

– Конечно же были! Не хотите ли Вы сказать, что Вы сам, больной, и Вы сам, здоровый, никак не отличаетесь? И отцу, несомненно, было плохо, именно так он и выглядел: как тот же, хорошо знакомый человек, которому плохо. Который едва только встал с постели, проведя неделю с высоченной температурой. Худой очень.

Но он очень хотел домой.

Мы вышли за ворота. Я помогала маме вести его к машине. Отец, как обычно, уставился куда-то себе под ноги. Но в какой-то момент что-то словно заставило взглянуть его наверх. Что он там искал? Станцию? Звезды, к которым так опасно стал ближе?

В тот день была отличная погода. Скоро должно было начаться лето, солнце уже пробовало по-настоящему греть, и на небе плыла лишь пара легких облачков.

Когда отец поднял голову вверх, его взгляду почти ничего не встретилось. Лишь только глубокая, незыблемая, голубая бездна, которая хотела его поглотить, впитать, утянуть за собой.

Как же он в нас вцепился! У меня на руках остались царапины, они долго потом не заживали. Словно мы были якорем для него на этой планете, там, где сам он был невесом и мог в мгновение ока взмыть куда-то ввысь и там раствориться, словно крупинка сахара в горячем чае. Как ни убеждал он себя, что гравитация – это та сила, которая держит на месте вселенную со времен мироздания, голубая бездна говорила ему другое. Что все ничтожно, что сам он ничтожен, и что нет никаких сил, чтобы весь мир вот прямо сейчас не рассыпался в прах. Отец упал на землю и зарылся в грязь лицом.

***

Дома мы зашторили все окна. Свет отныне был только искусственный. Отец почти не появлялся из своей комнаты, но, несмотря на это, в нашей комнате нам тоже запрещалось открывать окно.

Но я все же открывала. Затыкала щель под дверью, чтобы из-под нее не проник ни лучик солнца, ни глоток свежего весеннего воздуха, так будящего воспоминания, и открывала окно. В звездах не было ничего манящего и таинственного, скажу я Вам.

Конечно, когда у отца случился второй приступ, его хотели оставить в клинике. Но он так просил!.. В конце концов, после долгих уговоров мамы, после подписания кучи документов, его отпустили. А я так и стояла столбом, разглядывая оставшийся грязный след на щеке отца.

– Потом он еще долго не выходил из комнаты?

– Так прошло четыре года. Он не был лежачим больным, или напрочь лишенным ума психом. Поверьте, порой уход за стариком с альцгеймером может доставить куда больше неприятностей и хлопот. Но мама уставала очень сильно. Интересно, она когда-нибудь жалела о своем выборе? Как-то раз я ее об этом спросила, но она, конечно, ответила "нет". Ответила бы она более честно, если бы тот же вопрос задала моя сестра?

Как-то раз я зашла в его комнату, и застала отца за тем, что он разглядывал свои пальцы. Ну, то есть, не просто смотрел на руки, а именно разглядывал. Он так удивленно на них смотрел, будто вот только что был крабом, и тут, раз, вместо клешней – пальцы. Думаю, толчок был все еще оттуда, из открытого космоса, где он почувствовал себя маленьким и телесным. И вот, придя в себя, он принялся изучать свое новое открытие – свое же тело. Простите, я понимаю, как это звучит. Я даже не знаю, прошел ли он эту стадию в подростковом возрасте, но данные его действия были напрочь лишены какого–либо подтекста. На его полках появились книги по биологии, анатомии, и тут они даже сблизились с мамой, но все же изначальная его жилка взяла свое, и вскоре отец просто вонзился в изучение квантового мира.

От звезд и галактик отец перешел к строению клеток, а, затем, и вовсе нырнул в микромир. Иногда я думаю, что это была, своего рода, компенсация. Почувствовав себя столь мелким, столь беспомощным и ничтожным, он захотел познать то, что гораздо меньше его, и для чего он сам – целая вселенная.

Отец вернулся в университет. Возможно, это слишком громкое заявление, ведь он все так же не выходил из дома. Но новый ректор согласился на такие условия, и отец приступил к работе. Все же не могу не проследить тут аналогии со стадиями развития и взросления абстрактной личности.

Впервые за долгое время дома появилось хоть какое-то оживление. Будто траур закончился. Я уже давно к тому времени сбегала из дома, надолго, по друзьям и приятелям, но вот младшей сестре не так повезло. Большую часть своей сознательной жизни кроха просто была лишена праздников! Мама боялась, что резкий свет и шум спровоцирует новый приступ. Будто это была эпилепсия. Да, у мамы тоже появились свои фобии. И тут – такие перемены!

Нет, окна были все так же закрыты, но к нам то и дело стали приходить какие-то люди, да и само пространство дома словно вдруг раздвинулось, стало стройнее и причёсаннее.

А позже сестра придумала способ, чтобы отец мог выходить из дома.

– Но ведь ей было едва ли больше десяти?

– А Вы думаете, что мозг человека включается по таймеру при вручении аттестата? А до этого люди живут, опираясь исключительно на инстинкты и советы взрослых? Не стоит считать детей идиотами!

– Ладно. Возможно, я сказал что-то неуместное, потому что подумал, что Вы сейчас будете рассказывать про псих-очки.

– Ну, тут Вы не ошиблись. В конце концов, мой отец был первым, кто их одел. Только вот не "псих-очки", а все же "СОК" – Ситуативно Обрабатывающий Конвертер. Ну и, Вам ли не знать, что сегодня их используют далеко не только в целях адаптации восприятия мозга к окружающему пространству. …Извините, если Вас смутила, я бываю иногда слишком любопытна, когда что-то выглядывает из чужих карманов.

Моя сестра, конечно, их не изобретала, я не стала бы приписывать никому чужую славу. Однако, это именно с ее подачи развилась эта идея, и было бы несправедливо об этом не упомянуть.

Как-то она сделала несколько фото нашей гостиной, несколько ракурсов с одной точки. И приклеила фото на отцовы очки. Проблема была только в том, что сквозь фото он не видел ничего. А, если сделать в них самые небольшие прорези – то видел слишком много, чтобы вся задумка оказала какой-нибудь эффект. Но как может несчастье маленькой девочки, и ее вера в чудо не найти отклик?! Как я уже говорила, в ту пору к нам приходило много людей. И чудо произошло.

Однажды на пороге появился человек. Он держал в руках коробку, в которой был прототип. Он объяснил, как провести настройки, чтобы входящее изображение обрабатывалось, и выводилось в виде интерьера дома, его неточной копии. Это было нужно для того, чтобы не потерять смысл самого изображения. Чтобы по дороге можно было идти, и видеть, где поворот, чтобы можно было не сталкиваться с прохожими, и даже пользоваться автобусом и такси. ...Вы чем-то озадачены?

– Эм... Как бы Вам объяснить?..

– Вы используете СОК по-другому.

– Эм, да... И мне не совсем понятно то, что Вы описываете. То есть понятно, но... По сути, человек получал перед глазами полнейшую фантасмагорию? Проход между диваном и кофейным столиком никак не закончится вот уже минут пять, в доме полно посторонних незнакомых людей, а гостиная, только ты успел в нее зайти, куда-то поехала?!.. Это же просто страшный сон наяву?

– Сон страшен тем, что ты не знаешь, что это – сон. Тут же все одновременно и нереально, чтобы не упасть в описанный Вами кошмар, и реально, чтобы уйти от кошмара, который вытворяет твоя психика. Компенсаторные функции, дуализм восприятия. Почему этот прибор и стал так популярен. И, как бы то ни было, в тот же вечер отец смог прогуляться со своей младшей дочерью. Она была в восторге.

– Глядя в небеса, как не улететь?

Крепче привязать к стопам мира твердь...

Тянет, тянет нерв, как водоворот.

Чтоб не глянуть вверх, я смотрю вперед.

Почему-то я вспомнил ее только сейчас. Это же ведь Вы об отце пели, верно?

– У Вас мелодичный голос. Я уже совсем не пою...

Забавно, как сильно на нас могут влиять люди, стоящие так далеко, и уходящие все дальше. Цеплять кончиком крыла – и оставлять борозды на всю жизнь. Несомненно, вся его жизнь, сколь законсервированной внутри самого него она ни была, влияла на всех нас больше, чем мы того хотели.

– Почему же? Мы с Вами вот уже несколько часов разговариваем. И, на мой взгляд, с голосом у Вас все в порядке...

– Голос рождается внутри. Работы только лишь голосовых связок тут мало. А внутри он уже давно замолк. Не сравнивайте то, что есть, с тем, что было. …Может, чаю?

– Не откажусь.

– Я привыкла к нему как раз с тех пор. В нашей семье наконец-то все начало налаживаться. Я много пела, сестра много училась, отец много работал – и гулял(!), мама наконец отпустила поводья. Каждый был доволен. Мы даже вечерами, по субботам, стали собираться вместе, как любая другая среднестатистическая семья. Не так, натужно, как это было в период добровольного заточения отца, отбывая повинность, от которой негде спрятаться. А радостно и непринужденно. Мы стремились друг к другу, искали друг у друга поддержки и давали ее.

Не подумайте, что отец тут резко изменился. Стал открытым, стал... отцом. Нет, он был все тем же, прежним, четко видящим лишь свои цели. Но... Это словно стало мягче, вызрело, сроднилось и сплелось со всеми нами, стало органичным. Если снег – пусть снег. Если дождь – пусть дождь. Иными словами, все мы просто повзрослели.

Это было самое счастливое время, которое мы провели вместе. И так было несколько лет. Считаю, что нам повезло, и мы даже не разучились его ценить.

***

– Но все заканчивается, да?

– Отец собирал залы. Не знаю, стыкуется ли у Вас то, что я отрицаю всякое наличие у него психических заболеваний, вроде шизофрении, и то, что, совсем неуютно чувствуя себя в толпе, перед аудиторией отец пасовать отказывался, и проводил чудеснейшие лекции. Его даже звали на телевидение вести научно-популярную программу, но, видать, съемочная группа больше походила на толпу, чем на слушателей, и отец наотрез отказался.

Он был прекрасным теоретиком, он легко поддерживал дискуссии, отлично оперировал научными данными, и делал из них иногда неожиданные выводы. Именно он заметил схожие нюансы в разных работах своих коллег, что позволило ему выявить новую частицу. И, если бы все осталось, как есть, ничего бы и не случилось.

Но, как и на орбите, его подвела практика.

Оптика, даже самая продвинутая, сдала свои позиции вслед за человеческим глазом. Заглянуть в мир много более высокой ступени детализации, чем клеточный уровень, в квантовый мир, долгое время казалось невозможным. Странным для меня образом, это не останавливало ход мысли, не прекращало эксперименты, и не стагнировало развитие. Но любопытство – это такая интересная вещь!.. Мне кажется, не будь изысканий, разработок, не будь научной надобности, квантоскоп все равно бы изобрели из простого любопытства. Это как мальчишка не может пройти мимо дырки в заборе. И неважно, что тот огораживает, пустырь, или старинный особняк. И, конечно, особое удовольствие – эту дырку проковырять самостоятельно. Так вот, пятнадцать лет назад мы проковыряли дырку в квантовый мир. Это Вы должны уже помнить.

– Да, но я в ту пору… предавал значение совсем другим вещам. Я, конечно, тщательно подготовился к нашему интервью, но вот на собственной шкуре тот момент как-то не прочувствовал. А ...ковырял, простите, Ваш отец?

– Нет, эта часть обошла его стороной. То есть, если открытие, приведшее его на орбиту, отец совершил самостоятельно, то тут это были труды совсем другого человека.

Презентация проходила в обширной аудитории, и все, что захватывал квантоскоп, выводилось на большой экран. То есть, отец даже не был первым, кто своими глазами заглянул за ту грань. Но уже тогда, видя картинку, его начало охватывать смутное беспокойство.

Вы, наверное, ждете, что я опять расскажу, какой резкий у него случился приступ, как его накрыло с головой и уволокло туда, откуда он не смог выбраться? Но нет, тут было не так.

Он даже подумывал отказаться от права самолично взглянуть в квантоскоп. Но это был своего рода обряд, инициация сопричастности к происходящему. Даже не приглашение войти в тот мир – приглашение тому миру присоединиться к нашему. Расширить границы, куда человечество смогло-таки уже запустить свои пальцы, от минусовой степени микрона до десятков сотен парсек.

Вам не кажется, что люди в своей массе похожи на паука? Паучок, такой маленький, такой неприметный, сидит аккуратной черной точечкой где-то на периферии зрения. Но его нити раскинуты уже повсюду, тянутся и вверх, и вниз, и опутывают уже не только физические тела, но затрагивают даже сознание и невещественные уровни событий. Мы сидим на своей, такой крошечной, планетке, о которой Вселенная вспоминает разве только в период весенней аллергии, но мы простерли наши пальцы везде. Везде прошлись, посмотрели. Где не смогли посмотреть – пощупали. Устремились в обратную сторону – но и там все то же самое. Нити, нити, нити. И все сходятся на нас. Нет, мы не центр вселенной, не центр мироздания, но мы делаем сами себя таковым.

Под пристальными взглядами коллег, отец и сам себя почувствовал в центре Вселенной. И все нити сошлись на нем, и они определяли его путь, толкали в единственном направлении – к квантоскопу. И он взглянул.

Еще выводимая на экран, картинка казалась ему знакомой. Нет, не по книгам, не по научным материалам – по воспоминаниям. Что-то, что давно было с ним, и никак не давало покоя. Но лишь соприкоснувшись с тем миром напрямую, увидев все собственными глазами, он снова ощутил все то же, что испытал в космосе – что падает в пустоту.

Наверное, его реакция и породила столько толков и непонимания. Он спокойно поднялся, кивнул присутствовавшим, и уступил место другому ученому. Да, его глаза были расширены, лицо было бледным, но так выглядело большинство из тех, кто заглянул за ту грань – потрясенно, ошеломленно, и без следа какого-то загара после долгого пребывания в кабинетах.

…А потом случилось… это.

– Вы везли его в тот день домой?

– Да. И, знаете, он не очень-то был этим доволен. Ведь он сначала позвонил сестре, но та оказалась занята. И его повезла я. Обычно он сам добирался домой из университета, если только кто-то из нас случайно не оказывался поблизости. И уже сам факт того, что он позвонил и сам попросил его подвезти, должен был нас насторожить.

– Но не насторожил?

– Внешне он был спокоен. Всю дорогу он молчал, на мой вопрос, как все прошло, как обычно, махнул рукой. Но дома тут же заперся в своей комнате. Вечером пришла мама, но и ей не удалось его выманить.

А отец, тем временем, вспоминал увиденную картину. Точнее – две: то, что он увидел, открыв люк на станции, и то, что предстало его глазам благодаря квантоскопу. И одна картинка все больше и больше смешивалась с другой. Наползала на нее, словно калька. Дублировала, вторила, отзывалась ассонансом. Вовне плыли планеты и звезды, рассыпанные редкой пылью после руки заботливой хозяйки. Глубоко внутри двигались частицы, обособленно, сами по себе, столь же редкие в своем измерении, как и их космические отражения. А между теми и другими царила абсолютная пустота.
Ничто ни с чем не связано, нигде не найти опоры, мы – прах, состоящий из праха. Как вообще возможна такая жизнь? Как при таких законах мироздания возможна мысль, и возможно тело? Ведь и то, и другое, по своей сути – ничто. Пустота, состоящая из пустоты и наполняющая пустоту.

Казалось, он рассыпается на глазах. И то, что отец в некоторые мгновения не видел то своих кончиков пальцев, то и почти всего своего отражения в зеркале, казалось ему уже вполне понятным и логичным. Ведь его – и нет. Ведь его не существует.
Ранее он ошибался. Он не ничтожен, не мал.

Он – это ничто. Пустота.

– Как думаете, ему было страшно?

– Мой отец не был героем. Он не бросился бы в огонь, чтобы спасти чью-то жизнь. Но он определенно был бесстрашным. По-своему, конечно. Как ребенок, просто не осознавая опасности. Так что – нет, не думаю.

Но что в итоге его сподвигло сделать то, что он сделал, для меня до сих пор остается загадкой. То ли он хотел прекратить весь тот круговорот, что творился в его голове, то ли он думал, что, раз он – ничто, то и пуля пролетит сквозь него, не задев, и просто хотел поставить эксперимент, не знаю. Но он приставил пистолет себе к виску и нажал на курок. Выстрел разбудил нас рано утром. …Ужасная предстала картина.

– Извините, не хотел такие воспоминания ворошить.

– К этому же все и шло, не так ли? Все это интервью?

– М-м-м, пожалуй. Мне это немного по–другому представлялось. Будь Ваш отец жив, он смог бы приоткрыть завесу над той ночью.

– Вы так думаете? Все же отец никогда не был из тех, с кем можно было поговорить по душам.

***

Она дождалась, пока машина отъедет. Стояла у окна, пока та вовсе не скрылась вдалеке. И лишь тогда она пошла в другую часть дома. Казалось, там царил прошлый век. Ни автоматических штор, подстроенных под ритм жизни обитателей, ни оповещателей, мелкая и простая техника на кухне, окна которой выходили в сад. Уютное гнездо, где могла бы жить обычная семья. Аккуратные цветочки на обоях стен переходили в стену живых цветов, простиравшихся за окном. У него женщина задержалась. Она и сама уже не помнила, когда обрела эту привычку – прежде чем выйти, нужно посмотреть, как дела снаружи. В саду мерно покачивался в кресле совсем старый человек. Дремал, стараясь уловить короткие лучи только проступившего через облака солнца. На морщинистом лице более плотной и четкой линией прорезывалась улыбка. Череп был почти совсем лыс, короткие редкие волосенки только подчеркивали свою уникальность, а не скрывали кожу. Чуть выше виска начинался шрам. Он змеился до самого затылка, и, не разглядев толком, его можно было принять за вторую, весьма кривую и горькую улыбку. Человек открыл глаза, когда женщина вышла в сад. Очки запотели, и он не сразу ее рассмотрел, хотя, конечно, бывать тут больше было некому. Уже зная, кто предстанет перед ним, он еще шире улыбнулся, и поторопился протереть стекла полой своей рубашки.

– Привет, доченька! У тебя сегодня были гости?

– Да, пап, они уже ушли. Надеюсь, больше они не вернутся.

– Эх, ты так редко выходишь, неужели тебе интересно со мной, стариком? Отец должен заботиться о дочери, а ты вот меня выхаживаешь, будто я сопливый младенец, - в его голосе послышалось не то ворчание, не то плаксивые нотки.

– Конечно я должна о тебе заботиться! Когда еще я смогла бы, вот так, провести время с отцом?

Хочешь, мы с тобой прогуляемся? Выйдем к берегу, ветер уже не такой сильный. Осенью у пруда, правда, может быть немного топко, но все равно красиво, и мы оденем резиновые сапоги.

Старик вздохнул. В его глазах что-то промелькнуло, и на этот раз он сумел зацепиться за эту мысль.

– Почему, когда я вижу тебя, мне кажется, что я упустил так много в своей жизни? – мысль облеклась в слова, у женщины чуть поджались плечи.

– Это только кажется, просто сон. Мы с тобой всегда были вдвоем, в саду.

– Давай тогда лучше тут посидим! Кому интересно, что́ там творится за пределами этого сада?

Женщина крепко обняла своего отца.